Cold Mercy

Заброшенная школа пахла плесенью, старыми учебниками и чем-то сладковато-приторным — как переспелые фрукты, которые гниют в закрытой комнате. Дин включил фонарик, луч выхватил из темноты облупившиеся стены, сорванные с петель двери, груды мусора. — Жуткое место, — прошептал Сэм, держа наготове псалтырь и святую воду — на всякий случай. — Обычная заброшенная школа, — сказала Эйс. Она шла впереди, не пользуясь фонариком — её глаза, казалось, видели в темноте лучше, чем у них. — Не ной. — Я не ною, я констатирую. — Тихо, — оборвал их Дин. Они замерли. Где-то сверху, со второго этажа, донёсся звук — царапанье, как будто кто-то водил ногтями по стеклу. Оно нарастало, становилось громче, а потом резко оборвалось. — Зеркала, — сказала Эйс. — Они здесь. Они двинулись по лестнице наверх, стараясь ступать как можно тише. Ступени скрипели под ногами — старые, прогнившие. Дин молился, чтобы ни одна не проломилась. На втором этаже их встретил длинный коридор, в конце которого тускло мерцал какой-то свет. Не электрический — призрачно-белый, как лунный свет, проходящий сквозь матовое стекло. — Это бывший актовый зал, — сказал Сэм, заглядывая в расписание на стене. — Там раньше были танцы, спектакли... И зеркала. Большие, во всю стену. — Идеальное логово, — кивнула Эйс. Она достала нож — тот самый, с рунами. Дин вытащил свой «кольт», Сэм зарядил дробовик серебряной дробью. — По моему сигналу, — сказала Эйс. — Дин, ты идёшь первым. Ты будешь приманкой. — Приманкой? — Дин недовольно скривился. — Почему я? — Потому что ты громкий и привлекаешь внимание. Сущность клюнет на тебя быстрее, чем на меня или Сэма. — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент. Это тактика. Она подошла к двери актового зала, прислушалась. Тишина. Ни звука. Тогда она толкнула дверь. Зал оказался огромным. Когда-то здесь был паркет, теперь он вздыбился и сгнил. Вдоль стен стояли зеркала — большие, в рост человека, в тяжёлых деревянных рамах. Некоторые были разбиты, но большинство — целые. В них отражался призрачный свет, хотя источника света в зале не было. — Откуда свечение? — спросил Сэм шёпотом. — Изнутри, — ответила Эйс. — Они сами светятся. Дин медленно пошёл в центр зала, стараясь не смотреть в зеркала. Но краем глаза он всё равно видел — в каждом отражении стоял не он, а кто-то другой. Сгорбленная фигура в чёрном, с длинными пальцами, которые тянулись к нему из стекла. — Эйс... — позвал он, не оборачиваясь. — Вижу. Вдруг все зеркала разом вспыхнули белым светом. Дина ослепило на секунду, он выставил руку вперёд, пытаясь прицелиться, но не видел ничего. — Дин! — крикнул Сэм. А потом зеркала заговорили. — Дин Винчестер, — прошептало сразу несколько голосов — детских, старческих, женских, мужских. — Сын Мэри и Джона. Брат Сэмюэля. Носитель праведной крови. — Не называй моё имя, тварь! — Дин выстрелил в ближайшее зеркало. Оно разлетелось вдребезги, но голоса не смолкли. — Мы знаем все твои имена, — сказал самый громкий голос. — Мы знаем, как тебя звали вчера. Как назовут завтра. Имя — это нить. А мы перерезаем нити. Сэм открыл огонь по зеркалам справа. Эйс метнулась к левой стене, её нож вонзился в раму одного из зеркал, и оно треснуло, но не рассыпалось. — Это не помогает! — крикнула Эйс. — Они не от зеркал зависят! Из трещины в зеркале потянулась рука — длинная, серая, с неестественно тонкими пальцами. Она схватила Дину за плечо. Он дёрнулся, но пальцы впились в кожу, холодные, как лёд. — Отпусти! — зарычал он. — Твоё имя, — прошептала сущность прямо в ухо. — Отдай его мне. Ты всё равно его недостоин. Ты носишь его как чужой костюм. Дин Винчестер — это не ты. Это роль. Отдай. Дин почувствовал, как что-то внутри него начинает рассыпаться. Воспоминания — самые яркие: мать на кухне, улыбающаяся ему; отец, учащий стрелять; Сэм маленький, тянет его за руку. Всё это стало бледнеть, как старая фотография на солнце. — Нет... — прошептал он. — Дин! — крикнул Сэм, пытаясь подбежать, но его остановила другая сущность, вылезшая из зеркала слева. Эйс увидела, что происходит. Дин бледнеет, его глаза становятся пустыми, как у тех детей — ничего, кроме пустоты. Она бросилась к нему, но на пути встало зеркало. В нём отражалась она сама — но другая. Девочка лет четырнадцати, в грязной одежде, с заплаканным лицом. Девочка, которую она давно похоронила. — Лилит Ван Хельсинг, — сказало зеркало её голосом, но молодым, испуганным. — Помнишь меня? Помнишь, как мама называла тебя? «Моя маленькая убийца». А папа? «Оружие». Никто не называл тебя по имени, Лилит. Никто. — Заткнись, — прошептала Эйс. — Отдай своё имя. Всё равно его никто не помнит. Даже ты сама забыла, кто ты. Отдай, и станешь свободной. Никаких воспоминаний о ритуале. Никакой боли. Эйс замерла. Рука с ножом опустилась. Дин, шатаясь, обернулся и увидел её — стоящую перед зеркалом с пустым взглядом. Она смотрела на своё отражение, и отражение улыбалось ей. Молодая Лилит тянула к ней руки. — Эйс! — крикнул Дин, но голос сорвался. Она не слышала. Тогда он собрал последние силы. Воспоминания утекали, как вода сквозь пальцы, но одно оставалось — самое важное. Не мать. Не отца. Не Сэма. Он вспомнил, как она прошептала своё имя у дома Бобби. «Лилит». — Лилит! — закричал Дин изо всех сил. — Лилит, вернись! Она дёрнулась. Её глаза расширились. — Лилит, это я, Дин! Ты меня слышишь? Не смотри в зеркало! Смотри на меня! Эйс медленно, очень медленно повернула голову. В её глазах плескалась растерянность — первый раз Дин видел у неё это выражение. Не страх. Не боль. Растерянность. Как будто она не понимала, где находится и кто она. — Дин? — спросила она чужим голосом. — Да. Я здесь. Ты здесь. Твоё имя — Лилит. Но ты предпочитаешь Эйс. Ты — охотница. Ты убила шестерых вервольфов и семерых левиафанов. Ты не пустая. Ты слышишь? Она сглотнула. Её пальцы сжали нож. — Я... я помню. Зеркало позади неё взвыло — нечеловеческим, тоскливым воем. Сущность поняла, что добыча ускользает. — Уходим! — крикнул Сэм, отстреливаясь от своей твари. — Дин, тащи её! Дин схватил Эйс за руку — холодную, как лёд — и потащил к выходу. Она не сопротивлялась, но и не помогала. Сэм прикрывал их, стреляя по зеркалам. Они выбежали из школы, не останавливаясь, и рухнули на траву у крыльца, тяжело дыша. Дождь всё ещё моросил, смывая с них пот и страх. Эйс лежала на спине, глядя в серое небо. Её грудь вздымалась — быстро, неровно. Дин никогда не видел её такой. Она всегда была спокойна, как удав. А сейчас... — Ты как? — спросил он, садясь рядом. — Я... не знаю, — ответила она. — Они чуть не забрали моё имя. — Но не забрали. — Ты назвал меня Лилит. — Ты сама назвалась у Бобби. — Я не хотела, чтобы ты знал. — А я узнал. И что? Эйс повернула голову к нему. В её глазах больше не было льда — там была вода. Жидкая, подвижная, готовая пролиться. — Никто не называл меня так десять лет, — сказала она тихо. — После ритуала я запретила себе это имя. Лилит умерла. Осталась Эйс. — Лилит не умерла, — сказал Дин. — Она просто спряталась очень глубоко. Но я её видел. В твоих глазах, когда ты смотрела на того вервольфа. И сейчас. Она отвернулась. — Не говори так. — Почему? — Потому что если Лилит жива, значит, я могу... — она запнулась. — Я могу чувствовать. А это больно. Дин не нашёлся, что ответить. Он просто сел рядом с ней на мокрую траву и положил руку ей на плечо. Она не сбросила. Сэм стоял в отдалении, делая вид, что проверяет оружие. — Завтра вернёмся, — сказал Дин. — С другим планом. — Завтра, — повторила Эйс. — Но теперь они знают наши имена. — Зато мы знаем их слабость. — Какую? Дин усмехнулся. — Им нужны наши имена, чтобы украсть. А если мы не будем их бояться — они бессильны. Эйс медленно села. — Откуда ты знаешь? — Меня почти съели, — сказал Дин. — Я почувствовал, как мои воспоминания уходят. И единственное, что их остановило — когда я перестал бояться. Когда я назвал тебя. Она посмотрела на него долгим взглядом. — Ты рисковал собой... ради меня? — Я рисковал собой ради напарницы, — поправил Дин. — Не воображай. Но в его голосе не было прежней насмешки. И Эйс это заметила. Она не сказала спасибо. Не улыбнулась. Но когда они вернулись в мотель, она впервые за всю ночь легла на кровать — и уснула. Не на стуле. Не с ножом в руке. Просто уснула, свернувшись калачиком, как ребёнок. Дин накрыл её своим одеялом и долго сидел на краю кровати, глядя на её лицо — расслабленное, почти мирное. — Спи, Лилит, — прошептал он. Она не проснулась. Но уголок её губ чуть дрогнул.