«Люби, и будь любимым»

Я не спал почти всю ночь. Катя задремала на моем плече еще затемно, и я боялся пошевелиться, чтобы ее не разбудить. Рассвет разлился над лесом розовым и золотым, птицы запели, и мир казался новым — будто после вчерашнего страха что-то сломалось, а на его месте выросло что-то другое. Катя пошевелилась, открыла глаза. Зеленые, сонные, удивленные — она не сразу поняла, где находится. — Антон? — прошептала она. — Я здесь, — ответил я. Она села, поправила волосы, огляделась. Костер почти догорел, вокруг на бревнах и спальниках спали наши: Рома с Полиной привалились друг к другу, Бяша свернулся калачиком с книжкой под головой, Колька сидел с ножом в руке и клевал носом. — Вчера было страшно, — сказала Катя. — Уже прошло, — ответил я. — Все живы. — Ты не спал? — Немного. Она посмотрела на меня внимательно. — Ты выглядишь уставшим. — Ты красивая, когда только проснулась, — вырвалось у меня. Я сам не ожидал этих слов. Катя моргнула, потом улыбнулась — той самой улыбкой без защиты. — Ты тоже ничего, — сказала она. — Для человека, который не спал всю ночь. Мы сидели и смотрели, как солнце поднимается над лесом. Кто-то завозился у палаток, заговорили тихие голоса. Лилия Павловна обходила лагерь, проверяла всех. — Сегодня надо отдохнуть, — сказала она, подходя к нам. — Вчера был тяжелый день. Никаких мероприятий до обеда. Спите, ешьте, набирайтесь сил. — А ночной гость? — спросил я. — Лесники обещали патрулировать, — ответила она, но в голосе не было уверенности. — Не волнуйтесь, мы справимся. Она ушла. Катя взяла меня за руку — просто так, естественно, будто мы всегда так делали. — Антон, — сказала она. — Ммм? — Пойдем на реку сегодня? Опять. Только никому не говори. — Зачем секретничать? — Не знаю, — она пожала плечами. — Хочется, чтобы это было наше место. — Наше? — Ну… наше с тобой. Я смотрел на нее. Солнце подсвечивало ее волосы, и они горели огнем. Веснушки на носу казались золотыми. Я хотел сказать что-то важное, но слова застревали. — Ладно, — сказал я. — Пойдем. Она улыбнулась и положила голову мне на плечо. Я обнял ее — неуклюже, боясь сделать что-то не так. Она не отстранилась. Наоборот — прижалась ближе. До обеда мы спали — я в своей палатке, Катя в своей. Но проснулся я раньше, вышел к костру, где уже кипела жизнь. Данила варил кашу, Алина резала хлеб. Рома сидел на бревне и смотрел на палатку Ленки с таким выражением, будто ждал чуда. — Ты чего? — спросил я, садясь рядом. — Она вчера держала меня за руку, — сказал Рома тихо. — Ты видел? — Видел. — Это что-то значит? — Может быть. — А может, она просто испугалась? И искала поддержки? Я посмотрел на него. Рома — обычно громкий и уверенный — сейчас выглядел растерянным. — Ром, — сказал я. — Если ты ей нравишься, она даст знать. Не гадай. — А если нет? — Тогда узнаешь. Но лучше знать, чем мучиться. Рома вздохнул. Из палатки вылезла Ленка — сонная, растрепанная, но улыбающаяся. Увидела Рому, покраснела и быстро пошла к костру. — Привет, — сказала она, садясь рядом с ним. Не напротив. Рядом. — Привет, — ответил Рома. — Ты как? — Нормально. Спасибо, что вчера… ну, не бросил. — Я бы никогда не бросил, — сказал Рома. И добавил тише: — Тебя — особенно. Полина посмотрела на него. Долго. Потом улыбнулась. — Ты хороший, Рома, — сказала она. — Настоящий. Я оставил их вдвоем и пошел умываться. Когда я вернулся, Катя уже сидела у костра с кружкой чая. Увидела меня, подвинулась — освободила место рядом. — Ты выспался? — спросила она. — Немного. А ты? — Мне снился странный сон, — она отпила чай. — Будто мы идем по лесу, и ты ведешь меня за руку, а лес становится светлым и добрым. — И что потом? — Потом мы вышли на поляну, и там было море. — Море? В лесу? — Во сне бывает всякое, — она улыбнулась. — Главное, что ты был рядом. Я смотрел на нее. На ее руки, обнимающие кружку. На ее глаза, которые смотрели на меня с каким-то новым выражением. — Катя, — сказал я. — Что? — Ты очень красивая. Она покраснела. Отвернулась. — Ты это уже говорил сегодня. — И еще скажу. Она посмотрела на меня из-под ресниц. И я понял, что мы оба чувствуем одно и то же. Боимся признаться. Но чувствуем. В полдень мы снова пошли к реке. На этот раз я взял плед, чтобы сидеть на берегу, и немного еды — хлеб, яблоки, печенье, которые дала Алина. Катя взяла полотенце и крем от загара. — Как в кино, — сказала она, когда мы устроились на песке. — В каком? — В романтическом. Лес, река, двое. — Ты любишь романтическое кино? — Иногда, — она сняла рубашку, оставшись в купальнике. — А ты нет? — Не смотрел почти. — Тогда будешь смотреть со мной, — она улыбнулась. — Когда вернемся. — Вернемся куда? — В поселок. В школу. В нормальную жизнь. Я помолчал. — А здесь разве не нормальная? Она посмотрела на меня. — Здесь — особенная, — сказала она тихо. — Здесь все по-другому. Здесь я чувствую себя… живой. Она пошла к воде. Я пошел за ней. Вода была холоднее, чем вчера — может, потому что после бессонной ночи тело стало чувствительнее. Но мы зашли по пояс, потом по грудь. Катя взвизгнула, когда волна накрыла ее с головой. — Холодно! — Привыкнешь, — сказал я, как вчера. — Не привыкну, — она брызнула в меня водой. Я ответил. Началась битва — мы плескались, смеялись, ныряли, пытаясь уйти от ответного удара. В какой-то момент Катя поскользнулась на камне и упала в воду, я подхватил ее за талию, чтобы не ушла под воду. Мы замерли. Ее лицо было в двух сантиметрах от моего. Мокрая, с прилипшими ко лбу русыми прядями, с каплями воды на ресницах. Она смотрела на меня, не дыша. — Антон, — прошептала она. — Что? — Не отпускай. Я не отпускал. Мы стояли в воде по грудь, обнявшись. Ее руки лежали на моих плечах, мои — на ее талии. Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно на берегу. — Я хочу тебя поцеловать, — сказал я. Сказал — и сам испугался своих слов. Она улыбнулась. И сама поцеловала меня. Коротко, легко, губы в губы. Как вчера в щеку, только теперь по-настоящему. Я не успел ничего понять — просто почувствовал, как мир перевернулся. Вода стала теплой, солнце — ярче, лес — громче. Она отстранилась. Покраснела. — Теперь ты не пингвин, — сказала она тихо. — Ты — первый, кто меня поцеловал. — Ты меня тоже, — сказал я глупо. Она засмеялась и брызнула в меня водой. Мы вышли на берег, обсохли на солнце. Лежали на пледе, смотрели на облака. Катя положила голову мне на грудь, я обнимал ее за плечи. — Как ты думаешь, — спросила она, — что будет после лагеря? — Не знаю, — честно ответил я. — Но я хочу, чтобы мы были вместе. — Вместе — это как? — Как сейчас, — сказал я. — И еще больше. Она приподняла голову, посмотрела на меня. — Ты серьезно? — Серьезно. Она снова легла, закрыла глаза. — Тогда не бросай меня. Обещаешь? — Обещаю. Лес шумел. Река текла. А мы лежали и слушали, как бьются наши сердца. В лагерь мы вернулись под вечер. Рома встретил нас у калитки с таким видом, будто знал все, что случилось. — Вы долго, — сказал он. — Купались, — ответил я. — Ага, — он ухмыльнулся. — Я вижу, как вы купались. Катя покраснела и пошла к своей палатке, бросив на ходу: — Не лезь не в свое дело, Рома. Рома посмотрел на меня. — Ну? — Что ну? — Что случилось? Вы какие-то другие. Я молчал. Не потому что не хотел говорить — просто не знал, как сказать. Что мир перевернулся. Что Катя поцеловала меня. Что я обещал не бросать ее. — Антон, — Рома положил руку мне на плечо. — Я твой друг. Ты можешь мне сказать. — Мы поцеловались, — выдохнул я. Рома замер. Потом его лицо расплылось в улыбке. — Я же говорил! Чуйка! — Тише, — я оглянулся. — Не надо всем. — Никому не скажу, — он приложил руку к сердцу. — Честно. Но я рад за вас. Правда. — А у тебя как с Полиной? Рома смутился. — Никак, — сказал он. — Мы просто разговариваем. — Это уже много. — Да, — он кивнул. — Это много. Мы пошли к костру. Вечер обещал быть спокойным — никаких происшествий, никаких чужих в лесу. Данила играл на гитаре, Алина рассказывала страшные истории. Я сел на бревно, огляделся. Катя сидела с Полиной, но заметила меня и улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. Бяша подсел ко мне. — Ты сегодня улыбаешься, как дурак, — сказал он. — Спасибо, — ответил я. — Это не комплимент. — А я и не просил. Бяша хмыкнул и уткнулся в книжку. Но я видел, что он тоже улыбается. Данила заиграл что-то быстрое,веселое. Я не знал этой песни, но мелодия задевала что-то внутри. Лес темнел, костер горел, звезды зажигались одна за другой. Этот мир стал злым и дерзким, Как смерится с этим можно, Отчего мне выпить не с кем, Пью один и мне тревожно. Все приятели сбежали, У них в жизни все в порядке, Подкаблучниками стали, И боятся правды-матки На меня глядит игриво Пиво пиво пиво пиво, Пиво пиво пиво пиво, Пиво пиво пиво пиво..... Катя встала, подошла ко мне. — Можно сесть? — Можно. Она села рядом, взяла меня за руку. Не таясь, не прячась. Просто — рядом. — Я никому не говорила, — сказала она тихо. — Про нас. — Я тоже. — Будем молчать? — Пока — да, — сказал я. — А потом — не знаю. Она кивнула. Положила голову мне на плечо. — Главное, чтобы мы знали, — сказала она. — Остальное не важно. Я сжал ее руку. — Не важно, — согласился я. После отбоя я не мог уснуть. Лежал в палатке, смотрел в брезентовый потолок и прокручивал в голове сегодняшний день. Река. Ее губы. Ее слова: «Ты первый, кто меня поцеловал». Колька спал рядом — я слышал его ровное дыхание. На улице ухал филин, где-то вдалеке лаяла собака. Я вылез из палатки. Ночь была звездной — Млечный Путь пересекал небо светлой дорогой. Костер почти погас, только угли тлели, иногда вспыхивая. — Не спится? Я обернулся. Катя стояла у своей палатки, накинув кофту. — Тебе тоже? — спросил я. — Тоже. Она подошла, села рядом на бревно. — Я думала о нас, — сказала она. — И что? — Боюсь, — призналась она. — Боюсь, что это закончится. Что вернемся в школу, и ты снова станешь чужим. А я — злой. — Не стану, — сказал я. — Не стану чужим. Обещаю. — Ты уже обещал сегодня. — И еще обещаю. Она повернулась ко мне. В темноте ее глаза блестели. — Докажи, — сказала она. Я поцеловал ее. Медленно, осторожно, боясь спугнуть. Она ответила — неумело, но искренне. Ее руки обняли меня за шею, мои — обхватили ее талию. Потом она оставила засос на моей шее. Когда мы отстранились, я не мог дышать. Не от нехватки воздуха — от чувств. — Теперь я никуда не денусь, — сказал я. — Конечно, теперь ты мой, — ответила она. Мы сидели у догорающего костра до самого утра. Говорили о пустяках — о школе, о друзьях, о музыке, о книгах. Смеялись. Молчали. Смотрели на звезды. А когда взошло солнце, Катя сказала: — Это лучшая ночь в моей жизни. — Моя тоже, — ответил я. Мы пошли спать — каждый в свою палатку. Но я знал, что отныне мы не порознь. Мы — вместе. Лето продолжалось. И впереди было еще много дней, чтобы узнать друг друга. И много ночей, чтобы целоваться под звездами. Проснулся я счастливым. Впервые за долгое время — без тревоги, без страха. Просто — счастливым. Колька уже ушел — этот всегда вставал рано. Я оделся, вышел на поляну. Катя сидела у костра с кружкой чая. Увидела меня, улыбнулась. — Ты сегодня выспался? — спросила она. — Лучше, чем вчера. — Я тоже, — она подвинулась, освобождая место. Я сел рядом. Мы пили чай и смотрели, как лес просыпается. Птицы пели, солнце поднималось, мир был хорош. Рома и Полина вышли вместе — я заметил, что Ленка держала Рому за руку, а когда увидела нас, не убрала. Просто улыбнулась. — Доброе утро, — сказал Рома. — Доброе, — ответил я. Он сел с Полиной напротив, но я видел, как он смотрит на нее. Так же, как я на Катю. Бяша вылез из палатки, зевнул. — Что за утро? Все такие радостные. Случилось что? — Ничего, — сказал я. — Просто лето, — добавила Катя. Бяша посмотрел на нас, потом на Рому с Полиной, потом на небо. — Ага, — сказал он. — Просто лето. Он сел с книжкой, но я заметил, что он улыбается. Даже Бяша, вечный скептик, чувствовал, что происходит что-то важное. Лилия Павловна объявила завтрак. Данила наливал кашу, Алина раздавала хлеб. Все суетились, смеялись, говорили. А мы — я, Катя, Рома, Полина — сидели на одном бревне. Вдвоем? Вчетвером? Неважно. Главное — вместе. После завтрака Катя шепнула мне: — Пойдем в лес. Не на реку. Просто — гулять. Мы ушли по северной тропе, той самой, где вчера искали Полина. Тропинка вилась между сосен, иногда ныряла в овраги, иногда выходила на маленькие поляны, заросшие иван-чаем. — Здесь красиво, — сказала Катя. — Да. — Ты заметил, что Рома и Полиной тоже?.. — Заметил. — Думаешь, у них получится? — А у нас получится? — спросил я. Она остановилась, повернулась ко мне. — У нас — да, — сказала она. — Потому что мы решили, что у нас будет. — Решили? — Сегодня ночью, — она улыбнулась. — Когда сидели у костра. Я решила. И ты решил. Она была права. Я решил. Не тогда, когда сказал «обещаю». А раньше — вчера, на реке, когда держал ее в воде и не хотел отпускать. Или еще раньше — в автобусе, когда она подставила плечо. Или в школе — когда злился на нее, потому что боялся признаться себе, что она мне нравится. — Решил, — сказал я. — И не передумаю. Она поцеловала меня. В лесу, на тропинке, под соснами. И это было правильно. Как будто лес знал, как будто он ждал этого момента. Мы вернулись в лагерь к обеду. Рома встретил нас с хитрым лицом. — Гуляли? — спросил он. — Гуляли, — ответил я. — Вдвоем? — Вдвоем. Он ухмыльнулся, но ничего не сказал. Просто хлопнул меня по плечу. — Рад за тебя, брат. — Спасибо, — сказал я. Мы сели обедать. За столом было шумно — кто-то рассказывал про рыбалку, кто-то про грибы, кто-то про вчерашнего чужака (лесники нашли следы, но не нашли его). Но я не слушал. Я смотрел на Катю. Она ела кашу и болтала с Полиной, но иногда ловила мой взгляд и улыбалась. Я смотрел на нее и думал: как же я раньше не замечал, что она — та самая? Что все эти полгода школы, вся наша вражда — это было не потому, что мы чужие. А потому, что мы слишком похожи. Оба боимся. Оба защищаемся. Оба ждем, что кто-то первый скажет: «Я здесь. Я не уйду». Я сказал. Она сказала. И мир стал другим. Лето продолжалось. И впереди было еще две недели лагеря. Две недели, чтобы узнать друг друга. Две недели, чтобы полюбить. Я знал, что этого мало. Но я верил, что мы успеем. Потому что теперь у нас было время. И лес. И река. И костер по ночам. И мы.