Чердак

Дождевые капли барабанили по лобовому стеклу автомобиля, который мчался мимо тягучих мокрых деревьев по обочинам шоссе. Конец мая, а погода стояла как в промозглой осени. Где-то там, за слоями туч, всё ещё было солнце. После ливня оно всегда выглядывает, и тогда появляется радуга — разноцветная дуга, которую Николай любил с детства. Она напоминала ему о жарких летних днях в деревне у бабушки, когда солнце после девяти утра уже поднималось высоко и палило нещадно. А ещё о конфетах — кисло-сладких, всех цветов радуги. Те конфеты и яркое солнце остались там, в том лете. Сейчас был только дождь и шоссе, которое казалось бесконечным: серая лента, разрезающая лес, уходящая за горизонт, за которым ничего не заканчивается. Николай сидел на заднем сиденье, скучающе подперев щёку рукой, и облокотился на холодную дверцу машины. Наушники разрядились ещё час назад. Последние проценты съела нелюбимая песня, которую он включил, чтобы не слышать тишину — вариантов не было. Теперь тишина всё равно наступила. Телефон не ловил сеть, за окном тянулись глухие места. Из занятий оставалось только смотреть. За окном деревья сменяли друг друга: берёзы, сосны, ели, снова берёзы. Иногда попадались ржавые указатели с названиями, которые давно не заменяли на новые. Было раннее утро, изредка чужие машины проезжали и исчезали в зеркалах заднего вида. На переднем водительском сиденье сидела Ивушкина-старшая — Наталья. Она вела автомобиль, который отсудила у своего мужа. Теперь уже бывшего. Николай давно усвоил одну простую истину: ничто не вечно. Всё приходит к концу. Детство приходит к концу — и на его место заступает взрослая жизнь, скучная и серая. Тайное курение за гаражами приходит к концу: отец узнаёт и даёт ремня по мягкому месту. Мысли о сигаретах уходят глубоко, зарываются в мозгу, но не исчезают насовсем. И брак его родителей тоже пришёл к концу. Просто. У взрослых всё просто, думал Николай. Просто начали чаще ругаться по пустякам. Отец просто начал чаще уходить ночевать к друзьям или оставаться на работе до полуночи. Просто в один день Наталья зашла в его комнату, села на край кровати и сказала: «Мы разводимся». Она не плакала. Николай тоже. Николай уже не маленький мальчик. Ему недавно исполнилось семнадцать. Десятый класс закончен, в аттестате тройки по математике и химии, но по остальным предметам — четвёрки и пятёрки. Он всё понял и принял как есть. А что ему оставалось? Выть и ныть? Умолять мамочку и папочку не расходиться, не ломать семью? Нет. В душе он выл и ныл. В душе он был тем самым маленьким мальчиком, который всегда во время криков закрывал уши и просил родителей остановиться. Но снаружи он остался прежним. Только стал хмурее. Только в голову полезли мысли снова начать курить тайком — как тогда, в восьмом классе. Отец не узнает. Он теперь вообще много чего не узнает. Он выбрал остаться с матерью. Выбора, по сути, и не было. Нет, отца, Александра, он любил. По-своему. И был благодарен ему за то, что тот вырастил из него мужчину — или пытался. Учил чинить велосипед, когда цепь слетала и все руки были в чёрной субстанции, не ныть по пустякам, держать удар. Но остаться с женщиной, которая тебя родила, казалось куда вернее, чем с мужчиной, который наверняка будет приводить в дом разных женщин со словами: «Сынок, знакомься, это твоя новая мама». В своей матери Николай был уверен. Почти. Они ехали в новый дом — так выразилась женщина. В деревушку под названием Нефёдовка. Нефёдовка. Эта деревня была известна тем, что во времена Великой Отечественной здесь шли бои за Москву. Вот только со временем, несмотря на великую историю, она стала глушью, полузаброшенной дырой. Николай увлекался историей, читал про войну, смотрел фильмы. Он знал, что его прадед воевал — отец рассказывал. Вроде бы был младшим лейтенантом, танком командовал, ранен был тяжело в бою, но выжил, дошёл до Берлина и вернулся домой с медалями. Николай гордился своими предками, каждый раз на Девятое Мая ходил на парады с фотографией своего дедушки — того самого, который, как и все другие тысячи, выиграл эту кровопролитную войну. Но при всём уважении этот «бонус» — глушь с великим прошлым, его не радовал. Великое прошлое не отменяло отсутствия нормального интернета и людей его возраста. Он планировал это лето совсем иначе. Гулять и тусить с пацанами, а именно с Демьяном и Серафимом, лучшими друзьями, с которыми они прошли огонь и воду средней школы. Последнее беззаботное лето: впереди одиннадцатый класс, экзамены, повестка из военкомата, поступление. Поход в туман взрослой жизни, из которого обратной дороги нет. А ещё у него в планах было наконец выяснить отношения с Аней. Аня Ярцева. Девчонка с параллели. На один год младше его. Они всегда переглядывались в коридоре на переменах, если случайно встречались. Она всегда замечала его первой и обязательно здоровалась — даже если они уже виделись за это утро. И спрашивала, как дела. В столовой она могла сесть с ним и с пацанами — не стеснялась, смело ставила поднос на край стола и говорила: «Подвиньтесь». Демьян прикалывался, но всё же всегда двигался, чтобы освободить место. Иногда она гуляла с ними. Особенно летом, когда вечера были длинными. А потом Николай провожал её до подъезда — просто так, потому что «уже темно, мало ли что». А перед подъездом они неловко переглядывались, не зная, что сказать. Они быстро прощались. Николай даже не узнает, что Аня ждала в такие моменты от него поцелуя. У них была какая-то передружба. Не любовь, нет. До любви, наверное, далеко. И не просто дружба, раздумывал Николай. Для него она была подругой — в рёбрах не щемило и в животе бабочки не появлялись, как все описывают любовь. Но в то же время неосознанное и странное чувство было в его груди, когда он видел Аню. Может, навязывание симпатии? Но вместо этого он ехал в Нефёдовку. Он пытался уговорить мать. Говорил, что дом можно купить где-нибудь поближе, в нормальном месте, а не в глуши. Что он не хочет торчать всё лето неизвестно где, пока друзья здесь, в Москве. Что это несправедливо. Наталья слушала молча, кивала, а потом делала по-своему. Она всегда так делала. И в этой черте Николай сам пошёл в мать. В итоге он сидел в машине, прижавшись виском к холодному стеклу, а в багажнике лежали сумки, набитые вещами. Наталья хотела как лучше. Она правда хотела, чтобы сын в этот трудный период побыл в спокойной обстановке, дышал свежим воздухом, не шарахался где попало с друзьями. Она приняла решение. Но роковое для Николая. «Зато воздух свежий. Зато тихо», — оптимистично говорила Наталья, собирая вещи. Но про себя говорила: «Зато никаких напоминаний о бывшем муже, о старой квартире, о том, что осталось позади». Москва с этим не сравнится. Москва вообще ни с чем не сравнится. Но Москва осталась там, за горизонтом. Ехали долго. Четыре часа, может, пять —учитывая то, что Ивушкины заезжали на заправки два раза. Но было ощущение, что ехали вечность. Будто дорога решила закрутиться петлёй и никогда не кончаться. В первый раз они остановились, чтобы заправить автомобиль и просто выйти из машины. Дождь как раз перестал лить. Солнце на миг выглянуло из-за туч, мутное и негреющее. В нос ударил запах бензина — запах, от которого живот сворачивался узлом от тошноты. Николай вышел, сделал несколько шагов, прислушиваясь к собственному телу. Мышцы затекли так, будто вместо костей ему вставили стальные стержни. Ноги гудели, а спина ныла. Воздух после дождя был влажным и холодным: он запускал мёрзлые когти под воротник толстовки, лип к шее, забирался в рукава. Николай поёжился, сунул руки в карманы и пошёл обходить заправку в поисках сети. Смартфон ожил, когда Николай обошёл половину заправки. Четыре заветные палочки на экране — и сразу град сообщений от пацанов. Демьян и Серафим желали удачной дороги и чтобы не подыхал в своей глуши, обещали делиться новостями с района. Были стикеры, голосовые, смайлики. Николай коротко ответил, сил общаться не было, дорога уматывала: «Спасибо, на связи». Отправил. Посмотрел, как галочки стали синими. И убрал телефон в карман. Во второй раз заехали в магазинчик при заправке. Живот у Николая урчал неприятно, настойчиво — терпеть до конечной остановки не было сил, хотя ехать оставалось, по словам матери, «совсем немного». Ивушкин-младший утром выпил только чай всухомятку. В машине доел последнюю жвачку из упаковки — мятную и безвкусную уже через две минуты. Ивушкина-старшая так и не смогла запихнуть в сына хотя бы жалкий бутерброд с сыром или сваренное вкрутую яйцо. Магазинчик был маленьким, пахло в нём кофе и каким-то химическим средством для отмывки полов. Николай взял бутылку воды и шоколадный батончик. Нормальная еда в рот не лезла, а сладкое взял, потому что оно было его слабостью. Наталья купила кофе в картонном стаканчике и долго дула на него, прежде чем сделать первый глоток. Они снова сели в машину. Двигатель завёлся. Дорога ждала. Волнение появилось после того, как машина проехала металлическую табличку с большими чёрными буквами: «Нефёдовка». На обратной стороне была такая же надпись, но перечёркнутая красной полосой. Николаю показалось странным, что табличка была испачкана засохшей грязью. Будто кто-то специально проезжал здесь в дождливую погоду на полной скорости с целью забрызгать название, чтобы его никто не прочёл. Дорога не изменилась. Влажные после дождя деревья всё так же тянулись по бокам, преследуя машину, не желая отпускать. Но через некоторое время среди них начали появляться дома. Не сразу: сначала один, потом второй. Была особенность: они были разрушены — стены провалились внутрь, крыши лежали на земле грудой гнилых досок. Другие стояли целые, но мёртвые — заколоченные окна смотрели на дорогу пустыми глазницами. Потом началось поле. Маленькое, совершенно лысое — на нём ничего не было посеяно, просто пустой кусок земли, проросший редкой травой. Будто сама земля и люди устали пытаться здесь что-то вырастить. Дорога изменилась: под шинами захрустели камни, машину начало подкидывать на кочках. Николай не был пристёгнут, несмотря на все указания матери, и каждый удар отдавался в позвоночнике. Его подбрасывало на сиденье, он сильнее вцеплялся в ручку двери. По бокам дороги (хотя дорогой это сложно назвать, просто земля с камнями и следами от шин) тянулся не лес, а короткая трава. За тёплые дни она успела позеленеть, но из-за пасмурного неба казалась мрачной. За окном снова появились заброшенные домишки. В один момент мелькнула детская площадка — вся из дерева, сгнившая за долгие годы. Качели висели криво, горка почти развалилась. Было понятно: здесь давно никто не играл. Дорога наконец выровнялась. Всё та же земля, всё те же следы от машин. Николай подумал: откуда в такой дыре вообще берутся автомобили? Асфальта не было, но этого стоило ожидать. В окнах снова начали появляться дома. На этот раз — на вид жилые. Деревянные избы из далёкого прошлого, такие Николай видел только в учебниках истории на чёрно-белых фотографиях. Они попадались всё чаще, жались друг к другу всё ближе. Деревянные заборы, огороды, палисадники, лавочки у калиток. Машина катила медленно, и Николай разглядывал дома. Некоторые выглядели так, будто в них ещё жили: целые окна, занавески на стёклах, даже цветы на подоконниках. За другими домами были огороды: картофельная ботва, кусты разных ягод. Значит, кто-то всё-таки есть. Кто-то копается в этой земле, сажает, поливает, собирает урожай. Но людей видно не было. Ни на улице, ни во дворах. Николай поймал себя на мысли, что здесь слишком тихо для места, где живут люди. Слишком пусто для деревни, где должны бегать дети, скрипеть калитки, перекликаться бабки на лавочках. Здесь были лавочки — у каждого дома. Даже обыкновенных гусей и кур не было слышно. Пусто и тихо. Будто все, кто на них сидел, встали и ушли одновременно прямо перед их приездом. Наталья повернула направо. Машина съехала на склон, трава расступилась, дома остались позади. Николай обернулся, чтобы посмотреть на уходящую деревню. Она не выглядела мёртвой. Она выглядела заснувшей на долгие десятилетия. Он отвернулся обратно. Николай открыл рот, чтобы спросить: «Мам, мы куда?» — но не успел. Вдалеке начал вырисовываться двухэтажный дом. По бокам снова поле — не лысое, как раньше, а заросшее высокой травой. Дом стоял прямо в этом поле. Один среди пустоши. Горизонт и дорога, ведущая только к дому. Этот дом казался изгоем — такая мысль пришла в светловолосую голову Николая. Дом один в поле, когда другие домишки стоят в отдалении кучно. Сам дом старый. Ещё дореволюционный. Дом видел всё: революцию и войну. Несмотря на века, всё ещё стоит, но с виду гостей не ждёт. Когда машина подъехала ближе, стал виден забор. Забор современнее самого дома — железный, низкий, краска на нём давно потрескалась от дождей и ветра. К калитке протоптана тропинка, а вокруг трава колышется от прохладного лёгкого ветерка. Из калитки уже выходит мужчина, на ходу накидывая потрёпанную кофту. По словам Натальи, это тот, кто владеет домом и будет сдавать его им на лето. Снаружи тишина, но здесь хотя бы ветер слышно. Наталья нажала на кнопку ключей — машина пикнула, оповещая, что заблокирована. Ботинки Николая встретились с мокрой травой. Воздух здесь другой: чистый и влажный. Наталья была права, воздух действительно чище. Полной грудью дышится легко. Перед Николаем возвышается дом. Двухэтажный, из тёмного дуба. Брёвна плотно прижаты друг к другу, за многие годы они потемнели, и в некоторых местах появился мох. Дом смотрит на приехавших широкими окнами. На первом этаже они больши́е, с белыми наличниками, краска на которых уже давно облезла, обнажая кору дерева. На втором этаже окна поменьше, квадратные, и за одним из них, которое наверху — темнота и виднеющаяся пыль на стекле. Крыша была шиферная, тёмно-коричневая, под стать цвету самого дома. Кое-где на ней примостился зелёный мох — как и на брёвнах. Труба кирпичная, которая торчит ровно — казалось, ей нипочём никакой ветер. Из неё не идёт дым, но в старину здесь точно топили печь по-чёрному, и запах дыма въелся в каждое бревно. И теперь этот запах остался только в памяти дома, как сокровенное воспоминание о прошлом. Рядом с трубой находилась телевизионная антенна, которая очень выбивалась из всего этого «старинного» образа. К крыльцу ведут три бетонные ступеньки. Серые и шершавые. А рядом перила деревянные, крашенные когда-то в зелёный, но краска облупилась, и дерево под ней стало видно. Дверь, вход в дом, стояла современная, стальная. Хотя зачем так думать о безопасности? Кому сдался этот дом? Наверно, только диким животным. Трава на территории скошена. Ровно и аккуратно, будто специально готовили участок к приезду. Но больше ничего. В деревенских домах обычно всё иначе: палисадник с цветами, огород, теплица. А здесь пустота. Только скошенная трава, дом и забор вокруг, а ещё поле, которое окружило этот дом. Дом выглядел так, что здесь можно жить. Вот только он напоминал о не лучшем прошлом и будто бы хотел вернуться в те времена. Мужчина представился Степаном Савельевичем. На вид ему под сорок, может, и больше. Морщинки уже заметные — давали знать о старости. Тёмные усы привлекали внимание, ещё вдобавок щетина. Одет он по-деревенски: тельняшка, сверху лёгкая кофта с заплатками. Кофте этой, наверное, больше лет, чем Николаю. На ногах штаны-балахоны, заправленные в длинные сапоги, которые запачканы тёмной засохшей грязью. Весь образ представлял деревенщину, но от этого становилось почему-то комфортно. Николаю это напомнило о дедушке по маминой линии — тот в таком же виде выходил покурить. Степан разговаривает с Натальей, а Николай его разглядывает. Акцент у него белорусский. Савельевич не стесняется и вставляет слова на своём языке. Ивушкин резко передёрнул плечами, почувствовав чей-то чужой цепкий взгляд. Оглянувшись, но никого и ничего не было, только поле, которое тянулось далеко. Подняв голову выше, примерно на второй этаж. Взгляд Николая был устремлён на то самое тёмное окно. Сквозь пыль на стекле был виден чей-то силуэт, который смотрел прямо на него. Если верить Степану, он сказал, что здесь он один, а дом от бабки достался, которая давно слегла. Николай моргнул, надеясь, что ему просто кажется. Силуэт исчез. Николай никогда не был боязливым, но от этого стало не по себе. Кто после такого захочет жить в доме, особенно один? А Николай знал, что бóльшую часть времени дома он будет пребывать в одиночестве — Наталья будет уезжать в Москву по делам. Николай буравил своим взглядом то самое окно, пытаясь разглядеть хоть что-то. Он был занят этим. Голос матери уже не слышал. Всё внимание на этом окне, которое приковало его. — Коля! Голос Натальи пробился сквозь пелену. Она уже у калитки, смотрит на него с недоумением. А Степан рядом затягивается сигаретой. — Сколько тебя ждать? Николай моргнул, приходя в себя. Ему казалось, что прошло несколько секунд. А они уже зашли, калитку закрыли и к двери идут. И мать звала, а он не слышал. Ивушкин быстро зашагал к ним. Когда рука коснулась калитки, ладонь обожгло холодом. Калитка заскрипела под натиском. Он зашёл, не забыв закрыть её на защёлку, и пошёл по тропинке к двери, где с недовольством на него глядела Наталья. Ему просто показалось. Дом встретил приятной прохладой — видимо, перед их приездом подготовились на славу. Проветрили, траву скосили, внутри быстренько пол помыли и пыль протёрли. В общем, порядок навели. Внутри тоже всё было из дерева: деревянный пол, деревянные стены. Разувшись на коврике у двери и оставив обувь, Николай открыл кругозор внутрь дома. Сразу было видно, что ремонт здесь делали. Не то чтобы свежий, но старательный. С порога сразу началась гостиная, совмещённая с кухней. По левую сторону была кухня. Среди всей кухонной утвари привлекала внимание кирпичная печка, которая стояла чуть не посередине, разделяя саму кухню и гостиную, как граница. Её дымоход вёл вверх на второй этаж — теперь понятно, отчего была труба на крыше. Около кухонного гарнитура, который был впритык к стене, были открыты окна, впуская свежий воздух. Занавески слегка покачивались в такт ветру. На холодильнике виднелись несколько магнитов, давая понять, что в доме хоть кто-то жил и старался навести комфорт. На этой части кухни стояли стол и четыре стула по бокам: два с одной стороны, два с другой — приглашая сесть и начать трапезничать. На деревянной поверхности стола лежала кружевная скатерть. По правую сторону находилась гостиная, если её так можно было назвать. Владельцы дома особо не заморачивались с залом: поставили лёгкий диван, который, видно, потрепала жизнь, и напротив на маленьком столике стоял всем известный «пузатый» телевизор. На его чёрной верхушке лежал пульт. Теперь было понятно, к какому телевизору принадлежала та самая антенна на крыше. А перед телевизором стоял маленький журнальный столик. Зал не занимал много пространства, в отличие от кухни с её массивной печкой. Сзади дивана находилась деревянная лестница со ступеньками, ведущая на второй этаж. Перила у лестницы были массивные, с резными узорами. На первом этаже есть ещё две двери, ведущие в комнаты, рассказывает Степан, проходя по пространству: одна вела в ванную, другая в обычную комнату для сна и личного пользования. Если Наталья уже видела дом и знала, что внутри (потому что смотрела фотографии в объявлении), то для Николая всё это было в новинку. Он тогда отказался смотреть фотографии. Николай надеялся всем богам, что туалет был в нормальной форме. Но, видя, что на территории дома ничего не было, значит, туалет не на улице — и на этом спасибо. Но сейчас проверять, как выглядит ванна, было постыдно для него, когда была возможность посмотреть фотографии на сайте объявления заранее. На потолке висела люстра, сейчас она не была включена, ведь на улице всё ещё светло. Время катило к вечеру, но солнце не хотело уходить за горизонт, будто боялось оставить жителей одних в темноте. Степан и Наталья сели за тот самый столик в кухонной части, чтобы договориться, подписать бумажки и расплатиться. Николай решил, что не будет на месте стоять как истукан, и пошёл в сторону лестницы, чтобы посмотреть на второй этаж. Поднимаясь по ступенькам, которые в некоторых местах издавали скрип под его весом, Ивушкин слышал, о чём они там разговаривают. Сквозь доски голоса доносились приглушённо, но разобрать было можно. Степан говорил, что вся молодёжь уехала в города строить нормальную жизнь. Дачники здесь тоже не водятся. Из-за этого великая деревня с великим прошлым стала почти что заброшенной и никому не нужной. Остались лишь только бабки и деды, которые доживают свои последние года. Поднявшись наверх, Николай понял, что звукоизоляция в этом доме — никакая. Хотя чего было ожидать от деревянной постройки, которой больше ста лет? Голос Савельевича доносился, он рассказывал, что в деревне есть один единственный продуктовый магазин и где он находится, как к нему пройти. Ещё про колодец, но он им не понадобится, потому что в доме проведена канализация, горячая и холодная вода, отопление. Николай беспокоился об интернете. Всё гнетущее волнение, которое накатывало при мысли о том, что он останется без связи, испарилось, когда Степан предупредил (на всякий случай), что у них есть сотовая вышка, к которой и подключена антенна. Николай головой понимал, что сеть какая-то есть, но догадки, что он здесь останется один без связи, пугали страшнее любого хоррора, который он успел посмотреть. — В каменном веке не останетесь, — пошутил Степан. Николай по дороге не встречал вышек, но, может, они стоят в другом месте — там, где контакт лучше? Этого он не знал. Но он был рад этой новости — рад тому, что не «умрёт» в этой глуши в одиночестве. Хотя в глубине души корил самого себя за то, что так озабочен интернетом. Но он ничего не мог с собой поделать. Интернет — это ниточка к тому миру, который остался там, за горизонтом. К Демьяну и Серафиму, к Ане, к нормальной жизни. Без неё он здесь действительно зачахнет, как та трава на лысом поле. Наталья мельком расспрашивала, и Николай был уверен, даже не видя, что она кивала и поддакивала, например когда Степан снова повторил, что вся молодёжь уехала. Второй этаж встретил Николая тишиной. Здесь не было открытого пространства, как внизу, только узкий проход и двери по обеим сторонам, ведущие в комнаты. По коридору тянулся красный ковёр, испачканный тонким слоем пыли. Он прикрывал собой каждый сантиметр пола, чтобы не осталось ни одного голого участка, чтобы заглушить шаги. Этаж напоминал Николаю летний лагерь или же казарму. Обычно в таких местах делают узкие коридоры и двери, ведущие в спальни. Дверей здесь было чётное количество — три по одной стороне, три по другой. Шесть дверей. Дом оказался больши́м — больше, чем казался снаружи, это как большая книга, где много букв складываются в слова, слова — в предложения, а предложения — в текст. Только этот текст Николай пока не умел читать. И не знал, захочет ли. Двери были деревянными, тяжёлыми, с массивными стальными ручками. В каждой ручке виднелась скважина для ключа. Николай провёл пальцем по одной из них, которая была ближе всех — металл был холодным и гладким. Он зачем-то попробовал повернуть, но она не поддалась. Закрыто. Он выдохнул и пошёл дальше по красному ковру, который глушил шаги, но не глушил мысли. Ради интереса он начал проверять другие двери. Почти все оказались закрыты. Он не проверил одну — ту, что была по правой стороне, самую последнюю. Над дверью был чердак. Он был закрыт дверцей, на которой виднелась ручка. Всего-то нужно поставить стул или стремянку, и потянуться. Николай буравил взглядом это отверстие, закрытое крышкой. Рядом с ручкой была видна скважина, значит, чердак тоже закрыт. В голове снова всплыл тот самый силуэт, которого он не успел разглядеть. Тот, что смотрел на него сверху, сквозь пыльное стекло. Сейчас была тишина. Никаких звуков и в помине. — И вправду показалось. Ну ты и даёшь, Колян. Так и до психушки недалеко, — успокаивал Ивушкин сам себя, усмехаясь, отводя взгляд от чердачной крышки. Он переключил внимание на последнюю комнату, а именно на дверную ручку. Попробовал открыть — и она поддалась. Дверь открылась с лёгким скрипом — было видно, что кто-то лениво пытался смазать петли, но бросил на полпути. Комната встретила Николая тихим тиканьем настенных часов. Комната оказалась просторной. Получается, эта занимала больше всех места, а другие, по логике, должны быть меньше. Дом же не дворец. Николая привлекло небольшое окно. Оно открывало вид на задний двор дома: виднелся всё тот же облезлый забор, поле, которое колыхалось от ветерка, он гнал волны по полю. Далеко-далеко можно было разглядеть очертания леса. Подоконник был массивным, из дуба. Сквозь слой потемневшего лака проступали очертания коры — завитки и трещинки. На него можно было с лёгкостью сесть и долго всматриваться в далёкую даль. Николай отодвинулся от окна, давая себе возможность получше рассмотреть комнату. В голову уже пришли догадки, что комнату специально подготовили для них, а другие закрыли на ключ. Чтобы... Чтобы что? Наверное, остальные комнаты служили кладовками. А закрыли их, чтобы никто туда не совался и не рыскал. Интересно, он здесь будет спать или мама? Кровать стояла, прижавшись к стене с обоями. На обоях был какой-то выцветший рисунок — то ли с цветочками, то ли с завитушками. Кровать была односпальной, с деревянным изголовьем и такими же деревянными ножками. Сверху её прикрыли пледом, но сквозь ткань выглядывали очертания подушки и одеяла. Рядом с кроватью стояла тумбочка с выдвижным ящиком. На ящике была интересная чугунная ручка с узором. В углу стоял массивный шкаф с такими же узорами на ручках. С правой стороны — письменный стол, а рядом стул со спинкой. Всё здесь было пусто. Чисто, но пусто. Эта комната сильно отличалась от комнаты Николая в Москве. Та была поменьше, но своя, привычная, комфортная для Ивушкина. Там всегда царил бардак, из-за которого Наталья вечно ругалась. Но такой знакомый и живой бардак. Разбросанные носки на полу, на столе учебники и кружки, в которых давно допили чай. А сейчас Николай стоял почти что в пустой комнате, где было видно — человек здесь не жил. Когда Николай вышел из комнаты, тихо прикрывая за собой дверь, он поднял голову на чердак. Интересно, а что там? Ещё какая-то комната или просто хлам для вещей? Он представил старые сундуки и пыльные коробки или что-то другое, то, что не принято показывать гостям. Николай оторвался от разглядывания и уже направился к лестнице, чтобы спуститься. Сколько вообще времени прошло? Ивушкин давно не следил за часами, а те, что были в комнате, он не догадался взглянуть. Здесь, в этой деревне, само время будто потеряло смысл. Спускаясь, он слышал, что мама и Степан до сих пор разговаривают. Наверное, уже не по теме дома. Наталья всегда была общительной женщиной и умела поддержать любую беседу. Она могла в маршрутке или в очереди в магазине запросто завести диалог с незнакомцем. Уже спустившись, он увидел, что Степан обувается в свои сапоги. — А вот наша хитрая лиса пришла, — заговорил Степан, замечая его. — Всё рассмотрел? На сухих губах играла добрая улыбка. Николай застыл на месте. Его никогда не сравнивали с лисой. Он кинул взгляд на мать. Наталья стояла, прислонившись к стене, и смотрела на него. В её взгляде не было ничего особенного. Не успел Ивушкин ничего сказать, как она заговорила сама: — Степан, уже вечереет. Может, у нас заночуете? — Нет, я уже договорился со своим товарищем, что пойду к нему. Тем более завтра он меня рано утром подвезёт в город. Не буду я вам мешать. Обустраивайтесь и привыкайте, — доброжелательно ответил мужчина, выпрямившись и тяжело вздыхая. Окончательно они распрощались, когда Степан помог перенести сумки в дом. Их было не так много — взяли только самое необходимое и главное. Остальное осталось ждать в московской квартире. Наталья планировала, когда будет уезжать в Москву по делам (а именно по разводу и дележке имущества), забирать то, что не успели взять с собой. Уже спустились на небо сумерки. Звёзды сверкали как драгоценные камни, а луна стала их ожерельем. Николай провожал взглядом Степана, который всё дальше и дальше удалялся по пыльной дороге, пока не превратился в маленькую тёмную фигуру, а потом и вовсе исчез. Теперь они одни. Одни в доме. Или же... Но его мысли прервала Наталья. Она уже расхаживала по кухне, как хозяйка. Степан оказался добрым человеком: он заранее купил продукты на первые дни, хотя они тоже подготовились и привезли еду с собой. И ещё он оставил все кухонные приборы. — Что с тобой случилось тогда, когда ты смотрел куда-то... наверх? Ты что там увидел? — спросила Наталья. Николай знал: правду говорить не надо. Он вообще всегда пытался утаивать от родителей все подробности, которые могут не понравиться им. — Да так, просто, ради интереса рассматривал. Ивушкина-старшая лишь хмыкнула, нарезая на доске свежий огурец: — Ах да, точно. Степан просил не лезть на чердак. Там много вещей, которые достались от его бабушки. Он их потом заберёт. Николай лишь угукнул. Значит, он был прав по поводу чердака. Поужинали они в тишине. Оба устали от долгой дороги. Хотелось упасть на кровать и провалиться в сон. Но сначала надо хотя бы половину сумок разобрать. Николаю досталась комната наверху — та самая, единственная открытая. Наталья же будет на первом этаже, в той самой комнате, о которой говорил Степан. Пожелав спокойной ночи маме, Николай отправился на второй этаж. Там было темно и тихо — настолько тихо, что он слышал, как Наталья там, внизу, моет посуду. В руках он держал две сумки, в которых были только его вещи. Подойдя к двери, ведущей в его комнату, он ещё раз посмотрел на чердак. Та же дверца, та же ручка, та же тишина за ней. Ивушкин отвернулся и зашёл в комнату, закрывая за собой дверь. Он нащупал выключатель — лампочка на потолке загорелась, разгоняя темноту по углам. Николай положил сумки около стола и сел на корточки к одной из них, начиная искать сменную одежду. Это была обычная футболка и шорты. Ещё одна частичка из дома. Одежда пахла Москвой — той, прежней жизнью. Как же он хотел домой... Переодевшись, он выключил свет. Лунный свет пробивался в окно, немного освещая комнату. Ивушкин убрал плед — даже не пытаясь его аккуратно сложить, просто откинул к ногам. Укрылся он наполовину: всё-таки было жарко. В душ он не ходил — принял его ещё утром, холодный, чтобы окончательно проснуться. Николай пообещал себе, что разберёт сумки завтра. Он закрыл глаза и провалился в желанный сон. Завтра начнётся новый день, который сильно будет отличаться от его привычной московской жизни. Но об этом он подумает утром. А сейчас только тишина. Часы на стене тикали. Николай их уже не слышал. И не слышал, что над его головой, на чердаке, кто-то тихо ходит.