Космология Когтевранского Интроверта

Путь к Завтраку снова лежал мимо золоченой рамы портрета Дамблдора. Флориан, уже мысленно готовясь отбить очередную атаку дешевой философии, замер, увидев куда более занимательное зрелище. Напротив портрета, в нише, где обычно восседала каменная гаргулья номер три, царил беспорядок. Сама гаргулья теперь лежала на боку, ее гримаса вечного недовольства была обращена к потолку, а пыльный зад торчал в направлении прохода. Рядом, опираясь на свою знаменитую деревянную ногу, стоял профессор Онботл. Он не пытался поставить изваяние на место, а лишь внимательно изучал его, словно редкий биологический экспонат. — Шамиль, — произнес Онботл задумчиво, обращаясь к пустому, казалось бы, воздуху. — Ты как Ворчоцку перевернуть умудрился? У нее центр тяжести ниже плинтуса. Из воздуха прямо над головой тролля с хлопком материализовался Пивз. Он завис вниз головой, раскатисто хихикая. — А может, это она сама кувыркнулась от скуки? — дразнил он, кружа вокруг гаргульи. — Может, ей надоело сотни лет наблюдать, как когтевранцы пялятся в книжки, вместо того чтобы жить? Я бы на ее месте давно взбунтовался! Флориан, вопреки своему обыкновению, замедлил шаг. Эта картина была куда интереснее, чем предсказуемые нравоучения портрета. Онботл заметил его и кивнул с невозмутимым видом: — А, Вереск. Прекрасно, что ты здесь. Не хочешь помочь нам выдвинуть жизнеспособную теорию, почему гаргульи внезапно начинают падать? Или, может, у тебя есть данные о их миграционных путях? Флориан остановился, позволив себе легкую тень улыбки. — Наиболее вероятная гипотеза, профессор, заключается в том, что их переворачивают. При наличии достаточной приложенной силы и отсутствии совести. Пивз завизжал от восторга, кувыркнулся в воздухе и исчез с громким хлопком, от которого вздрогнули несколько портретов. Онботл хмыкнул, и его пепельное лицо дрогнуло в подобии улыбки. — Прямо в яблочко. Десять баллов Когтеврану за лаконичность и безупречную логику. Флориан кивнул и пошел дальше, оставив тролля размышлять над гаргульей. «Генри Онботл — это тот же Пивз, — промелькнула у него мысль, — только с полномочиями преподавателя». Мысль была на удивление спокойной. Библиотека стала его убежищем. Здесь царил тот самый порядок, где каждая книга знала свое место, а хаос был аккуратно расфасован по полкам и алфавиту. Флориан углубился в «Принципы причинности» — сложный трактат, который должен был заглушить навязчивый шепот мыслей об отказе Грейнджер, о задаче Долгова, о прямом взгляде карих глаз. Тонкие пальцы в профессорской мантии беззвучно извлекли книгу из его рук. Флориан вздрогнул, поднял голову и встретился с холодным, оценивающим взглядом Антона Долгова. — «Принципы причинности», — произнес профессор, листая страницы с видом знатока. — Смелый выбор. Хотя и несколько... наивный. — Профессор? — Флориан опешил. — Почему наивный? Долгов вернул книгу, и его пальцы, длинные и удивительно ловкие для такого крупного мужчины, на мгновение задержались на корешке. — Мир не любит принципы, — произнес он, и его голос стал тише, интимнее, будто он делился секретом, а не читал лекцию. — Он обожает сбои. Ошибки. Трещины. — Он повертел книгу в руках, не глядя на нее. — Большинство видит гладкий холст. Я же коллекционирую места, где торчат нитки, где угадывается грубый шов. Следы починки. — Вы... чините их? — предположил Флориан, чувствуя, как его собственный пульс учащается. Уголок рта Долгова дрогнул. — Я их нахожу. А потом смотрю, кто еще способен их увидеть. Таких обычно либо запирают, — он постучал пальцем по собственному виску, — либо они сами сбегают в тихие места. Вроде НИИЧАВО. — Он произнес аббревиатуру с легкой, почти ностальгической нежностью. — НИИЧАВО стал для меня вторым домом. Я до сих пор иногда делаю для них работу. Не из-за денег. Просто... иначе никто. А когда закончу здесь... — Он резко, почти с раздражением, махнул рукой, отсекая дальнейшие расспросы. — Вернусь домой. Флориан кивнул, понимающе. «Вернусь в НИИЧАВО», — подумал он. Логичное убежище для такого человека. Их уединение нарушил звонкий, назойливый голос, долетевший из-за соседнего стеллажа. Не узнать его было невозможно. — ...и я вам точно говорю, он тёмный! — вещала Полли Чапман своей неизменной свите. — Преподавал в Дурмстранге! Это вам не Хогвартс. Там на переменах в студентов тычут ледяными иглами, чтобы не расслаблялись! А вчера его видели выходящим из «Последнего Пристанища»! Представляете? Флориан слышал об этой пивнушке в Тоттенхеме. Магический притон, где обычный человек сойдёт с ума от одного лишь запаха. Говорили, туда можно было добраться только на «Летучем Голландце» — автобусе для контрабандистов и прочего отребья, чья конечная остановка была, по слухам, в самой Преисподней. Место, где торговали крадеными органами, ядами и артефактами, о которых брезгливо умолчит даже большинство книг в Запретной секции. — Сплошные шрамы, клыки и безумные глаза, — с наслаждением продолжала Чапман. — И он там свой! Я слышала, в прошлом году в Дурмстранге исчезли два студента после его лекций о тёмной материи! Долгов не шелохнулся, лишь бровь его едва заметно дрогнула. Он посмотрел на Флориана, и в его глазах мелькнула та самая усталая ирония. — Кажется, моя репутация предсказуемо пострадала от любви к хорошому элеминовскому элему, — произнес он тихо. — «Последнее Пристанище» варят его по старинному рецепту. Единственному в Британии. Иногда знание требует жертв. Он кивнул Флориану и растворился между стеллажами так же бесшумно, как и появился. Флориан остался один, но тишина библиотеки больше не казалась ему уютной. Она была полна шепотов, настоящих и воображаемых. Он закрыл книгу о причинности. Внезапно ему до тошноты захотелось чего-то простого, ясного и лишенного всякого подтекста. Ноги сами понесли его прочь от библиотеки, от башен Когтеврана, вниз, к земле. К теплицам и уютным, низким сводам, окружавшим гостиную Хаффлпаффа. Он застал Анну Рейвл на каменной скамье. Она что-то живо обсуждала с Зои, но увидев его, замолчала и удивленно подняла бровь. — Вереск? — позвала она. — Ты что, решил сменить факультет? Или у нас внеплановая проверка на профпригодность? Он подошел, чувствуя себя нелепо. — Нет. Я просто... шел мимо. — Врёшь, — беззлобно констатировала она. — От библиотеки сюда не «мимо», это целенаправленный марш-бросок. Что случилось? Грейнджер снова заставила переписывать конспекты по защите? — Нет. — Он сел на скамью рядом, смотря куда-то в сторону огородов, где мадам Спраут колдовала над какими-то особенно злобными на вид тыквами. — Просто подумал, что у вас тут... спокойнее. — Ага, пока Чапман не придет рассказывать, что мы все скоро передохнем от скуки, — фыркнула Зои, но Анна жестом остановила ее. — Игнорируй. У Чапман в голове ветер гуляет, а она ошибается, принимая это за собственное мнение. — Она внимательно посмотрела на Флориана. — Серьезно, что-то случилось? Он пожал плечами, снова пытаясь отгородиться. — Просто очередной день в Хогвартсе. Абсурд, сплетни и бюрократия. — Врёшь, — повторила она, и на этот раз в ее голосе прозвучала легкая настойчивость. — Тебя что-то задело. Долгов? Чапман? Или... письмо из дома? Он резко посмотрел на нее. Как она могла догадаться? — Почему ты так думаешь? — Потому что у тебя такое лицо, будто тебя заставили съесть лимон. И не первый раз. Обычно такое бывает после совиной почты. Он вздохнул, сдаваясь. Сопротивляться было бесполезно. — Мой отец... — он начал и запнулся, подбирая слова. — Он магловский военный. Капрал. И он… Пока я не уехал в Хогвартс он пытался сделать из меня «настоящего мужчину». Готовил к жизни. — Звучит угрожающе, — заметила Зои. — Это и было угрожающе, — горько усмехнулся Флориан. — Одно из его «мероприятий» — выживание в лесу. Мы ездили в лес, строили шалаши, ловили рыбу... Он говорил, что это закаляет характер. Он ждал насмешки или снисходительного сочувствия. В памяти всплыл сырой запах хвои Эппинг-Фореста, противный писк комаров у уха и тягостное чувство собственной неловкости, когда неуклюжие пальцы снова и снова роняли растопыренные ветки будущего шалаша. Но Анна просто кивнула. — Мой дядя тоже такой. Он считает, что если ты не можешь убить медведя голыми руками, то ты не мужчина. К счастью, он магл, так что мне это не грозит. — Она помолчала. — И что, помогло? Закалило? Флориан хотел сказать «да», отмахнуться, закрыться. Но посмотрел на нее и сказал правду: — Нет. Я ненавидел каждую минуту. Я вычислял траекторию полета комара, а не то, как его прихлопнуть. Я считал количество хвоинок на ветке, чтобы не слышать, как отец говорит мне, что я все делаю не так. — Врёшь, — сказала Анна, но на этот раз ее голос звучал мягко. — Ты не ненавидел. Ты просто был не там. Твой лес — вот он. — Она кивнула в сторону замка, на его высокие башни. — Там, в книгах, в звездах, в этих твоих сложных штуках. Не всем дано быть капралами. Кому-то нужно придумывать, куда этим капралам идти и зачем. Он смотрел на нее, и ком в горле, сжавшийся там с утра, начал понемногу рассасываться. Он хотел возразить, сказать что-то умное и саркастичное, но не стал. Пусть думает, что ему не всё равно. И, к своему удивлению, понял, что это даже... приятно. Они говорили еще немного — о задачах Долгова, о безумии Чапман, о том, что суп у пуффендуйцев сегодня был особенно вкусным. Флориан пару раз пытался увести разговор в привычное русло колких замечаний и отстранённого сарказма, возводя стены из умных слов. Но каждый раз Анна лишь смотрела на него с лёгкой усмешкой и качала головой. — Опять? — говорила она просто, и этого слова было достаточно, чтобы его защитные конструкции дали трещину. И, к собственному удивлению, он отступал, позволяя разговору течь дальше — туда, где было неловко, непривычно и... по-настоящему. Это было странно. Неловко. И... тепло. Возвращаясь в свою башню, Флориан чувствовал лёгкое, непривычное головокружение. Не от пуффендуйского печенья, которым его в итоге угостили в какой-то потаённой кладовке, а от странного ощущения, что привычные границы мира стали чуть более зыбкими. Ему даже не пришлось прилагать усилий, чтобы стать незаметным — он просто шёл, погружённый в свои мысли, и студенты расступались перед ним, как вода. Он подошёл к двери с позолоченным орлом и приготовился к привычному ритуалу. Но загадка, которую задал ему невозмутимый страж, была необычной: «Я — не полёт, но птицы мне завидуют. Я — не телепорт, но пространство мне послушно. Сожмутся стены, как декорации, Исчезнешь здесь — возникнешь там мгновенно. Мой принцип — «Д.В.Т.»: держись, в себя и толчок. Но ошибешься — жди беды, останешься наполовину. Что за сила, имя чье звучит как исчезновение?» Флориан на мгновение задумался. Это было просто. Слишком просто для Когтеврана. — Аппарация, — произнёс он. Дверь беззвучно отворилась, пропуская его внутрь. Гостиная Когтеврана встретила его уютным полумраком и тихим гулом разговоров. Кто-то обсуждал задачи Долгова, кто-то — скандал с Поттером и Малфоем. Флориан прошёл к своему любимому креслу у камина, которое, казалось, всегда ждало именно его, и раскрыл книгу, которую принёс из библиотеки: «Нумерологические парадоксы: теория переполнения». Страницы пахли пылью и древней магией. Он погрузился в чтение, отгораживаясь от внешнего мира. Его особенно заинтересовала глава о катастрофических последствиях магического переполнения — о моменте, когда счётчик заклинаний, магический потенциал или даже сама реальность, достигнув предельного значения, не останавливается, а сбрасывается к нулю. 999, казалось бы, предел… и вот уже 000. Не ноль, а именно 000 — дверь в ничто, в ошибку системы. Он читал о том, как подобная ошибка в древнем артефакте однажды обратила в пыль целый город, не уничтожив его, а словно бы «обнулив» — здания стояли нетронутыми, но в них не осталось ни души, ни памяти, ни даже намёка на жизнь. Это было не уничтожение, а стирание. Тишину гостиной разрезал голос орла, обращавшийся к новоприбывшему за дверью: — Что человек теряет навсегда и лишь единожды? Что, утратив, он ищет всю оставшуюся жизнь, даже сам того не сознавая? Флориан, не отрываясь от книги, машинально перебрал варианты. Невинность? Детство? Жизнь? Все было не то. Он поднял голову, чтобы получше расслышать. И услышал ответ. Его произнес низкий, усталый голос за дверью, и в этом одном слове звучала такая беспросветная, осевшая на дно тоска, что по спине Флориана пробежали мурашки. — Дом Дверь распахнулась. На пороге стоял профессор Долгов. Его высокую фигуру подсвечивал огонь в камине, отбрасывая длинные, неестественно резкие тени на стены, уставленные книгами. Он обвёл взглядом гостиную, и его глаза сразу же нашли Флориана. — Вереск. Идёмте, — его голос прозвучал не как приглашение, а как констатация факта. — Покажу кое-что интересное. Пока все спят. Флориан, не испытывая ни удивления, ни сопротивления, отложил книгу и поднялся. Он последовал за профессором обратно в коридор, который показался ему странно длинным и пустынным. Звуки гостиной стихли за их спинами, словно кто-то выключил звук. Они шли молча, их шаги отдавались эхом в каменных стенах. И тут из бокового прохода появилась Гермиона Грейнджер. Её лицо было напряжённым, а в руках она сжимала толстую папку с бумагами. — Антон, — её голос прозвучал резко, нарушая зыбкую тишину. — Я только что проверяла отчёты. Вы превысили лимит учебных часов на триста процентов! Семьдесят два часа! Это невозможно! Вы что, клонировали себя? Или заставляете студентов заниматься астрономией во сне? Долгов остановился и повернулся к ней. На его лице не было ни смущения, ни раздражения. — Просто эффективно использую ресурсы, Гермиона, — ответил он спокойно. — Время — понятие растяжимое. Особенно когда понимаешь его природу. — Природа времени не отменяет бюрократических норм! — парировала она, и её голос зазвенел от бессилия. — У меня тут целый раздел по вам! Форма 7-Г «Учёт аномальной академической активности»! Вы что, хотите вызвать переполнение в отчётности? — Переполнение — это всего лишь точка перехода, — мягко сказал Долгов. — Не конец, а начало нового цикла. Гермиона что-то ещё пробормотала про «нарушение всех мыслимых протоколов» и зашагала прочь, её каблуки отчаянно стучали по камням, но звук её шагов странно быстро затих, растворившись в тишине коридора. Долгов повернулся к Флориану. В его глазах вспыхнул тот самый холодный, изучающий огонёк. — Вы читали о переполнении? — спросил он, и Флориан кивнул. — Так вот. Смотрите. Профессор достал свою палочку. Он не произнёс никакого заклинания, а просто начертил ею в воздухе: 72. Цифры повисли в пространстве, светясь тусклым багровым светом. — Что, если нам надо больше часов? И мы будем не уменьшать, а увеличивать, — произнес Долгов. — Магический потенциал, время, сама реальность — всё имеет свой лимит. Но лимит — это иллюзия. Он дотронулся кончиком палочки до воображаемой цифры. Она дрогнула. — Всё, что для этого нужно — небольшой, точечный толчок. Аномалия. Ошибка в коде. Человек, который там, где его не должно быть. Он нажал. И цифры дрогнули, поплыли. 75… 76… 77… Счёт пошёл вверх, неестественно быстро, ускоряясь. 81… 82… Свет из багрового стал фиолетовым, затем почти чёрным. Флориан почувствовал, как воздух стал густым, тяжёлым, его начало давить в ушах. 89… 90… 91… — И вот он, момент истины, — голос Долгова прозвучал откуда-то издалека, хотя он стоял рядом. — Переход. Не смерть, а сброс. 98… 99… 00... Цифры взорвались вспышкой ослепительно-белого света, и на мгновение Флориан увидел не коридор, а бесконечную вереницу зеркал, в каждом из которых отражался он сам, но немного другой — в иных мантиях, с иным выражением лица, испуганный, потерянный. Но не просто ноль. Два нуля. Врата в ничто. И всё завертелось. Стены Хогвартса поплыли, как картинки на воде, закрутились в гигантскую воронку. Камни под ногами стали мягкими, податливыми. Флориан услышал не звук, а его полную противоположность — оглушительную тишину, которая вдавливала барабанные перепонки. Он увидел растерянное лицо Долгова. Долгов одними губами пробормотал: “Что за чертовщина… Я же уже много раз так делал”. Флориан увидел, как мимо него проносятся обрывки чужих жизней, крики, которые никто не слышит, вспышки зелёного света, смешанные с золотым сиянием, и сквозь это месиво пробивался леденящий душу, бездушный механический смех. Он пытался крикнуть, но не мог издать ни звука. Он пытался ухватиться за что-то, но его руки проходили сквозь расплывающиеся очертания профессора Долгова. Мир не уничтожался. Он обнулялся. Стирался и перезаписывался. И Флориан чувствовал, как его собственная сущность, его воспоминания, его «я» начинают истончаться, готовые отправиться в небытие, чтобы освободить место для кого-то другого. Для другой версии себя… ...а потом был только ужас, бесконечный и беззвучный.