Todavía amo / Все еще люблю

Ракель тихо закрыла за собой дверь, сбросила туфли и на мгновение прислонилась к стене прихожей. В квартире царила уютная тишина, нарушаемая лишь приглушёнными звуками телевизора из гостиной. Она глубоко вздохнула, пытаясь сбросить с себя груз напряжённого дня. На работе был настоящий аврал — очередное сложное дело с захватом заложников, бесконечные переговоры, анализ психологического портрета преступника, отчёты… Она задержалась допоздна, едва успев завершить все формальности перед уходом. Сняв пиджак, Ракель прошла в гостиную. Альберто полулежал на диване, укутанный в тёплое одеяло, с кружкой чая на подлокотнике. На экране шла какая‑то мелодрама — он даже не заметил её прихода, настолько погрузился в сюжет. — Ты ещё не спишь? — тихо спросила она, опускаясь рядом. Альберто вздрогнул, повернулся к ней с улыбкой: — А, ты уже дома? Я ждал тебя, но… — он кивнул на экран, — эта история оказалась неожиданно захватывающей. Ракель устало улыбнулась, прижалась к его плечу. Тепло одеяла и близость мужа мгновенно расслабили её. — Как дочка? — спросила она, глядя на закрытую дверь детской. — Давно спит. Устроилась с книжкой и уснула прямо на ней. Я перенёс её в кровать. Они помолчали. Ракель потянулась за чаем, сделала глоток — ещё тёплый, с лимоном, как она любит. — Опять задержалась? — мягко спросил Альберто, обнимая её за плечи. — Да. Дело оказалось сложнее, чем думали. Пришлось дорабатывать детали до последнего. Он понимающе кивнул. За годы брака он привык к её ненормированному графику, к внезапным вызовам, к тому, что иногда она возвращалась домой с потухшим взглядом и дрожащими руками. Я сам был копом. Но он также знал, как важно ей чувствовать его поддержку. Ракель положила голову на его плечо, закрыла глаза. — Иногда мне кажется, что я разрываюсь между двумя мирами, — тихо сказала она. — Там, на работе, я — старший инспектор, человек, который должен оставаться хладнокровным, принимать решения, от которых зависят жизни. А здесь… здесь я просто жена и мама. И это так… по‑другому. — Но это и есть ты, — ответил Альберто, поглаживая её руку. — Вся целиком. И оба эти мира важны. Она вздохнула: — Просто иногда я боюсь, что один из них начнёт проигрывать. Что я не смогу быть достаточно хороша и там, и здесь. — Ты уже достаточно хороша, — уверенно сказал он. — Ты делаешь всё, что можешь. И этого достаточно. Ракель улыбнулась, чуть приподняв голову: — Знаешь, иногда мне нужно просто услышать это от тебя. Чтобы снова поверить. — Тогда я буду повторять это каждый день, — улыбнулся он. — Потому что это правда. Они сидели, обнявшись, наблюдая за тем, как на экране герои мелодрамы переживают свои драмы. Но в этой комнате царила другая атмосфера — тихая, тёплая, наполненная взаимным пониманием и поддержкой. — Пойдём спать? — наконец предложил Альберто. — Завтра у нас выходной, можно никуда не спешить. — С удовольствием, — согласилась Ракель. — Только проверю дочку. Она встала, на цыпочках подошла к двери детской, приоткрыла её и заглянула внутрь. Дочь мирно спала, свернувшись калачиком, одна рука под подушкой, другая — на любимой мягкой игрушке. Ракель улыбнулась, поправила одеяло и тихо вышла. Вернувшись в гостиную, она взяла мужа за руку: — Спасибо, что ты есть. — Я всегда буду здесь, — ответил он, целуя её в макушку. — Пойдём отдыхать. И они вместе направились в спальню, оставляя за собой тихий свет ночника и приглушённые звуки телевизора — символы их обычного, но такого дорогого им домашнего уюта. __________________________________ Вечер следующего дня выдался тихим и дождливым. Маркина сидел в инвалидном кресле у окна, наблюдая, как капли стекают по стеклу, рисуя причудливые узоры. Завтра — последний предоперационный осмотр, а послезавтра его жизнь может измениться навсегда. Мысли то и дело возвращались к предстоящему вмешательству, но он старался отвлечься, листая книгу. В прихожей раздался звонок. Андрес, только что вернувшийся домой после очередного круга беготни по больницам, пошёл открывать. Через минуту до Серхио донеслись приглушённые голоса — незнакомый женский и детский. Мужчина вернулся в гостиную не один. За ним стояла стройная женщина с яркими рыжими волосами, собранными в небрежный хвост. Рядом — мальчик лет десяти с такими же огненными вихрами и внимательными карими глазами. — Братец, это Алисия, — голос Андреса звучал непривычно напряжённо. — А это Рафаэль. Мой сын. Тишина повисла в комнате, словно тяжёлая штора, отрезавшая привычный мир от того, что происходило сейчас. Серхио почувствовал, как похолодели пальцы, сжимавшие подлокотники кресла. Они расположились в гостиной. Рафаэль присел на край дивана, с любопытством разглядывая фотографии на стенах. Алисия глубоко вздохнула, будто собираясь с силами. — Мы встретились одиннадцать лет назад в Барселоне. Ты тогда был в командировке, я работала в баре твоего отеля. Помнишь тот вечер в баре «Эль‑Соль»? Он медленно кивнул. Конечно, он помнил. Случайная встреча, несколько бокалов вина, прогулка по набережной, ночь в маленьком отеле у порта. Утром — торопливые прощания, обещания «как‑нибудь встретиться снова», которым обоим было ясно — они не сбудутся. — Я узнала о беременности через месяц, — продолжала Алисия, глядя то на Андреса, то на сына. — Пыталась найти тебя, но ты уже уехал. А потом… у меня были проблемы с семьёй. Отец серьёзно заболел, пришлось вернуться в Италию. Я решила: будет лучше, если ты не узнаешь. Она посмотрела на Рафаэля, который всё ещё изучал комнату. — Он рос, задавая вопросы. «Где папа?», «Почему он не звонит?», «А он любит меня?» Я не могла больше врать. Сказала, что ты не знал. И он попросил: «Давай найдём его. Я хочу сказать, что я есть». Серхио первым нарушил молчание: — Ты… точно уверена, что отец Андрес? — Генетический тест я сделала полгода назад. Вероятность отцовства — 99,9%. — Она протянула ему медицинское заключение. Де Фонойоса всё это время сидел неподвижно, словно окаменев. Наконец он поднял глаза на мальчика. Тот, почувствовав внимание, повернулся: — Ты правда мой папа? Голос у него был тихий, но твёрдый. Он не плакал, не бросался в объятия — просто ждал ответа. Андрес сглотнул: — Да. Похоже, что так. — Он изучил написанное на листе бумаги. Алисия опустила взгляд, будто вспоминая что‑то далёкое и болезненное. — Знаешь, я долго не решалась даже думать о том, чтобы найти тебя. Сначала боялась, что помешаю твоей жизни, потом… потом просто не знала, как подступиться. Но год назад я нашла кое‑что, что окончательно убедило меня в необходимости этого разговора. Она достала из сумки потрёпанную кожаную визитницу. — Это ты оставил у меня тогда, в Барселоне. В ней был чек из бара и… волос, застрявший между страницами. Я отнесла его в лабораторию, взяла образец у Рафаэля. Результаты были однозначны. Её голос дрогнул, но она продолжила: — Даже с тестом на руках я не могла заставить себя прийти. Но Рафаэль сам нашёл результаты в моём столе. Спросил: «Значит, ты узнала, кто мой папа, да? Тогда почему мы не можем ему сказать?» И я поняла: больше откладывать нельзя. В комнате снова повисла тишина. Только дождь за окном продолжал свой бесконечный монотонный танец, стуча по стеклу, будто пытаясь втолковать этим четырём людям простую истину: иногда прошлое возвращается не для того, чтобы разрушить настоящее, а чтобы помочь ему стать цельным. Брюнет медленно поднялся с дивана. Взгляд его то и дело возвращался к Рафаэлю — мальчик сидел рядом с Серхио, внимательно разглядывал фотоальбом, время от времени задавая брату Андреса тихие вопросы. — Али, — голос прозвучал резко, почти холодно. — Пойдём на балкон. Нужно поговорить. Она вскинула бровь, но молча последовала за ним. Застеклённый балкон гостиной был заставлен горшками с геранями. Закрыв дверь, он отрезал приглушённые голоса из гостиной. — Что тебе нужно? — без предисловий начал он, скрестив руки на груди. Алисия замерла, потом медленно повернулась к нему: — О чём ты? — Ты прекрасно понимаешь, о чём. — Он шагнул ближе, взгляд — ледяной. — Ты знаешь, кто я. Знаешь, что у меня есть компания, деньги, положение. Думаешь, я поверю, что ты пришла просто «сказать правду»? Её глаза вспыхнули. — То есть ты считаешь, что я десять лет копила обиду, растила сына одна, а теперь пришла за деньгами? — А разве нет? — Он горько усмехнулся. — Иначе зачем? Чтобы напомнить о себе? Познакомить с сыном? Ты могла сделать это раньше. Но выбрала момент, когда у меня… — он запнулся, — когда у меня и так всё вверх дном. Сьерра резко выдохнула, сжала кулаки. — Ты действительно такой ублюдок, Андрес? Или просто настолько привык к людям, которые видят в тебе только кошелёк? Он дёрнулся, будто от удара, но не отступил. — Я не обязан верить на слово. Ты исчезла. Не искала меня. А теперь вдруг — вот она я, с ребёнком и результатами теста. Очень удобно, не находишь? — Удобно?! — Она шагнула вперёд, почти тыча пальцем ему в грудь. — Ты хоть представляешь, сколько раз я стояла перед зеркалом и репетировала, как скажу тебе правду? Сколько ночей не спала, думая, стоит ли рушить твою идеальную жизнь? Я не просила у тебя ничего! Ни тогда, ни сейчас. Я пришла потому, что мой сын спросил: «Мама, а папа знает, что я существую?» И я не смогла снова соврать. Её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, выпрямилась. — Ты думаешь, я мечтаю о твоих деньгах? О твоём имени? Да я скорее бы продала последнюю серьгу, чем пришла бы к тебе с протянутой рукой. Но Рафа… он заслужил знать отца. Даже такого самодовольного, циничного, уверенного, что все вокруг только и ждут, как бы его использовать. Андрес побледнел. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. — Знаешь что? — продолжила она, голос её стал тише, но от этого звучал ещё острее. — Я не прошу у тебя ничего. Ни алиментов, ни признания, ни даже «папы» из вежливости. Я просто хотела, чтобы ты знал. Чтобы Рафа знал. Но если ты думаешь, что мы здесь ради твоего кошелька — мы уйдём. Прямо сейчас. Она развернулась, чтобы выйти, но брюнет схватил её за руку. — Подожди. — Отпусти, — холодно сказала она, не глядя на него. — Я… — он сглотнул, впервые за вечер чувствуя, как уверенность рассыпается в прах. — Я ошибся. Прости. Алисия остановилась, но не повернулась. — Ты всегда так делаешь, Андрес? Сначала обвиняешь, потом извиняешься? Он отпустил её руку, сделал шаг назад. — Что ты хочешь? — уже тише спросил он. — Скажи прямо. — Ничего. — Она наконец посмотрела на него, и в её глазах он увидел не гнев, а усталость. — Я хочу, чтобы мой сын знал: его отец — не просто имя в документах на отцовство. Чтобы он видел: ты не боишься смотреть ему в глаза. Чтобы ты не прятался за деньгами, за подозрениями, за своими страхами. Это всё. В комнате за дверью Рафаэль смеялся над какой‑то шуткой Серхио. Звук его смеха проник сквозь стекло, заставив обоих замолчать. — Он хороший, — тихо сказала Алисия. — И ты можешь быть таким же. Если захочешь. — Андрес опустил взгляд, сжал кулаки. — Я не знаю, как быть отцом. — Никто не знает. — Она слегка улыбнулась. — Но ты можешь попробовать. На балконе повисла тишина — уже не враждебная, а тяжёлая, полная невысказанных слов и старых обид. Дождь за окном продолжал стучать по стеклу, будто отсчитывая секунды, отмеряя время для нового начала. — Где вы остановились? — спросил он, стараясь говорить ровно. Алисия чуть помедлила, взгляд скользнул в сторону: — У нас тут… родственники. В пригороде. Они нас приютили на пару дней. Де Фонойоса тихо выдохнул, едва сдерживая горькую усмешку. — Алисия. Посмотри на меня. — Он дождался, когда она поднимет глаза. — Ты всегда была плохой лгуньей. Я помню, как ты пыталась скрыть, что пролила вино на мою рубашку в «Эль‑Соль». Ты тогда покраснела до корней волос и сказала, что это «солнечный блик». Она дёрнула плечом, но в глазах мелькнула растерянность. — Это неважно. — Важно. — Он шагнул ближе, но теперь без агрессии, скорее с усталостью. — Вы не можете жить у «родственников», которых нет. Я сниму вам номер в отеле. На несколько дней. Пока мы… пока я не разберусь. — Не нужно, — отрезала она, но уже без прежнего огня. — Мы не просим помощи. — Я не предлагаю помощь. Я предлагаю передышку. Для всех. — Он провёл рукой по волосам. — Слушай, сейчас… сейчас совсем не время. У Серхио операция завтра. Я разрываюсь между больницами, документами, врачами. А еще у меня есть работа. Я даже не сплю нормально. И ты хочешь, чтобы я прямо сейчас стал папой? Его голос дрогнул, но он продолжил: — Я не отказываюсь от него. Но я не могу вот так, с места в карьер. Мне нужно… время. Чтобы понять, как это — быть отцом. Чтобы не испортить всё в первые же дни. Алисия молчала, глядя куда‑то сквозь стекло, на размытые огни города. — Ты думаешь, я ждал этого? — тихо спросил он. — Думал, что однажды открою дверь, а там… сын? Я даже не знаю, как с ним говорить. Что ему обещать. Я боюсь сказать что‑то не то. Боюсь, что он разочаруется. Она повернулась к нему, впервые за разговор глядя прямо: — Он не ждёт от тебя чудес. Он просто хочет знать, что ты есть. — Тогда дай мне возможность быть этим «есть» не через силу. — Он достал телефон, открыл приложение бронирования. — Вот. Пятизвёздочный отель в десяти минутах отсюда. Спокойно, безопасно, с завтраком. Я оплачу на неделю. Позже мы встретимся. Все вместе. Поговорим. Познакомимся. По‑настоящему. Алисия колебалась. Её пальцы нервно теребили край свитера. — Ты не обязан… — Обязан. — Он мягко, но твёрдо вложил ей в руку телефон с открытым приложением. — Это не милость. Это минимум, чтобы я мог дышать и думать. Чтобы не чувствовать, что я бросаю их обоих — и брата, и сына — в один и тот же момент. За дверью раздался смех Рафаэля — звонкий, беззаботный. Оба замерли, прислушиваясь. — Хорошо, — наконец сказала Алисия, не отрывая взгляда от экрана. — На неделю. Но только если ты пообещаешь: мы встретимся. Не отложишь. Не найдёшь новую причину. — Обещаю. — Он выдохнул с облегчением. — Где-то через три дня. Мы все вместе. Она кивнула, но не улыбнулась. Только провела пальцем по краю телефона, словно проверяя, реально ли всё это. Они вернулись в гостиную. Рафаэль, увидев их, тут же спросил: — Пап, ты покажешь мне город? Я никогда не был в Мадриде. Андрес замер, чувствуя, как сердце сбивается с ритма. Он посмотрел на Алисию, затем на мальчика — на своего сына — и медленно, будто пробуя слово на вкус, ответил: — Конечно. Но не сегодня. Завтра у меня много дел. А через несколько дней… — он сглотнул. — Через несколько дней мы с тобой и мамой поедем гулять. По всем самым интересным местам. Рафаэль расплылся в улыбке: — Здорово! А можно в парк аттракционов? — Можно, — кивнул Андрес, и впервые за весь вечер его голос звучал твёрдо. — Всё можно. _______________________________ Вечер опустился на город, окутав улицы мягким сумраком. Де Фонойоса налил себе виски — янтарная жидкость плеснулась в тяжёлом стакане. Он даже не стал разбавлять льдом. Серхио молча наблюдал из инвалидного кресла — в его взгляде читалась та особая смесь тревоги и твёрдой готовности быть рядом, которую его брат знал с детства. — Ты уверен, что хочешь это сейчас? — тихо спросил он. Андрес усмехнулся без тени веселья: — А когда, если не сейчас? Он сделал глоток. Жжение в горле, тепло, растекающееся по телу — но облегчения так и не пришло. Маркина подкатил кресло ближе к столику, где стоял стакан брата. — Ну и как ты? — спросил он без лишних предисловий. Андрес провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую пыль. — Как будто меня с разгона в стену впечатали. Всё внутри вверх дном. — Понимаю. — Да откуда тебе понимать?! — Он резко поставил стакан, и жидкость чуть не выплеснулась на стол. — У меня… у меня сейчас ощущение, что я десять лет жил в параллельной реальности, а теперь она вдруг схлопнулась, и оказалось, что там, за её границами, всё это время рос мой сын. Серхио помолчал, подбирая слова. — Ты не виноват, что не знал. Она сама решила всё скрыть. — Дело не в этом, — мужчина нервно провёл рукой по волосам. — Я просто… не хочу этого. Не готов. Не создан для отцовства. — Погоди, — Серхио нахмурился. — Ты серьёзно? — Более чем. — Он снова схватил стакан, но тут же поставил его обратно. — Мне сорок два. Я ещё не нагулялся. Не хочу менять свою жизнь ради кого‑то. Не хочу отказываться от поездок, от встреч, от… от всего, что люблю. — Это нормально — бояться перемен, — осторожно сказал младший брат. — Я не боюсь! — перебил старший. — Я в ужасе. Это плохая идея. Плохая для всех. Для него, для меня, для тебя… — Для меня? — удивился Маркина. — Конечно! — Андрес всплеснул руками. — У тебя операция на носу, а я должен всё бросить и стать «папой»? Я не смогу быть хорошим отцом. Я не чувствую в себе этого. Ни капли. — Может, это просто шок? — мягко предположил мужчина. — Ты ещё не успел осознать… — Нет, — резко оборвал его брат. — Это не шок. Это трезвый взгляд на вещи. Я эгоист. Я люблю свою жизнь такой, какая она есть. И я не хочу её менять. Ни ради кого. В комнате повисла тяжёлая тишина. За окном шумел город, но здесь, в четырёх стенах, время словно остановилось. — Значит, ты хочешь отказаться? — тихо спросил он после долгой паузы. — Не знаю, — прошептал де Фонойоса, опустив голову. — Но я точно знаю, что не хочу притворяться. Не хочу давать ему надежду, а потом… потом разочаровать его. — А ты не думал, что он уже надеется? — голос Серхио звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Что он уже видит в тебе отца? Даже если ты не хочешь этого признавать. — Вот именно! — Андрес вскочил, начал ходить по комнате. — Он надеется. А я… я не могу. Не могу дать ему то, что он ждёт. — Но ты можешь попробовать, — настаивал младший. — Это же не контракт на пожизненное заключение. Это просто… попытка. — Попробуй сказать это моей жизни, которая сейчас летит под откос! — Брюнет остановился у окна, сжал кулаки. — Я не хочу быть отцом. Не хочу. И не буду. — Даже если это причинит ему боль? Андрес замер. Его плечи поникли. — Именно поэтому я и не хочу. Потому что знаю: я всё равно причиню ему боль. Рано или поздно. Потому что я не тот, кого он искал. Серхио медленно подъехал к нему, положил руку на его ладонь. — Ты думаешь, все отцы рождаются готовыми? Что у них есть инструкция, как любить своего ребёнка? Нет. Все учатся на ходу. Все ошибаются. Но они пытаются. Потому что ребёнок — это не обуза. Это шанс стать лучше. — Шанс, от которого я хочу отказаться, — тихо сказал Андрес, не оборачиваясь. — Потому что боишься? Андрес молчал долго. Потом, не глядя на брата, прошептал: — Потому что уверен: я всё испорчу. Тот сжал его руку чуть сильнее. — Знаешь, что отличает настоящего мужчину? Не то, что он никогда не ошибается. А то, что он находит силы признать ошибку и попробовать снова. Даже если страшно. Даже если не уверен. Андрес резко обернулся к брату. В его глазах читалась мучительная потребность найти опору — хоть какой‑то ориентир в этом хаосе. — Слушай, братишка… — голос дрогнул, но он заставил себя продолжить. — Представь вот такую ситуацию. Допустим, выясняется, что Паула — не дочь Альберто. А твоя. Твоя дочь. Но Ракель уверена, что ты погиб. Она уже давно живёт с Альберто, у них семья, у них… этот ребёнок. Что бы ты сделал? Маркина замер. Имя «Ракель» будто ударило в самое сердце, вскрывая давние раны. Он медленно откинулся в кресле, взгляд уплыл куда‑то вдаль, словно он уже видел эту картину — чужую и в то же время до боли реальную. — Если бы… — начал он тихо, подбирая слова. — Если бы я узнал, что у меня есть дочь, я, наверное, сначала испытал бы шок. Потом — страх. Потому что понимаешь: любое твоё действие теперь может всё разрушить. Для Ракель. Для Альберто. Для самой Паулы. Он помолчал, сжал подлокотники кресла. — Но потом я бы подумал о ней. О девочке. О том, что она заслуживает знать правду. Не сразу, не в лоб — но постепенно. Что у неё есть отец, который любит её, даже если не может быть рядом каждый день. Старший впился в него взглядом: — И как бы ты это сделал? Ты же понимаешь: чтобы начать общаться с Паулой, тебе пришлось бы раскрыть Ракель правду о том, что ты жив. Ты готов был бы к этому? Серхио закрыл глаза на мгновение, будто прокручивая эту сцену в голове. — Это самое сложное. Сказать Ракель, что я жив… после всего, что она пережила. После того, как она оплакала меня. Я не могу просто появиться и сказать: «Вот я, я так рад, что у нас есть дочь». Это было бы жестоко. — Тогда как? — настаивал Андрес. — Как ты бы был отцом, если не можешь даже открыться матери этого потенциального ребёнка? — Я бы начал с письма, — медленно проговорил Серхио. — Без требований, без обвинений. Просто правда. Что я жив. Что узнал о Пауле. Что не хочу разрушать их жизнь, но хочу быть частью жизни дочери. Что готов ждать, пока Ракель примет решение. — А если она скажет «нет»? — резко спросил он. — Если решит, что ты только всё испортишь? — Тогда я бы принял это, — твёрдо ответил Серхио. — Но оставил бы возможность для будущего. Номер телефона. Адрес. Что‑то, что Паула могла бы найти, когда подрастёт. Чтобы однажды она могла сказать: «Я хочу знать, кто мой отец». И я бы был там. Всегда. — Звучит красиво, — с горечью произнёс Андрес. — Но ты понимаешь, что это значит? Что ты будешь жить в тени. Видеть своего ребёнка и не иметь права называть его своим. — Это не пытка, — возразил Маркина. — Это ответственность. Ребёнок — не ошибка. Это не повод для вины. Это повод стать сильнее. Даже если я не смог бы быть отцом в полном смысле, я мог бы быть человеком, который не отвернулся. Который не сбежал. — А как бы ты справлялся с чувством, что лишаешь её полноценной семьи? — не унимался Андрес. — Что из‑за тебя у Паулы будет не один папа, а два. И это может её травмировать. — Я бы старался быть не «вторым папой», а просто… мной, — задумчиво ответил Серхио. — Человеком, который любит её. Который готов слушать, поддерживать, быть рядом — но не заменять Альберто. Я бы объяснил ей, что любовь не делится, а умножается. Что можно любить и Альберто, и меня. Что это не соревнование. В комнате повисла тяжёлая тишина. За окном зажглись звёзды — холодные, равнодушные к человеческим драмам. — Ты говоришь так, будто точно знаешь, что смог бы, — прошептал де Фонойоса. — Я не знаю, — честно ответил Серхио. — Но я верю, что попытался бы. Потому что если не попытаться, то потом всю жизнь будешь спрашивать себя: Андрес опустил голову, сжимая стакан до побелевших пальцев. — Мне нужно время, — прошептал он. — Чтобы понять, смогу ли я… хотя бы начать. — У тебя есть время, — тихо сказал он. — И у тебя есть я. Это уже больше, чем ничего. А еще скоро прилетит Яков на пару дней. _______________________________ В семь утра Силена уже была в квартире. Тихо, стараясь не шуметь, она прошла в комнату Серхио. Он полусидел в кровати, листая документы — последние распоряжения перед госпитализацией. — Я помогу с вещами, — мягко сказала Силена, доставая из шкафа спортивную сумку. — Ты наверняка что‑нибудь забудешь. Мужчина улыбнулся: — Ты всегда знаешь, что мне нужно. Даже когда я сам не знаю. Она принялась аккуратно складывать его вещи: сменные рубашки, халат, тапочки, зубную щётку. Движения были точными — за эти несколько месяцев она выучила все его привычки. Пока Силена упаковывала сумку, мысли Серхио невольно унеслись в прошлое. Он вспомнил тот день — ровно за две недели до назначенной свадьбы с Ракель. Тогда ему позвонили из Буэнос‑Айреса: на строящемся объекте произошла серьёзная авария, нужно было срочно вылетать, разбираться лично. Утро выдалось хмурым, небо затянуло серыми тучами, будто предвещая недоброе. Серхио стоял перед Ракель в их маленькой гостиной, где на стене ещё висели эскизы свадебного оформления, а на столе лежали нераспечатанные приглашения. Он сжимал её руки, заглядывал в глаза, полные тревоги. — Прости, любимая. Я должен уехать. Это ненадолго — максимум неделя. Я всё улажу и сразу вернусь. Мы успеем подготовиться к свадьбе, — его голос звучал твёрдо, но в глубине души он чувствовал неладное. Ракель медленно провела пальцами по его ладони, словно пытаясь запомнить тепло его кожи. — А если что‑то пойдёт не так? — тихо спросила она. — Если тебе придётся задержаться? — Тогда я позвоню, — он прижал её к себе, уткнулся носом в волосы, пахнущие жасмином. — И буду звонить каждый день. Обещаю. Она отстранилась, посмотрела на него долгим взглядом, будто пыталась прочесть в его глазах ответы на все свои страхи. Потом кивнула — не уверенно, а скорее смиренно. — Хорошо. Но ты обязательно вернись. Я не смогу без тебя. Они стояли у входа в аэропорт. Время до рейса таяло, как песок в песочных часах. Ракель прижалась к нему, вцепилась в пиджак, будто боялась, что он растворится прямо сейчас, прямо здесь. — Пообещай мне ещё раз, — прошептала она, не поднимая глаз. — Обещаю, — он взял её лицо в ладони, заставил посмотреть на себя. — Я вернусь. Через неделю. Мы будем вместе. Всё будет хорошо. Он поцеловал её — долго, отчаянно, пытаясь вложить в этот поцелуй все невысказанные слова. Потом отстранился, шагнул к стойке регистрации, но обернулся. Ракель стояла там же, где он её оставил, и смотрела вслед, пока он не скрылся за поворотом. А потом — авария, кома, долгие месяцы восстановления вдали от дома… И Ракель уже считает его погибшим. Она нашла утешение в объятиях Альберто, родила ему дочь. И их общая жизнь — та, которую он так мечтал построить, — осталась лишь в его воспоминаниях. Силена закрыла сумку, посмотрела на него: — О чём задумался? Серхио моргнул, отгоняя прошлое: — Да так… вспомнил кое‑что. — Не надо сегодня об этом, — мягко остановила она. — Сегодня только ты и операция. Всё остальное — потом. В этот момент в комнату вошёл Андрес — в одной руке телефон, в другой — чашка кофе. — Китайцы не унимаются, — вздохнул он, отключая звонок. — У них там сейчас день, а они всё обсуждают детали небоскрёба. Осенью старт проекта, а у них до сих пор нет чёткого плана по логистике. Я уже битый час объясняю, что без согласования транспортных коридоров мы не сможем вовремя доставить материалы. Он поставил кофе на тумбочку, посмотрел на собранную сумку: — Всё готово? Отлично. Через час поедем. Серхио кивнул, но взгляд его снова скользнул к окну, за которым медленно светлело небо. Где‑то там, в другом мире, Ракель наверняка уже проснулась. Возможно, готовит завтрак Пауле. Возможно, даже не думает о нём. А он… он всё ещё помнил тот прощальный поцелуй в аэропорту. И обещание, которое так и не смог выполнить. Силена заметила его взгляд, тихо взяла за руку: — Сегодня ты должен думать только о себе. Остальное — потом. Андрес подошёл ближе: — Верно. Сейчас главное — операция. А всё остальное позже.