Кофе для Плисецкого

– Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! – Юра яростно пинал лёд у самого бортика. – Юра, успокойся! – Яков смотрел разочарованно. Да знаю я, знаю, позорище. Не могу докрутить этот дурацкий квадаксель. Можно было бы так и не смотреть. – Хватит на сегодня. – Я могу ещё. – Я знаю. Но на сегодня хватит. Иди отдохни, чтоб я тебя тут не видел. Юра перестал пинать лёд и пошёл в сторону калитки. По пути столкнулся взглядом с Никифоровым, тот улыбнулся и помахал ему рукой. «Иди нахуй» – подумал Юра. Тебя ещё тут не хватало. Ты тоже не можешь сделать четверной аксель. А я могу. И сделаю. Витя готовился тут к своему ледовому шоу. Выебонщик, ни на что больше и не способен. А Юра способен. И он всем им это докажет, когда прыгнет чистый квадаксель. И все заткнутся. И не будут говорить, что это всё блажь, и Юра может победить и без этого. Конечно может. Юра всё может. И аксель сможет. «А через два дня финальная репетиция этого самого шоу, – вдруг всплыло в голове. – И я там участвую. Потому что Никифоров умеет убеждать. И деньги неплохие». Спонсоры любят Виктора, вот и закидывают его пачками денег. Юра представил, как пачка долларов влетает Виктору в лицо и выбивает тому зуб. Усмехнулся. Так ему и надо. Вот только Виктору уже не нужно прыгать четверные, чтобы оставаться на вершине. У него есть шоу, спонсоры, фанаты. А у Юры есть только лёд. А в спину дышат юниоры, которые готовы прыгать любые четверные, лишь бы сместить Плисецкого с пьедестала. Юра не молодеет, ему уже не пятнадцать. Он уже прошёл скачок роста и прыгать так же высоко, как и раньше, становилось труднее. «Надо меньше жрать» – подумал Юра, заходя в раздевалку. Хотя он и так уже почти ничего не жрал. Побеждать хотелось больше, чем есть. Яков в последнее время подозрительно на него смотрел и спрашивал, всё ли у Юры в порядке. У него всё охуенно. Он – чемпион. Правда, в последнее время частенько темнело в глазах, но надо просто меньше в инстаграме сидеть. Да, нужно меньше есть и больше тренироваться. Тогда всё станет заебись, и Юра прыгнет-таки этот аксель и всем покажет, чего он достоин. Юра решил, что сегодня он заслужил кофе. Благо, недалеко от ледового было несколько кофеен. Он вышел на улицу, вдыхая горячий воздух. Июль в этом году выдался жаркий, как будто и не в Питере живёт. Интересно, как там погода в Москве? Нужно будет позвонить дедушке, узнать. Съездить бы домой на пару дней, побыть с дедушкой, нагладить как следует Потю. Можно договориться с Яковом, а тренироваться можно и в Москве, там у него есть знакомый тренер. Надо будет подумать об этом ещё. Народу на улице было больше, чем обычно. Наверно, туристы. Кто бы ещё в будний день так фривольно гулял. Приехали посмотреть на хвалёный Питер. Юра и сам чувствовал себя туристом. Питер так и не стал для него родным городом. Виктор постоянно говорит о том, как в поездках скучает по крикам чаек и морскому воздуху. Юра не скучал. Санкт-Петербург бесил его своей непостоянностью погоды. Он никогда не угадывал с прикидом, даже если смотрел прогноз погоды. В конце концов Юра забил и большую часть года ходил в штанах, футболке и толстовке. Если жарко, толстовку можно и снять. Если холодно – а в Питере часто было холодно – надеть. В груди сжался тугой холодный комок, в носу противно защипало. Москва. Дедушка и Потя сидят в обнимку на продавленном диване, а Юрка лежит, свесив ноги через подлокотник и уложив голову деду на колени. В закатных лучах солнца пылинки и кошачья шерсть кружатся невесомыми золотыми мотыльками. Юра рассказывает про тренировки, про поездки по другим странам, о том, как все его бесят. Дедушка говорит, что на даче красиво зацвела вишня, «хоть бы съездил, посмотрел, Юрочка». В их небольшой квартире со старым ремонтом и местами отошедшими обоями было на удивление тепло и уютно. Будто время застыло. Юра ни раз пытался уговорить деда на ремонт, посылал деньги, но Николай Степанович отмахивался и говорил, что его всё устраивает. И вообще, пусть Юрочка лучше себе что-нибудь купит. Или отложит. Всё-таки карьера фигуриста не вечна. А интерьер в квартире был ещё бабушкин. Юра знал её только по фотографиями и немногочисленным дедушкиным историям. Деда каждый раз грустил, вспоминая её, и Юра не настаивал и старался лишний раз не спрашивать. Как и о матери с её хахалем. Ему и дедушки было достаточно. Юра вздохнул и представил дедушкины пирожки – горячие, с хрустящей корочкой. В Питере Юра ел противную рыбу с овощами на пару. Потому что надо. Потому что вес. Потому что юниоры дышат в спину, а Витя смотрит сверху вниз со своим «ты справишься, Юра». Но Юра не справлялся. И вот теперь он стоял на жаркой улице, а в груди растекался ледяной ком тоски по тому, что было таким простым и понятным. Когда он был просто Юрочкой, а не «Юрием Плисецким». Надо всё-таки съездить к деду. Соскучился. Плисецкий дошёл до кофейни «The Best Coffee». Ага, как же, бэст. Сейчас заценим, бэст тут или не бэст. Юра открыл дверь, над головой тихо звякнул колокольчик. Даже почти не противно. В нос ударил терпкий запах свежего кофе. Людей внутри не было. Вот вам и бэст кофе. Ну и ладно, кофе везде одинаковый, идти в другое место всё равно не хотелось. – Добрый день! – раздался голос со стороны барной стойки. Юра глянул. На баре стоял нерусский молодой парень. И весь в чёрном. Как на траур. Даже фартук чёрный. – Ага. Кофе. Чёрные глаза смотрели прямо на него и чего-то ждали. На смуглом лице не было никаких эмоций. – Алё, приём! Кофе сделай мне, – повторил Юра недовольно. – Понаберут узбеков, не понимают ни черта. – Я казах, – спокойно сказал узбек. – Чё? – Какой кофе вы будете? Американо? Кофе без молока пьют только всякие сраные эстеты, типа Вити-хуити. А Юра не эстет и пить горькую гадость типа американо или, не дай бог, эспрессо всегда отказывался. А вот с молоком вкусно. А с сиропом ещё вкуснее. Но сиропа Юра не заслужил, плохо прыгал сегодня. – Латте, – буркнул Юра. Немного подумал и добавил, – без всего. Работник коротко кивнул, начал вбивать что-то в экран кассы. Наверно пишет, какой Юра уебок. На чёрном фартуке, оказывается, был серый матовый бейджик. «Отабек». Ну видно, что не Иван. Кто вообще додумался прилепить серый бейдж на чёрный фартук, Отабек? – Здесь или с собой? – С собой. – Юре как-то не улыбалось сидеть одному в кофейне. Казах Отабек будет на него пялиться и думать, что он лох, заказал кофе без всего и даже пирожное не взял. А пирожные вкусно выглядели. Но Юра не заслужил, их потом так долго отрабатывать, что проще не есть. – Сколько калорий в вашем латте? Бариста поднял глаза от кассы, сказал, что не знает. В среднем сто двадцать. – А кто знает? Я что ли? Ты же готовишь, посчитать не можешь? Нахера мне средние значения, когда я буду пить не «средний кофе по больнице», а вполне себе конкретный? – Отабек всё так же смотрел на него с каменным лицом. Как будто не понимал, что Юра не может себе позволить лишние калории. Ну и пошёл нахуй. – Ладно. Пофиг. Готовь уже. Отабек кивнул, назвал сумму, Юра пикнул картой. Бариста опять кивнул, протянул чек и отвернулся к кофе-машине. Колокольчик снова звякнул, вошла женщина с мелким пацаном. Отабек поздоровался. Вежливый дохуя, давай уже мой кофе. Пацан сразу уткнулся в витрину со сладким и начал упрашивать маму купить. «Скажи нет», – подумал Юра, – «раз мне нельзя, то никому нельзя». Но оказалось, что пацану можно. Ну и пошли нахуй, бесите. Юра отвернулся от малышни и оглянулся. А интерьер тут миленький. Уютный. Можно было бы и посидеть, если бы казах-узбек Отабек не пялился на него, как на лоха. Он, конечно, ещё этого не делал, но Юра не хотел рисковать. Даже несколько ваз стоят с живыми цветами, прикольно. Аллергикам тоже, наверно, прикольно. За спиной шумела кофе-машина, ещё сильнее запахло кофе. Сквозь окно проник луч солнца и лёг Юре прямо на лицо. Он зажмурился, но тепло и свет всё равно пробивались сквозь веки. Приятно. Сейчас ещё кофе выпьет и будет вообще отлично. – Ваш латте, – сказал со спины Отабек и поставил стаканчик на прилавок. – Ага, спасибо, – Юра повернулся и потянулся к стаканчику. Так. Стоп. Снял крышку. – А почему горячий? Отабек посмотрел на него слегка растерянно: – Вы заказали латте. Не говорили про лёд. – Какой дебил будет пить горячий кофе в такую жару? – Переделать? – бариста вернулся к своему стандартному каменному лицу. – Да уже не надо, вдруг станет ещё хуже, – Плисецкий с раздражением взял стаканчик с горячим кофе и резко развернулся. Нога упёрлась во что-то и сила притяжения настойчиво потянула Юру вперёд. Вот он летит, с трудом пытается удержать равновесие, но ноги путаются, руку резко обжигает горячим напитком, он разжимает её, стаканчик летит на пол и содержимое растекается по полу, попадая каплями на леопардовые кеды. А Юра, который мог держать равновесие во время сложнейших элементов на льду, падает чуть ли не на ровном месте. Отчего-то становится до боли обидно. – Витя! Не бросайся людям под ноги! – взвизгивает женщина. Её голос режет нервы Юры, и они рвутся, словно струны. Больно. Так больно. – Как ты? Не ударился? Не обжёгся? – тараторила мать. Потом резко обернулась на Юру, – Простите нас, ради бога! Вы-то сами в порядке? Юра пытается подняться с пола и смотрит на свою руку. Она вся красная. Пиздец. Нахуя вообще делать латте настолько горячим? Где-то в ногах начинает плакать тот самый пацан Витя. Правильно говорят, что нормального человека Виктором не назовут. Говорил так в основном сам Юра, но всё равно. За спиной вдруг оказался бариста и, подхватив его за плечи, помог подняться на ноги. Аккуратно взял Юру за руку, хмуро посмотрел и прошептал: «Постойте тут, сейчас принесу лёд.». – Не трогай меня! – Плисецкий пихнул Отабека в грудь. Бариста, скорее от неожиданности, чем от Юриной силы, отошёл на шаг. Ладонь сразу же обожгло, в глазах на мгновение потемнело. Блять. Сходил за кофе, называется. Он не заслуживает даже кофе. Поэтому и происходит всякое дерьмо. Потому что Юра не заслужил вообще ничего хорошего. К чёрту. К чёрту всё это. Плисецкий схватил с пола упавшую сумку, и рука снова вспыхнула – нежная кожа натянулась, боль табуном мурашек прокатилась до самого локтя. Он тяжело выдохнул и рванул к выходу. На пути стоял небольшой столик с вазой. Юра спокойно могу бы её обойти. Но, повинуясь раздражению, даже не попытался этого сделать. Сумка врезалась в стол, ваза покачалась, как будто раздумывая, и полетела на пол. Уши пронзил острый звон стекла. Затем тихий звон дверного колокольчика. Вот и всё. К чёрту. И латте, и эту кофейню, и всех Викторов на свете. К чёрту.