Комнатный

***

Если раньше мысли были забиты Аляской, колледжем и планами на будущее, то теперь в голове вертятся только эти глаза. И, блядь, я точно знаю, что это не глаза Аляски. Небесные, но другие. Любопытные, но по-детски наивные. Такие невинные, что аж тошно становится. В его взгляде, благодаря приподнятым уголкам век, читается хитрость. Читается — да не там: он ничего не смыслит. Я мог бы назвать Микки загадочным, если бы тот не был обычной шлюхой. Ну, типа, загадочная шлюха? Хуйня какая-то. Шлюхи не бывают загадочными, они бывают дешевыми или дорогими. Его соблазн — какой-то бытовой. Поебаться или помыться — для него дела равнозначные. То ли ему настолько похуй, что он все делает на автомате, то ли он... и правда не отличает. Почему он не сбежит? Может, ему некуда. А может, он не понимает, что надо бежать. Я лежу в темноте и думаю о том, кто его снимает. Так же он смотрит на оператора? Осознает, что делает? Странно, конечно, так впечатлиться проституткой после одной ночи. Но справедливости ради — эта ночь стала лишь кульминацией долгих месяцев, которые я провёл, фанатично следя за каждым его видео. Перевернулся на бок. Всплывает тело Микки, мягкость кожи на животе. Он даже мягче, чем Аляска. Мои ладони, грубые, в царапинах от уборки разбитого стекла, смотрелись на его бедре, как грязные лапы чудовища на красавице. Вжимаюсь лицом в подушку, пока в глазах не плывут разводы, а воздух не заканчивается. — Блять. Включаю телефон. Нахожу старые видео, где его шлепают, унижают, заставляют подчиняться. Взгляд скользит по экрану, а пальцы сами впиваются в ширинку. Кончу на его наивную рожу. Залью эти лазурные глаза. Чтобы наконец, блять, перестать их видеть.

***

На следующий день, пока Мэйсон оставался в баре один, я торговал травой из фургончика. В парке собралось много народу, и дело пошло бойко: косяки уходили по пятнадцать долларов, а за день я продал штук пятьдесят. Помимо этого, я отпускал и восьмушки по тридцатке. Выручку мы с Мэйсоном делим пополам — трава его, а я помогаю с выращиванием и сбытом. Я сажусь на витрину с мороженым, включаю телефон. Настольные часы отстают. Секундная стрелка залипает на цифре шесть, и я готов плюнуть в нее. А двадцатиминутное видео Микки пролетает за два вздоха. Я пять раз проверял таймлайн. Что-то сломалось. Во мне. Я не смотрю на лица покупателей, уже даже не спрашиваю определение корня уравнения, которое докажет, что малой хотя бы пятый класс закончил. Ебучая гиперфиксация. И все, что не он, — шум, который надо переждать. К окну подходит Аляска. Я все-таки отрываю глаза от экрана, чтобы перекинуться парой фраз. Смотрю на её губы, которые раньше сводили меня с ума, и думаю только об одном: когда же она закончит, чтобы я мог снова включить телефон и досмотреть, как Микки похожими губами обхватывает чей-то ствол. Но ещё страшнее то, что я вижу не Аляску. Вижу золото, переливающееся розовым на свету, а мозг подсознательно дорисовывает образ Микки. Она что-то говорит. Голос отдалённый, я даже проверил, открыто ли окно. Я киваю. Мы реже видимся. Я всё чаще открываю онлифанс. Я вообще бросил курить и стал немного откладывать. Микки стал моим чёрным днём. Не тем, к которому копишь, а тем, который уже наступил. Я откладываю деньги не на жизнь, а на него. А он... а он, наверное, даже не знает, сколько Хуан берёт за его ночь. Я уже знаю, где буду находиться сегодня вечером. Мне нужно потрогать его. А может, на свидание пригласить? Я вздрагиваю от этой мысли и вдруг звуки обрушиваются на меня разом: визг птиц, мат подростков, ублюдочный попсовый припев из фургона. Я вынырнул. Нахуй. Какое, блять, свидание? Качаю головой и убираю телефон, продолжая ждать. Ждать, видимо, конца дня. Я не заметил, как ушла Аляска, я не запомнил, о чем она говорила. Дождавшись, еду в бордель, предвкушая. Предвкушая Микки.

***

Я снова упираюсь взглядом в знакомый унылый фасад. В те же серые кирпичные стены. Заходя внутрь, тону в привычной коричнево-черной гамме, в мерцании ламп над столиками, вижу эту ебучую темную лестницу. Поднимаюсь на второй этаж и едва не влетаю в девицу в одних кружевных трусиках. А, нет, голая. Захожу в ту же комнату, что параллельна комнате Микки. Хуан в центре, как паук, его шлюхи — мухи. Повезло. Хотел бы я иметь своего личного Микки. Отгоняю мысли и уже говорю с Хуаном о чем-то, пока его ногти впиваются бедро девушки, оставляя красный след. Я сверлю взглядом ее задницу, даже не думая о ней, как о заднице. Мои мысли уже в той комнате. — Зайчик вернулся? — дразнит Хуан, целуя девушку в висок с показной, отцовской нежностью, — Знаю, ты от Микки без ума. Как и я. Как и все. Но ты и про меня не забывай. Блондин медленно пересчитывает деньги, улыбается кончиками губ, краем глаза наблюдая, как мне не терпится. Специально, сука.

***

Открыл первую, закрыл, открыл вторую. Я не хочу думать о том, почему засов снаружи. И вот, наконец я вхожу в заветную коробку, в которую ментально себя заключил. Микки сидит на краю кровати, поднимает на меня взгляд. Я сглатываю. Слова пропадают, я не знаю, что сказать, но я хочу сказать. В глазах Микки нет узнавания. Он механически переворачивается на живот и выгибает спину. Я вижу идеальную цепочку позвонков, утопающую в мышцах спины, ведущую вниз, к разрезу между ягодицами. В малом тазу все стянулось. Я кашляю и делаю максимально властный тон, но без излишней страсти: — Лег на спину. И он лег. Спокойно перевернулся и слегка раздвинул ноги. Как по инструкции, блять. Я встаю на колени, проминая ими твердый матрас. Глажу Микки по внутренним сторонам бёдер ладонями. Тело неестественно чистое, будто его вымыли кислотой. Хотя, удивлюсь ли я? Только две маленькие родинки, чуть выше лобка. Когда я впиваюсь в кожу пальцами, на мгновение проступает жизнь. Его задница мягкая, но стоит её шлепнуть — она становится упругой, и по ней расходится волна, заставляющая всё тело вздрагивать. Не только его, но и мое. — Микк. Ты меня помнишь? — зачем-то спрашиваю. Микки не отвечает. Но вид его стал слегка растерянным. Я встречаюсь глазами с ним и замечаю, как тот слегка побледнел. Блять, я также выглядел, когда не мог в школе на вопрос учителя ответить. Хмурюсь слегка и мотаю головой, хватая Микки за колени и притягивая ближе к себе. — Забей. Микки вдруг подается вперёд и чмокает меня в щеку. Губы мои приоткрываются. Бля. Микки вызывает во мне окситоцин. Химию привязанности. Меня, блять, разводит на гормоны. Вот же сука. Я вопросительно смотрю на Микки с укором, скрывая нежность. Хотя, что он сделал неправильного? Шлюхам не запрещено целоваться и сдабривать клиентов. — Я тебе йогу показывал, — говорит он своим тихим, ровным голосом. Мои щеки становятся теплее. Я мягко улыбаюсь. Вот, блядь, мне не хочется ебать шлюху. — Да... — конфузно отвечаю я, тон невольно повышается на октаву. Микки смотрит на меня несколько секунд, его взгляд пуст и ясен. — Я можно уйду? — Уйдешь? Я слегка приподнимаю бровь, а затем киваю. Куда ему вдруг надо? Может, я раздражаю его? Он медленно сползает с кровати и принимает ту самую позу — собака мордой вниз. — Так. Я качаю головой, и из горла вырывается короткий, хриплый смешок. — Да, так. Ты забавный. Блять. Я только что назвал шлюху «забавным». — Я забавный? — говорит он с непонятной интонацией, я даже не сразу понимаю, вопрос это или утверждение. — Ну всё, успокойся. Сядь. Микки садится у моих ног и прижимается своей мягкой щекой к моему колену. Я чувствую прохладу его кожи. Тихо вздыхаю и глажу его по голове. — Слушай, а ты здесь давно? — не знаю, зачем. — Здесь? — Ну да, работаешь у Хуана сколько? Микки продолжает смотреть на меня, но теперь выражение его стало каким-то жалеющим или вообще презрительным. Он в плоть мою въедается взглядом, пытается прочитать мысли, а брови в домик сдвигает. — Навсегда. Навсегда жду. — Правильно не «навсегда», а «всегда». И что это вообще значит? Ты что, так долго здесь работаешь? Микки кивнул. — Я здесь всегда жду. — Так, погоди, погоди. Ты откуда? Ну, город... Микки указывает пальцем на пол. Должно быть, под наркотиками. Снова. — Чем тебя Хуан кормит? — вдруг спрашиваю я, предположив, что это Хуан его пичкает. — Кашей. Картошкой, — ответил Микки, в его голосе — отзвук чего-то, что можно принять за радость. Будто он вспомнил что-то хорошее. Будто он хочет продолжать разговор. — Наверное, он что-то подсыпает тебе туда, Микк, — бесполезно отвечаю я. — Подсыпает? Соль? — Ну... Смотря как ты интерпретируешь это слово. — Интер... — он замирает, губы складываются в трудолюбивый бантик. Он пытается. Это пиздец как мило. — Ин-тер-пре-ти-ру-ешь, — по слогам объясняю, чувствуя себя ебланом. Мило с моей стороны. Слишком мило. — Интерпретинуешь, — наконец сказал Микки. Я улыбаюсь, пожимаю плечами, и Микки мягко, так тепло улыбается в ответ. Я опять зависаю. — Сядь сюда, — я указываю на кровать рядом с собой. Микки подчиняется. Думаю. Шмыгаю носом, поджимаю губы, поглядываю на него. Ебливое настроение пропало. Мне как-то не по себе становится, когда я думаю о том, чтоб ебать того, кто, возможно, вообще не соображает, что происходит. Не знаю, как остальных, но меня это даже не возбуждает уже. — Микки, сядь на колени мои, — говорю я без сексуального подтекста, просто потому что могу. И Микки сделает. И Микки делает. Он механически садится на мои колени, лицом ко мне, и медленно обвивает мою шею руками. Я изучаю его черты. На автомате глажу по бедрам. — Микки, а почему ты вообще... Ну ты понял. Микки молчит. Я продолжаю: — Короче, почему ты решил продавать себя? Микки молчит и теперь смотрит с едва заметным вопросом. — Ты не понимаешь? Я имею в виду... У тебя денег нет? Микки отрицательно качает головой. — Почему бы тебе не работать где-то в... — я неловко замолчал. Ловлю себя. А что я ему предложу? Идти уборщиком в мой ебучий бар? Это не мое дело. Может, ему и правда здесь нравится. В своем контейнере без окон. — То есть забей. Что ты делаешь, когда клиентов нет? Я звучу как школьник, который затягивает разговор с симпатичным одноклассником. — Смотрю и жду, — Микки поднимает палец и указывает на софиты под потолком. Те, что заливают комнату идеально белым светом. — Ты сидишь и смотришь на лампы? Микки кивает. Я чувствую себя странно, в груди ощущаю прохладу. — Скажи, а... Что такое Солнце? — вдруг вырывается у меня. — Смотря как ты интер... интерпретируешь это слово, — ответил Микки, и мурашки защекотали мою кожу. Даже не забавно. Он отразил мою дилемму. — Тёплое, согревающее Солнце. Парень задумался на секунды две, а затем указал на себя. Не ошибся. Он тёплый, он согревает что-то внутри меня. Не только сердце, но и весь мой мышечный корсет. Я киваю, соглашаясь. Снова поднимаю на него взгляд. — Я купил всю ночь. — Как нелепо. — Давай просто... посидим. Или походим. Блять, я не знаю. Давай не будем это еблей называть. — Да. Можно говорить и ходить, — Микки как-то слишком искренне улыбнулся. Меня пугает то, что Микки перестал возбуждать меня. Я ведь знаю, что это значит. В нем появились очертания человека. А с человеком можно захотеть разговаривать, жалеть его, спасать. Это пахнет таким пиздецом, перед которым любая ебля — детский лепет. Может иметь свои последствия. Я хлопаю ладонью по матрасу рядом, и Микки послушно слезает с моих колен. Встаю, поднимаю с пола зипку, надеваю. Микки продолжает сидеть. — Ты в этом пойдешь? Там очень холодно. Он соглашается. Я пожимаю плечами и направляюсь к двери. — Пойдем. Микки послушно поднимается с кровати, но замирает на середине комнаты. — Ну? — я кивнул на дверь. — Я жду. Он не двигается с места. Его взгляд скользит по двери, потом возвращается ко мне, и в его глазах появляется нечто, отдаленно напоминающее непонимание. — Мы не можем выйти? — спрашиваю я, делая вид, что проверяю телефон. — Не надо выходить, — тихо сказал Микки. — Здесь всë хорошо. — А если очень захотеть? Он потупил взгляд, его пальцы бесцельно заерзали по швам его коротких шортиков, пытаясь найти несуществующие карманы, чтобы спрятать руки. — Там слишком тесно. Там много Следующих. Туда нельзя. — Тесно? Ты че несешь? — Я туда не помещусь. Там нет места для меня. — Так, блять, слезай с иглы. Ты че... — я замолчал. Засов у первой двери снаружи. Сейчас дверь заперта только вторая, и внутри, но если я уйду — должен опустить засов либо я, либо Хуан. Он не сможет самостоятельно открыть её. Я хмурюсь и подхожу к комоду, открываю верхний ящик: лубриканты, гондоны, парочка игрушек... Открываю средний: скомканная ночнушка, двое трусов и... Всё. Думаю. На видео он в этой ночнушке, голый или в той же одежде, что и сейчас. Оглядываюсь — кроме комода ему негде хранить вещи. Заглядываю в небольшую ванную комнату, там тоже пусто, даже полок нет. Одна единственная зубная щетка, лежащая на краю раковины. Здесь нет уличной одежды. Нет никаких «вещей». Здесь нет ничего, что принадлежало бы человеку. Но я решаю не выглядеть расстерянным и спокойно спрашиваю, прислонившись к стене спиной: — Скажи, а тебе нравится Хуан? Что ты о нём думаешь? Микки едва заметно улыбается. Он продолжает стоять там же, где я его оставил. — Да, он кормит и приходит сюда. Разговаривать. Гладить. Для секса. — Ага. А что такое секс, Микки? Парень замирает. Теперь он выглядит слегка потерянным. Глаза его забегали по моему лицу, а его — потеряло цвет. Так у него, когда он не может ответить. — Ну это... Это ты когда... Когда... — он поворачивается ко мне спиной и сжимает свою ягодицу, но я останавливаю его: — Понял, понял... Так, ладно. Я сажусь на край кровати и думаю.

***

И в этот момент я начал осознавать. Он не искал карман. Он копировал. Он видел, как десятки мужчин, заходя в эту комнату, совали руки в карманы, чтобы достать телефон или пачку. Для него это был просто еще один непонятный жест из мира снаружи, такой же бессмысленный, как и все остальное. Он просто повторял его, потому что не знал, что еще делать со своими руками. У него нет одежды с карманами. Что ж, спрашивать «а ты знаешь, что ты шлюха?» бесполезно. Может, он издевается надо мной? Я качаю головой. Достаю из кармана жвачку, потому что курить охота. Смотрю на Микки, который до сих пор стоит на том же месте. — Хочешь? — я протягиваю ему пластинку. Он берёт её, совсем не аккуратно и сжимая в кулаке, а затем смотрит. Без вопроса, просто смотрит. — Жвачка это. Жуй её, но не глотай. Жвачка. Элементарная, бытовая вещь. Ее продают на каждой заправке, в каждом ларьке. — Микк, а когда ты последний раз был в магазине? — я уже понял, что ответа не будет. Он буравит глазами стену, будто пытаясь разглядеть ответ среди серой штукатурки. Его лицо снова бледнеет. — Забей, — привычно успокоил его. Не знаю, что с ним делать. Ебать теперь — точно нет. Я качаю головой и хлопаю опять по матрасу. Когда Микки садится рядом, я приобнимаю его за плечо. — Кто тебя будит перед работой? — спрашиваю я, замечая, что нет ни телефона, ни будильника. — Сплю после ночной смены до звука. — быстро сказал Микки, как скороговорку. — До какого звука? Микки нагнулся сидя и три раза постучал по полу. Я не стану уточнять. — А... Ты сейчас уставший? — Сейчас ты со мной. — Да. Но ты... Типа, спать хочешь? Может, поспишь? Ты, наверное, мало спишь... — Но секс и... — Ложись на кровать и спи. — приказным тоном говорю я. Микки кивает и быстро ложится на кровать, на живот. Он стягивает с себя шорты вместе с боксерами, раздвигает ноги и закрывает глаза, дразняще двигая бедрами. — Что... Блять, надень трусы! — я недовольно ползу к нему и резко натягиваю его шорты и трусы назад. Сомнофил ебаный. Или тот, кого ебут сомнофилы. Мне мерзко. В животе трепет. Но теперь он похож не на рой бабочек по классике, а на нечто, пытающееся порвать стенки желудка. Тревога. Я поджимаю губы, слегка сужаю глаза. Только сейчас замечаю, как мое сердце ускорило свой ритм. Хуан — мразь. Я устраиваюсь рядом с головой Микки и... поглаживаю его по волосам. Что за хуйня? Почему я глажу его, как собаку? Нахуй это надо? Не хочется признавать, но теперь он не кажется мне идеальным. Его кожа болезненно бледная. Я уже замечал это, но теперь не романтизирую. Это из-за недостатка солнца. Его модельное телосложение, его сила — декоративна. Его тело слабое, мышцы едва держат тонус на ногах. Его волосы хрупкие, тонкие. Они блёклые, не золотые и не отливают розовым на свету. Вывозит всё густота, но в таких условиях она не вечна. Я сейчас расчесываю его волосы пальцами и замечаю, что между ними остаются волоски.

***

Закрываю его дверь, заглядываю в параллельную комнату нашей с Микки — Хуан уже спит. Рядом, прям на нем, только ногами к его лицу, спит какая-то девушка. Или транс. Похуй. Ему точно похуй. Я пинаю диван Хуана и шиплю на него: — Проснись. Проснись, блять. Хуан издаёт напуганный храп. Открывает глаза и щурит их. Проводит рукой по лицу. — Э... Ты что? — но его выражение быстро меняется, когда он видит меня. Блондин резко садится и спихивает девушку на пол. Она и не проснулась. — С Микки что-то? Что там? Изображает волнение за своего мальчика? Вот же уебок. — Да. Что-то. — Я вздыхаю и грубо продолжаю: — Какого хуя вообще происходит? Почему он ведёт себя как... Как... Я не могу подобрать слов. Хуан облегчённо вздыхает и снова ложится, прикрывая глаза: — Малыш, он боится Солнца. А солнце обжигает. Правда? — на его лице появилась улыбка. Я подавился вздохом. Микки в тот раз не стебался. — Ты че, сука, смеешься? — Я не такой щедрый, как ты думаешь. Неужели ты решил, что я могу людям позволить смотреть на него бесплатно? — Ну ты и ебланище. — Можешь сам у него спросить, хочет ли он вообще видеть этот мир. Ему такое неинтересно. Ему нравится принимать члены и быть любимым мною... — Ты не любишь его. Хуан тихо засмеялся и перевернулся на другой бок. — Я хочу спать. Охрана следит за тобой, так что не твори хуйню. Я сжимаю кулаки, хочется ему въебать. — Я... Я, блять, такую заяву вкатаю, весь твой гадюшник на дно пойдет! Он лениво, медленно повернул ко мне голову, окинул презрительным взглядом: — Сделаешь заявку — первое, что сделают копы, найдут у тебя кило травы. А второе — найдут Микки. И отвезут его не в психушку, а в камеру ко мне же. Ты думаешь, я впервые это делаю? Я отшатнулся с удивлением, споткнулся о гамбургер на полу и едва не упал. Ебать. Откуда? Да пошел он нахуй. Хули я веду себя как социальный работник? Я снова с ним в комнате, я смотрю на то, как он спит. Ну что за пиздец? Больше всего меня убивают в этой ситуации его ноги. Его ступни гладкие. Как у ребенка. Ни мозолей, ни натоптышей. Микки не просто «работает» здесь. Он — инвестиция. И выносить актив за пределы баланса — дорогое удовольствие.