Smalltown Boy

Подвал дома Уилеров окончательно перестал быть штабом "Партии". Теперь это было местом добровольного изгнания, герметичным коконом, где Майк Уилер учился дышать в разреженном воздухе одиночества. Здесь, внизу, время не текло по прямой, оно сворачивалось кольцами, как змея, заставляя его снова и снова проживать моменты, которые он должен был оставить в прошлом. Среди бетонных стен и запаха старой мебели, Майк Уилер проводил свои вечера, стараясь не слышать приглушенного гула телевизора из гостиной наверху. Там жили тени его родителей: призраки нормальности, которые верили, что их сын просто "взрослеет" и "ищет себя". Они не знали, что Майк уже давно нашел себя, и эта находка пугала его до дрожи в коленях. Он щелкнул тумблером кассетника, и по его комнате поплыла "Sunsetz" - Cigarettes After Sex. Эта музыка была похожа на густой сигаретный дым. Она обволакивала, лишала четкости границ и заставляла чувствовать себя так, будто ты тонешь в теплой воде, не имея ни желания, ни сил выплыть. Уилл уехал. Снова. На этот раз это был не побег от монстров, а закономерный уход во взрослую жизнь. Художественный колледж, другие города, новые лица. Но для Майка это ощущалось как ампутация. Он привык быть "сердцем" их группы, но теперь понимал, что его собственное сердце уехало вместе с Уиллом в потрепанном рюкзаке, набитом красками и эскизами. Взгляд Майка, как по сигналу, переместился на стену. Там висела картина. Майк редко подходил к ней вплотную. Ему казалось, что холст излучает тепло, которое он не в силах вынести. Он помнил тот день в фургоне так отчетливо, будто это было вечным "сейчас". Жара, запах пыли и пота, и ложь Уилла, которая тогда казалась Майку единственным спасательным кругом. Уилл сказал, что картину попросила нарисовать Оди. Уилл сказал, что это она считает Майка сердцем компании. Но Майк не был дураком. Он видел, как дрожали руки Уилла, когда тот разворачивал холст. Он видел ту мольбу в его глазах, которую не смогла скрыть никакая фальшивая история. Тогда Майк хотел в это верить. Ему было удобно верить, что это Оди считает его "сердцем", что это она нуждается в нем так отчаянно. Но за прошедшие месяцы ложь осыпалась, как сухая штукатурка. Майк смотрел на рыцаря на картине, на его герб в виде сердца, на его преданную позу, и видел в этом не просто подарок. Это была исповедь. Уилл Байерс любил его. Это знание пульсировало в висках Майка, как невылеченная мигрень. И что еще страшнее - Майк понимал, что эта любовь не была безответной. Она была взаимной, но запертой под таким количеством слоев отрицания, страха и общественной "нормы", что пробиться к ней казалось невозможным. Он подошел к стене и коснулся края холста. Его собственные руки: узловатые, с выступающими венами, казались ему чужими. Он рассматривал свои ладони, думая, как руки Уилла держали кисть. Тонкие пальцы, вечно испачканные в грифеле или угле. Майк ловил себя на том, что закрывает глаза и пытается воскресить в памяти ощущение случайного касания их коленей в фургоне. От этих мыслей становилось трудно дышать. Внутри Майка шла война. Одна его часть - та, что была воспитана Тедом Уилером и средней школой Хоукинса, твердила, что это болезнь. Что он должен найти себе "нормальное" занятие, пойти на свидание с какой-нибудь девушкой из класса, перестать слушать эту странную, депрессивную музыку и ждать звонков от парня. Но другая часть, та, что родилась в подземельях и выжила в битвах с Изнанкой, знала правду. Эта часть Майка жаждала близости. Не той, что была у них с Оди. Понятной, социально одобряемой, но какой-то картонной. Он хотел той близости, которая была у них с Уиллом: когда слова не нужны, когда один взгляд заменяет часы разговоров. Но кем он был? Парень из пригорода, который должен был влюбиться в соседскую девчонку и прожить скучную, понятную жизнь. Но вместо этого он сидел здесь, в темноте, и вспоминал, как пахнут волосы Уилла: карандашной стружкой и дождем. Это чувство было неправильным. Оно было "болезнью", о которой шептались в школьных коридорах, оно было тем, что заставляло его отца брезгливо морщиться при виде определенных новостей по ТВ. Он ненавидел себя за эту слабость. За то, как он задерживал дыхание, когда слышал голос Уилла в телефонной трубке. За то, как он анализировал каждое "как дела?", пытаясь найти в нем скрытый подтекст. Это был кризис, который не имел названия, но имел вкус разочарования и дешевого табака. Майк вышел на крыльцо. Небо над Хоукинсом было тяжелым, предвещающим грозу. Город казался клеткой. Он шел по тротуару, и ритм его шагов совпадал с какой-то внутренней, надрывной мелодией. Он представлял, каково это, быть "героем", как на картине. Но герои не прячутся в подвалах. Герои не боятся собственного отражения в зеркале. Он вспоминал их прошлое. Как они играли в подвале, как прятались от мира. Тогда всё было проще. Тогда любовь не требовала определений, она была естественной, как дыхание. Почему теперь всё стало так сложно? Почему общество, религия, сама архитектура этого маленького городка требовали от него быть кем-то другим? Он представлял, как однажды, может быть, через месяц, может, через год - он увидит Уилла. Он представил, как они будут стоять в свете старого фонаря, и придет время для того самого разговора, которого он так боялся, он не казался ему освобождением, он казался ему прыжком со скалы без страховки. - Ты чертов идиот, Майк Уилер, — прошептал он в пустоту. Он вернулся в подвал, когда начался дождь. Крупные капли барабанили по стеклу маленького окошка под потолком. Майк лег на диван, глядя в темноту. Его мысли невольно возвращались к теме телесности. Он был совершенно неопытен. Мысли о сексе, о руках, о губах вызывали у него смесь дикого любопытства и ледяного ужаса. Он представлял Уилла. Его шею, ключицы, мягкость его кожи. Это было похоже на "грязный разговор" с самим собой. Запретные фантазии, которые он обрывал на полуслове, чувствуя, как краснеют уши. Ему хотелось нежности. Ему хотелось, чтобы кто-то коснулся его так, будто он представляет ценность не как лидер, а как он сам. Как Майк. - Еще один раз, — прошептал он, имея в виду встречу. - Еще хотя бы один раз увидеть тебя. Он знал, что когда они встретятся летом, всё изменится. Тишина подвала больше не сможет его защищать. Ему придется либо признать правду картины, либо окончательно превратиться в тень своего отца, живущую в мире, где цвета выцвели до серого. Он рассуждал о том, как несправедливо устроено время. В детстве они были единым, Майк и Уилл. Теперь же между ними пролегла пропасть из недосказанности и социального страха. Майк до боли в челюсти сжимал зубы, думая о том, что Уилл там, в большом городе, может найти кого-то... другого. Кого-то, кто не будет бояться взять его за руку в кинотеатре. Кого-то, кто не будет прятаться в подвале. От этой мысли в груди вскипала черная, удушливая ревность, смешанная с жгучим презрением к самому себе. Майк заставил себя подняться. Колени хрустнули в тишине, которая теперь казалась не пустой, а выжидающей. Он подошел к маленькому зеркалу, висящему рядом с лестницей, и вгляделся в свое отражение. Бледное лицо, темные круги под глазами и этот лихорадочный блеск: так выглядят люди, у которых внутри горит пожар, а снаружи - ледяная корка приличий. Он ненавидел то, как сильно его жизнь начала зависеть от почтового ящика и редких гудков межгорода. Это был своего рода кризис: он больше не принадлежал себе. Майк Уилер, когда-то самоуверенный лидер, теперь был лишь тенью, привязанной невидимой нитью к парню, который рисовал лучше, чем дышал. Майк сел за стол, заваленный старыми тетрадями. Его пальцы машинально потянулись к чистому листу. Он хотел написать Уиллу. Не очередное "у нас всё ок, Дастин купил новую антенну", а что-то настоящее. Что-то, что соответствовало бы темпу песен, которые крутились в его голове. Чувственным, надрывным, честным до бесстыдства. Он представлял их встречу на вокзале. Летнее марево, запах плавящегося асфальта и Уилл, выходящий из автобуса. Майк в деталях прокручивал этот сценарий: как он сделает шаг навстречу, как его рука, эта вечно дрожащая, не знающая покоя рука, наконец найдет опору на плече Уилла. Лето приближалось. Майк чувствовал его приближение каждой клеткой своего тела, как предчувствие грозы, которая либо очистит воздух, либо сожжет его дом до основания. И он был готов сгореть. Главное, чтобы Уилл был рядом, чтобы держать его за руку, когда пламя коснется кожи.