Презумпция невиновности

Ноябрь выдался тяжелым. Вера втянулась в учёбу с головой — курсовые, семинары, бесконечные статьи и монографии. Она вставала в шесть утра, ложилась за полночь и чувствовала, что это единственный способ не сойти с ума. Потому что когда она не занималась, мысли возвращались к одному и тому же. К Анне Сергеевне. Это было навязчивое, болезненное состояние. Вера ловила себя на том, что на лекциях по римскому праву не слушает материал — она его и так знала. Она слушала голос. Смотрела на руки. Следила за тем, как Анна Сергеевна ходит между рядами и как меняется выражение её лица, когда она сталкивается с чьим-то непониманием. Однажды, на семинаре, Вера поймала себя на том, что смотрит не на доску, а на шею Анны Сергеевны — ту самую выбившуюся прядь, которая сегодня снова упала на воротник. Она смотрела так долго, что Надя толкнула её локтем. — Ты чего зависла? — шепнула Надя. — Ничего, — ответила Вера, отводя глаза. Но Надя не была дурой. — Ты на неё пялишься, — прошептала она с удивлением. — На Вознесенскую. — Нет. — Да. Я видела. Ты пялилась на неё целых три минуты. У тебя даже рот приоткрылся. — Отстань. Надя хотела что-то сказать, но Анна Сергеевна обернулась на их шёпот, и обе замолчали. Её взгляд скользнул по Вере — и задержался на секунду дольше, чем нужно. Вера опустила глаза и уставилась в конспект, чувствуя, как горят щёки. --- После семинара Надя поймала её в коридоре. — Вера, я серьёзно. Что происходит? — Ничего не происходит. — Ты покраснела, когда она на тебя посмотрела. Ты вообще когда-нибудь краснеешь? Ты же железобетонная. Вера отмахнулась: — Мне просто душно было. — В ноябре? — Да отстань ты! Надя поджала губы, но спорить не стала. Только сказала тихо: — Ты осторожнее. Про неё ходят слухи. Ты слышала, что было два года назад. — Слышала, — отрезала Вера. — И мне плевать. Она развернулась и ушла, оставив Надю в коридоре с озабоченным лицом. --- В тот же вечер Вера сидела в читальном зале и пыталась править курсовую по гражданскому праву, но буквы расплывались перед глазами. Она думала о том, что сказала Надя. «Ты на неё пялишься». Правда. Она пялилась. Как заворожённая. Как на красивую картину, которую не можешь оторвать глаз. Вера закрыла ноутбук, положила голову на руки и закрыла глаза. «Что со мной не так?» Она никогда не интересовалась женщинами. У неё были парни — два, кажется, если считать те короткие романы на первом курсе. Ничего серьёзного. Ничего, что заставило бы сердце биться чаще. А тут — преподавательница. Холодная, недоступная, старше на двенадцать лет. Женщина. «Это просто увлечение, — сказала она себе. — Пройдёт. Это просто потому, что она красивая и умная. И потому, что она меня зацепила. Пройдёт» Но где-то внутри она знала: не пройдёт. --- В четверг случилось то, что сломало все внутренние барьеры. Был коллоквиум по римскому праву — устный опрос по всему пройденному материалу. Анна Сергеевна вызывала студентов по одному, задавала вопросы, оценивала. Атмосфера была напряжённой — никто не хотел получить «удовлетворительно» перед сессией. Вера зашла в аудиторию пятой по счёту. — Садитесь, Соболева, — сказала Анна Сергеевна, не поднимая головы. Она что-то писала в своём блокноте — чёрная ручка, аккуратный почерк. Вера села напротив. Между ними был стол — полированная поверхность, стопка студенческих работ, чашка с остывшим чаем. — Начнём с простого, — Анна Сергеевна наконец подняла глаза. — Что такое квази-деликт? Вера ответила. Потом был вопрос сложнее, потом ещё сложнее. Она отвечала без запинки, чувствуя, как уверенность возвращается. Это была её территория — знание, точность, факты. Здесь она была сильна. — Хорошо, — сказала Анна Сергеевна после пятого вопроса. — Последний. Казус. Представьте: римский гражданин оставил свой плащ в бане. Раб банщика украл плащ. Кто отвечает: банщик как хозяин раба или сам раб? И на каком основании? Вера задумалась на секунду, потом начала отвечать, цитируя Ульпиана. Она говорила уверенно, разбирая нюансы ноксальной ответственности, разницу между кражей и небрежностью, позицию Сабина и позицию Павла. Когда она закончила, Анна Сергеевна откинулась на спинку стула и посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. — Соболева, — сказала она тихо, — вы… меня поражаете. Вера замерла. — В хорошем смысле? — спросила она с вызовом, но голос дрогнул. — В профессиональном, — уточнила Анна Сергеевна, но её глаза… в её глазах было что-то ещё. Что-то, что не вписывалось в слово «профессиональный». Они смотрели друг на друга. Тишина в аудитории стала плотной, почти осязаемой. Где-то за окном шумела улица. Часы на стене тикали слишком громко. — Я поставлю вам «отлично», — сказала наконец Анна Сергеевна и взяла ручку. — Идите. Вера не двинулась с места. — Анна Сергеевна. — Что? — Вы сказали в библиотеке, что я напоминаю вам вас в молодости. — Я помню. — И что та вы ошиблась. Анна Сергеевна подняла голову. В её взгляде мелькнула тень — что-то похожее на страх. Но быстро исчезло. — К чему вы клоните, Соболева? — Я не клоню. Я спрашиваю: о чём вы жалеете? О том, что влюбились? Или о том, что вас поймали? Тишина стала ледяной. Анна Сергеевна медленно отложила ручку. Сняла очки — Вера снова не заметила, когда она их надела. Положила на стол. И посмотрела на Веру так, что у той перехватило дыхание. — Вы переходите границы, — сказала она очень тихо. — Я ваш преподаватель. Вы моя студентка. Между нами не может быть ничего, кроме учебного процесса. Вы поняли меня, Соболева? — Поняла, — ответила Вера, хотя не поняла ничего. — Тогда свободны. Вера встала. На ватных ногах дошла до двери. Уже взявшись за ручку, обернулась. — Вы не ответили на вопрос, Анна Сергеевна. — Я не обязана отвечать на ваши вопросы. — Боитесь ответить? — Я ничего не боюсь, — голос Анны Сергеевны был ровным, как сталь. — Тогда скажите. На секунду показалось, что Анна Сергеевна сейчас встанет, подойдёт и вытолкает её вон. Но вместо этого она просто закрыла глаза и произнесла: — Я жалею не о том, что влюбилась. Я жалею о том, что не смогла это скрыть. Вера стояла, вцепившись в дверную ручку, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. — Свободны, — повторила Анна Сергеевна, не открывая глаз. Вера вышла. В коридоре она прислонилась к стене и сползла по ней вниз, не в силах держаться на ногах. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди. «Я жалею о том, что не смогла это скрыть» Она не ошиблась. Эта женщина — холодная, недоступная, ледяная королева — говорила о любви. О своей любви. К женщине. К студентке. И Вера вдруг поняла, что именно она чувствует, когда смотрит на Анну Сергеевну. Не ненависть. Не восхищение. Не профессиональный интерес. «О, чёрт», — подумала она. «О, чёрт, чёрт, чёрт» Она влюблялась в своего преподавателя. --- В тот вечер она не пошла в столовую, не ответила на сообщения Нади, не взяла трубку, когда звонил Артём. Она лежала на кровати в своей комнате и смотрела в потолок. В голове был хаос. «Я не могу влюбиться в неё. Это неправильно. Это глупо. Это разрушит мою карьеру. Это разрушит её карьеру. Надя говорила, что два года назад был скандал. Если узнают про меня — меня отчислят. Её уволят. Мы обе окажемся на дне» Но другая часть её, та, что говорила голосом Анны Сергеевны («вы слишком хороши, чтобы тратить себя на глупые выходки»), шептала: «А что, если она чувствует то же самое?» Вера села на кровати, обхватив колени руками. Она вспомнила, как Анна Сергеевна смотрела на неё сегодня. Как её голос дрогнул, когда она говорила о той, другой любви. Как она сказала «я не хочу, чтобы вы сломались». «Она боится за меня. Но она боится и за себя» Вера взяла телефон. Открыла чат с Анной Сергеевной — они никогда не переписывались, но контакт был в общем университетском справочнике. Аватарка — стандартная, без фото. Она набрала сообщение: «Анна Сергеевна, мне нужно с вами поговорить. Не о римском праве». Посмотрела на экран минуту. Две. Потом стёрла и выключила телефон. «Не сейчас. Не так. Я должна быть уверена» Но она уже была уверена. И это было самое страшное.