Аккорды Красноярска

Горе сидела, сгорбившись в кресле, её взгляд не отрывался от окна. Она чувствовала себя одинокой и закрытой — как будто все вокруг были в теплом доме, а она пряталась от холода за бронированной дверью. Она вспомнила прошлое. Вспомнила того человека, которого любила всей своей душой и сердцем— которого потеряла... и отрезала себя от всех чувств. Одиночество окутывало её своей холодной хваткой. Она сидела в темноте, будто прячась от мира. Она уже давно перестала надеяться на что-то... но почему-то... почему-то эта незнакомка со светлыми волосами пробралась внутри неё в голову?Горенская резко встала, её руки сжимали лист бумаги. Она подошла к столу, кладя лист с черновиком рядом. Лиза посмотрела на своё лицо в зеркало — оно казалось усталым. Её глаза стали жесткими, а губы — тонкой полоской. Фиолетоволосая выглядела холодно. Но внутри что-то сжалось. Её взгляд опустился на стол. Лист бумаги лежал прямо перед ней, словно насмехаясь своей неоконченностью. Горе резко схватила лист и швырнула его в мусорную корзину, но тут же вытащила обратно. Её пальцы сжались так сильно, что костяшки побелели. "Бросила как щенка... В лужу..." Она запомнила каждое слово. Каждое унижение. И теперь её собственные строки казались ей жестокой насмешкой — будто кто-то нарочно ковырял старую рану. — Чёрт... Чёрт!.. Она вцепилась пальцами в столешницу, её губы сжались в тонкую линию. Мысли крутились с бешеной скоростью, будто пытаясь утянуть её в свою чёрную воронку - но она сопротивлялась. Нет... Она не может снова так открыться. Ничего хорошего из этого не выйдет. Лиза закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, пытаясь успокоиться... Горенская медленно открыла глаза, чувствуя, как сердце всё ещё колотится в груди. Казалось, все чувства, которые она так долго держала в себе, сейчас готовы прорваться наружу, подобно водам прорвавшей плотину. Она бросила последний взгляд на написанное... а потом резко смяла лист бумаги в руках, словно это могло хоть как-то облегчить её боль. Фиолетоволосая стояла, сжав в кулаке смятый листок. Её дыхание всё ещё было неровным — как у человека, который только что вырвался из кошмара. Она вспомнила тот день. Слова: "Ты мне не нужна". И её собственное лицо — искажённое отчаянием. Сейчас перед ней была другая девушка... и снова эта боль разрывала её на части. Горе сжала голову руками, пытаясь прогнать мысли. Она должна была контролировать себя. Это просто незнакомка — не больше. Она бросила смятый лист на стол и повернулась спиной, прислонившись лбом к холодному стеклу. Её взгляд упал на электрогитару. Лиза не могла отвести взгляд — гитара казалась каким-то олицетворением свободы. А ещё она была единственным способом выражения чувств... единственным способом выпустить эмоции. Она медленно подошла к инструменту, нежно трогая пальцами дерево. Её пальцы мягко перемещались по грифу, словно играя незнакомые аккорды. Даже прикосновение чувствулось иначе — казалось, гитара тоже была живым существом, поглощающим её боль. Горе положила голову на инструмент, прикрывая глаза. Кареглазая была полностью поглощена моментом. Её пальцы перемещались по струнам, извлекая грустную гармонию. Она не пыталась писать песню, а просто отдавалась потоку чувств и мыслей, позволяя гитаре стать проводником её души. Каждый звук отзывался в ней эхом давно забытого тепла. Горе резко сорвала руку с грифа, словно гитара обожгла её. Звук последний аккорда ещё висел в воздухе — тяжёлый, неотрепетированный... как крик. — Блять... Что это было?.. — Её ладонь прилипла к деке - отпечаток кожи остался на полировке. Как след беглеца. Горенская отодвинула гитару, как будто отталкивая всё то тепло, что заполнило её внутри. Она чувствовала себя слишком уязвимой — и в то же время, не могла остановиться. Её взгляд снова упал на столик рядом с креслом. Лист с черновиком лежал там, будто подначивая: "Продолжай!". Лиза подошла к столу, её взгляд остановился на листе. Чернила будто светились в темноте, словно пытаясь пробиться наружу. Она медленно положила руки на стол, сжимая края столешницы до побеления костяшек. Лиза сжала челюсти, её взгляд гипнотизировал черновик с текстом. Казалось, слова звали её, манили к себе. Кареглазая знала, что если начнёт писать, то уже не сможет остановиться, что эмоции прорвутся наружу, как вода из открытого водохранилища... Горе медленно подошла ближе к листу, наклоняя голову, чтобы лучше видеть написанное. Текст будто проникал прямо в её разум, пробуждая в ней чувства, которые она старалась игнорировать с тех пор как... с тех пор как... ...с тех пор, как он бросил её в лужу. Она резко схватила лист и сжала его настолько сильно, что бумага затрещала. Но несмотря на это, слова продолжали сжигать ей глаза. — Чёрт бы тебя побрал... - Она сжала лист обеими руками, с глухим рычанием. Тяжёлое дыхание нарушало тишину комнаты. Весь контроль держался на тонкой нити, вот-вот готовой треснуть. Оскорбления, угрозы — всё рвалось у ней изнутри, словно прорвало плотину. Но Горе держалась, из последних сил пытаясь подавить всё внутри. Дверь гримёрки резко распахнулась, и в проёме возникла перепуганная ассистентка. Горе даже не успела среагировать — её лицо всё ещё было искажено эмоциями. — Горе! Репортёры ждут у выхода уже 10 минут! Они говорят, если ты сейчас не выйдешь... — Она запнулась, увидев смятый лист и бледное лицо фронтмена группы. — Что?.. Да пошли они нахер... Я занята. — Сказала хриплым голосом Горе. Ассистентка резко побледнела, её глаза расширились. Она понимала — сейчас не время для споров. Но у неё был приказ. — Они... они сказали, что если ты не выйдешь прямо сейчас, то назовут это "скандалом" в прессе... — Её голос дрожал. Горе медленно повернула голову к двери. В глазах — чистая ярость и паника: "Нет... Только не это...". — Кто это сказал?* Её голос звучал так опасно спокойно — как перед бурей. — Они с MTV... Слово "MTV" будто ударило Горе ножом под ребро. Фиолетоволосая резко отвернулась — взгляд стал холодным и жестким.* — Подготовь мне всё к выходу... И позови остальных. Ассистентка кивнула и выбежала из комнаты. Горе подошла к столу, бросая взгляд на смятый листок. — Сука — её голос прозвучал тихо, как последний вздох.

***

Саша шла по коридору, чувствуя, как сердце готовится выскочить у неё наружу. Она всё ещё была эмоциональна после разговора с Горе, и теперь ей просто нужно было успокоиться. Мироненко проходила мимо одного из комнат, когда увидела Женю. Та сидела в кресле рядом с окном, сгорбившись. Она тихо стонала, вцепившись пальцами в голову... Саша, замерла в дверном проёме. Всё ещё дрожа от адреналина, она увидела Женю — та теперь сидела прямо и спокойно... без единого намёка на боль. — Ну что? Говорила со своей рок-звездой? - спросила фахрутдинова с улыбкой. Голубоглазая резко вскинула брови, её лицо моментально вспыхнуло. — Ч-что?! Нет! Я просто... спросила про тексты песен. Всё. — Она явно нервничала. Женя бросила на неё внимательный взгляд, её глаза сверкнули заинтересованностью. — Конечно-конечно. Ты просто "спросила". Всё понятно. — Она чуть наклонил голову, всё ещё пристально глядя на Сашу. Мироненко нервно сглотнула. Она чувствовала себя пойманной, как животное в клетке перед хищницей. Она прекрасно понимала - Женя уже всё поняла... — Кхм...Что поделать, я фанат. — Это прозвучало жалко даже для её собственного слуха. Женя медленно откинулась на спинку кресла, её взгляд не отрывался от Саши. Она словно наслаждалась моментом. — Фанат, значит. Что ж, это многое объясняет. Саша чувствовала себя под микроскопом под взглядом Жени. Она нервно улыбнулась, чувствуя, как все больше краснеет под пытливым взглядом. Мироненко резко замерла, её глаза расширились. Она вспомнила: "Мы же с Женей хотели встретиться с Тасей после концерта..." Саша резко схватила Женю за руку, её пальцы слегка дрожали. — Жень... Ты же помнишь про Тасю? Нам надо срочно уходить. Прямо сейчас. — Её глаза метались к выходу — она не хотела оставаться здесь ни секунды дольше. Женя резко встала с кресла, бросив на Сашу удивленный взгляд. — Конечно, конечно. Побежали. — Она схватила подругу за локоть и потащила её по коридору. Саша быстро шагала рядом с ней, её сердце колотилось в грудной клетке. Она бросала нервные взгляды назад, словно ожидала, что сзади кто-то их преследует. Они наконец выскочили наружу. Лёгкий летний воздух обжёг лицо после прохлады здания. Саша резко вдохнула ночной воздух, пытаясь успокоить свои переживания. Женя всё ещё держала её за локоть, крепко сжимая пальцы. — Расслабься, мы уже на свежем воздухе. — В её голосе была нотка веселья, несмотря на напряжение ситуации. Мироненко бросила на красноволосую благодарный взгляд. Затем подруги быстро прошли к тротуару, и Фахрутдинова подняла руку, сигнализируя проезжающему такси. Когда такси остановилось, они оба запрыгнули на заднее сидение. Саша назвала адрес Жениного дома и откинулась на спинку сидения, всё ещё пытаясь успокоить своё сердцебиение. Поездка была тихой. Двигатель тихо гудел, а улицы казались пустыми в такое позднее время ночи. Саша смотрела в окно, её пальцы беспокойно постукивали по колену. Город был погружен в темноту ночи. Единственные источники света исходили от фонарей и редких освещённых окон домов. Улицы казались практически безлюдными, лишь изредка проезжала машина или спешил одинокий прохожий в черном пальто. Небо было затянуто тяжёлыми тучами и лишь иногда сквозь них пробивался робкий бледный диск луны... Голубоглазая продолжала смотреть в окно, её глаза следили за мелькающими огнями фонарных столбов. Женя же молчала, тихо глядя вперёд — её внимание было сосредоточено на дороге. Минуты тикали медленно, казалось, что время словно растягивалось... Такси наконец остановлось у дома Жени. Зеленоглазая расплатилась с водителем, и обе подруги выбралась наружу, оставив машину у тротуара. Они поднялись по лестнице к двери подъезда. Женя быстро нажала на звонок, дверь распахнулась, и перед ними появилась Алёна. В руках у неё была кружка с чаем, а в глазах читался лёгкий удивлённый взгляд. — Я думала, вы ещё на концерте... — Она отошла в сторону, пропуская их внутрь. И тут же Саша увидела Тасю — та сидела на диване с ноутбуком и поднимала голову от экрана. Лицо Ежовой расплылось в широкой улыбке, когда она увидела подруг. — Ну наконец вы пришли!.. Как всё прошло? — Она отложила ноутбук, легко вскочила с дивана и подошла ближе. Голубоглазая почувствовала, как её тревога немного начала рассеиваться. Присутствие Таси оказывало успокаивающий эффект. — Ну... всё довольно интересно... — Она бросила на Женю быстрый взгляд — та выглядела невозмутимой, словно ничего из ряду вон выходящего не произошло. Тася хмыкнула, её глаза сверкнули интересом - она прекрасно видела, что у подруги явно есть что рассказать. — Ого, теперь мне стало интересно... — Она повернулась к Жене, её взгляд стал чуть насмешливым. — И чего же "интересного" случилось на концерте? — Ой, ничего такого. Просто Саша тут решила... познакомиться с фронтменом группы поближе. — Она бросила на подругу игривый взгляд Мироненко мгновенно покраснела, чувствуя, как тепло разливается по щекам. Ежова заинтересованно выпрямилась, наклоняясь чуть ближе. Алёна лишь тихо хихикала в углу, очевидно наслаждаясь разворачивающимся представлением. — В смысле "поближе"? Женя ухмыльнулась, всё ещё наслаждаясь реакцией подруги. Она чуть наклонилась ближе, понизив голос до шёпота. Это только усилило интерес Таси. — Саша подошла к Горе прямо на сцене после выступления, спросила кое–что о песнях... и даже успела немного поговорить наедине. Ежова резко вскочила с дивана, её глаза стали размером с блюдца. Она схватила Сашу за плечи и тряхнула: — ЧТООО?! Ты поговорила с Лизой Горенской НАЕДИНЕ?! Мироненко безнадёжно покраснела, закрывая лицо руками: "Это не то, о чём ты думаешь..." Тася продолжала держать её за плечи, выглядя при этом абсолютно потрясенной. Она развернула Сашу к себе, пристально посмотрев ей в лицо: — Ты серьёзно разговаривала с ней наедине, и ты не сказала мне?! Голубоглазая замерла, её лицо стало алым. Она не могла выдавить ни слова — слишком много эмоций вырвалось наружу после разговора с Горе. Тася же продолжала трясти её за плечи, словно пытаясь вытряхнуть правду. — НУ РАССКАЗЫВАЙ ЖЕ! ЧТО ТЫ ЕЙ СКАЗАЛА?! Женя сидела в стороне и наслаждалась зрелищем. Мироненко наконец взвизгнула, пытаясь успокоить возбуждённую Ежову. — Тася, успокойся! Мы только разговаривали… я просто задала ей пару вопросов о песнях, ничего такого! Тася наконец выпустила её плечи, всё ещё выглядя ошеломлённой. Алёна наконец перестала хихикать, и теперь внимательно слушала. — То есть просто разговаривали? И всё? — Её глаза всё ещё сверкали неподдельным интересом. Тася всё ещё трясла Сашу за плечи, не в силах унять собственное возбуждение. Её глаза горели таким неподдельным огнём любопытства, что Мироненко на мгновение испугалась — подруга сейчас физически начнёт вытряхивать из неё каждое слово. Женя, развалившись в кресле с кружкой давно остывшего чая, лишь ухмылялась, явно наслаждаясь представлением, а Алёна примостилась на подлокотнике дивана, поджав под себя ноги и с трудом скрывая улыбку за краем пледа. — Тася, ради бога, успокойся! — Саша выскользнула из цепких рук подруги и отступила на шаг, поправляя сбившуюся куртку. — Мы просто… ну, поговорили. Я спросила про песню, она ответила. Всё. Ничего сверхъестественного не произошло. — Ничего сверхъестественного? — Ежова всплеснула руками, и её голос взлетел на полторы октавы выше обычного. — Ты пробралась в гримёрку к Горе! К Горе, которая вышвыривает фанатов пинками! И говоришь — ничего сверхъестественного? Ты хоть понимаешь, что половина зала отдала бы правую руку за такую возможность? — Левую, — поправила Алёна с дивана, пряча усмешку в кружку. — Правую ей играть нужно. Тася метнула на неё быстрый взгляд, но тут же вернулась к Саше, сверля её глазами-блюдцами. Женя наконец не выдержала и громко фыркнула, поставив кружку на журнальный столик с таким стуком, что все вздрогнули. — Ой, да расскажи уже нормально, Саш. А то она лопнет от любопытства, а нам потом полы отмывать, — Фахрутдинова откинулась на спинку кресла, скрещивая руки на груди. — Ты ж не просто так к ней пошла. Я видела твоё лицо после той песни. У тебя глаза мокрые были. — Не мокрые, а… просто устала, — буркнула Мироненко, отводя взгляд к окну, за которым густела ночная тьма. Она чувствовала, как щёки начинают гореть, и проклинала себя за эту слабость. — Слушайте, ну какая разница, что я ей сказала? Поблагодарила за песню. И ушла. Чего вы пристали? Тася вдруг резко замолчала, а потом медленно подошла к Саше, заглядывая ей прямо в лицо. Её взгляд стал каким-то новым — не просто любопытным, а внимательным, почти изучающим, будто она видела подругу впервые в жизни. — Саша, — голос Ежовой звучал тихо, но в этой тишине слышался металл. — Ты покраснела. Ты всегда краснеешь, когда врёшь. Что именно ты ей сказала? Повисла тяжёлая, вязкая пауза, в которой было слышно, как тикают настенные часы где-то в коридоре. Алёна перестала улыбаться, Женя подалась вперёд, а Саша замерла, чувствуя себя мышью, которую зажали в угол три кошки. Она сжала кулаки в карманах кофты, ощущая, как ногти впиваются в ладони, и сделала глубокий вдох, понимая, что от этих двоих — а теперь уже троих — всё равно ничего не скроешь. — Я сказала, что её песни… выбили дно из-под меня, — голос Мироненко дрогнул, и она сама испугалась собственной откровенности. — Что они про меня. И что я уверена — они про неё тоже. Тася медленно выдохнула и опустилась на диван, будто у неё подкосились ноги. Алёна тихо присвистнула, а Женя просто закрыла лицо ладонями и покачала головой, издавая какой-то сдавленный звук, похожий одновременно на стон и на смех. — Ох, Саша… — протянула Ежова, уставившись в потолок. — Ты что, призналась ей в любви, что ли? Ты её вообще первый раз в жизни видела! Мы слушали их песню всего пару часов назад! — Я не признавалась в любви! — взвилась Мироненко, чувствуя, как краска заливает не только щёки, но и шею, и даже уши. — Я просто… сказала правду! Эта песня… она же реально про то, как человек теряет кого-то и остаётся один. А я… я знаю это чувство. И по тому, как она пела, я поняла — она тоже знает. Женя убрала ладони от лица, и её глаза были странно серьёзными, без обычной игривости. Она посмотрела на Сашу долгим, тяжёлым взглядом, а потом спросила тихо, почти шёпотом: — И что она ответила? — Ничего, — Мироненко пожала плечами, но этот жест вышел каким-то дерганым, неуверенным. — Сказала, что я сумасшедшая и что это просто слова. Но она… она дрожала, Жень. Я видела. Её руки дрожали, когда она опиралась на стол. И она не смотрела на меня. Стояла спиной. В комнате снова стало тихо, только Алёна негромко вздохнула и потянулась к пледу, кутая плечи. Тася сидела с отсутствующим видом, переваривая услышанное, и вдруг резко хлопнула ладонью по колену: — А знаешь что? Молодец. Серьёзно. Если она реально через такое прошла, может, твои слова ей даже помогут. А если нет — то хотя бы ты сказала то, что чувствовала. Это уже немало. — Или это подписало мне смертный приговор, — криво усмехнулась Саша, наконец позволяя себе расслабиться и плюхнуться на диван рядом с Тасей. — Женя сказала, что Горе съест меня живьём. Может, она просто ждёт удобного момента, чтобы найти меня и добить. — Ой, да ладно, — отмахнулась Фахрутдинова, но в её голосе не было прежней уверенности. — Горе — кремень. Она не будет тратить время на преследование какой-то… какой-то смелой блондинки с красивыми глазами. — С красивыми глазами? — Алёна приподняла бровь, и в её взгляде мелькнул опасный огонёк. — Жень, ты что, тоже заметила? — Все заметили, — вздохнула Фахрутдинова, закатывая глаза. — Саша пришла на концерт в таком виде, что пол зала оборачивалось. А потом пробралась к Горе и сказала ей, что понимает её душу. Да это сюжет для дешёвого романтического сериала, а не реальная жизнь! Мироненко закрыла лицо руками и глухо застонала, чувствуя, как внутри всё переворачивается от осознания того, что её только что озвучили вслух. Она действительно ворвалась в гримёрку к незнакомой девушке и начала говорить ей какие-то душераздирающие вещи, основываясь на паре строчек из песни. Это было безумие. Это было абсолютное, чистое безумие. — Я ненормальная, — выдохнула она в ладони. — Вы все это знаете, да? — Ненормальная, — подтвердила Тася, но тут же добавила, похлопав её по плечу: — Но это всегда было твоей лучшей чертой, Саш. Нормальные люди не меняют мир. Нормальные люди не говорят правду в лицо тем, кто боится её слышать. А ты… ты сказала. Женя поднялась с кресла, подошла к дивану и, отодвинув Тасю, уселась прямо рядом с Сашей, приобнимая её за плечи. От неё пахло дымом концерта и дешёвым энергетиком, и этот запах почему-то успокаивал. — Ладно, — Фахрутдинова вздохнула, прижимая подругу к себе. — Что сделано, то сделано. Завтра новый день, а сейчас… сейчас давайте уже наконец выпьем за то, чтобы у Саши не сорвало крышу окончательно. Алёна рассмеялась и потянулась к бару, а Тася хлопнула в ладоши, явно поддерживая идею. Саша же просто сидела, уткнувшись носом в Женино плечо, и думала о фиолетовых волосах, дрожащих руках и темно-карих глазах, которые смотрели на неё с таким смешением ярости и боли, что сердце до сих пор сжималось. Она не знала, увидит ли Лизу когда-нибудь снова, но твёрдо решила: если судьба даст им второй шанс, она скажет ей ещё больше. Она расскажет всё, что чувствовала все эти годы одиночества. Тёплый свет торшера заливал гостиную мягким янтарным оттенком, превращая обычные вещи в уютные силуэты. Алёна устроилась в самом углу дивана, поджав под себя ноги и укутавшись в огромный клетчатый плед, а Женя тут же примостилась рядом, положив голову на плечо кареглазой и лениво наматывая на палец прядь её длинных волос. Это выглядело так естественно, будто они всегда были именно такими — двумя половинками одного целого, которые даже дышали в унисон, и Саша, глядя на них, почувствовала тот самый укол одиночества, который преследовал её всегда, но сейчас он был каким-то приглушённым, почти невесомым. Тася, сидевшая рядом с ней на пуфике, уже стянула с себя джинсовку и теперь грела ладони о кружку с чаем, её короткие ногти беззвучно постукивали по керамике в такт каким-то своим мыслям. — Так, — Женя приподняла голову с плеча Алёны и обвела всех сонным, но требовательным взглядом. — Вы как хотите, а я сегодня не усну без чего-то привычного. Предлагаю «Очень странные дела». С первого сезона. И никаких возражений. Алёна согласно кивнула, даже не открывая глаз — её пальцы уже сами потянулись к пульту на журнальном столике, а Тася лишь пожала плечами, показывая, что ей всё равно. Саша почувствовала, как напряжение, скручивавшее её позвоночник весь вечер, начинает потихоньку отпускать — в этом доме, среди этих людей, можно было не притворяться, не играть роль сильной и независимой менеджера из IT-компании. Экран телевизора засветился синеватым светом, и знакомые заставки поплыли по комнате, когда Алёна включила первую серию — ту самую, где Уилл Байерс исчезает на тёмной дороге, а где-то в секретной лаборатории уже готовится открыть портал демогоргон. Где-то на середине эпизода, когда одиннадцатая показывала свои способности, переворачивая фургон, Тася вдруг хмыкнула и толкнула Сашу локтем в бок: — Слушай, а ты заметила, что Горе чем-то на Оди похожа? Та же нелюдимость, тот же взгляд исподлобья. Только у той волосы выбриты, а у нашей — фиолетовый ирокез. — С чего это она «наша»? — удивилась Мироненко, чувствуя, как внутри что-то ёкнуло от этого «наша», будто Тася невольно признала какую-то связь, которой на самом деле не существовало. — Я её один раз в жизни видела. И она меня чуть не убила взглядом.Вы обе просто сплетницы, — проворчала Мироненко, натягивая плед выше, почти до подбородка. — Давайте лучше смотреть сериал. Сейчас Джойс начнёт стены гирляндами обвешивать. Тася тихо засмеялась и откинулась на спинку пуфика, вытянув ноги почти до журнального столика. В комнате снова стало тихо, только приглушённые голоса персонажей и шум дождя за окном создавали ту самую атмосферу, когда можно забыть обо всём на свете. Алёна время от времени целовала Женю в висок, а та иногда что-то шептала ей на ухо, и оба хихикали, как подростки, которым только что дали списать домашнюю работу. Саша поймала себя на том, что улыбается, глядя на них — может, отчаянно завидуя, но больше от того, что их счастье казалось настоящим, не придуманным, выстраданным через ссоры и примирения, о которых она знала лишь по обрывкам фраз. Женя вдруг наклонилась вперёд, выхватила пульт из рук Алёны и нажала на паузу, заставляя всех обернуться к ней. — Кстати, — её глаза сверкнули в темноте каким-то озорным огнём, — а если Горе завтра напишет песню про блондинку, которая ворвалась в её жизнь и сломала все стены? Что тогда, Саш? Ты будешь готова к славе? Мироненко схватила подушку и с размаху швырнула её в подругу, но промахнулась, и подушка приземлилась прямо на колени Тасе, которая тут же подхватила её и запустила обратно в Женю, попав точно в лицо. Алёна рассмеялась тем низким, грудным смехом, от которого у неё тряслись плечи, и вскоре вся гостиная превратилась в поле битвы из подушек, пледа и летящих чайных ложек. А потом, когда хаос утих, и все, тяжело дыша, развалились по своим местам, Женя снова включила сериал. Эпизод сменялся эпизодом. Саша сидела, привалившись плечом к Тасе, и чувствовала, как сон медленно, но верно затягивает её в свою тёплую, вязкую паутину. В голове ещё крутились обрывки мыслей — о фиолетовых волосах,о той песне, которая перевернула в ней что-то важное, — но они становились всё тише, всё дальше, пока не растворились в мягком голосе Вайноны Райдер, кричащей в темноте про своего пропавшего сына. И когда Мироненко окончательно провалилась в сон, ей приснилась сцена, освещённая софитами, и девушка с хищными глазами, которая смотрела прямо на неё из толпы, не отрываясь, не моргая, словно пыталась что-то сказать, но не решалась. Тася осторожно поправила сползший с Сашиного плеча плед и переглянулась с Женей, которая всё ещё смотрела сериал, но уже беззвучно, чтобы не разбудить подруг. Алёна давно спала, уткнувшись носом в Женину шею, и её дыхание было ровным и глубоким, как у ребёнка. Фахрутдинова вздохнула и выключила телевизор, оставив только ночник, и тихо прошептала в темноту: — Ну что, Тася, кажется, наша Саша влипла по-крупному. — Кажется, — так же тихо ответила Ежова. Где-то за окном давно уже стихли редкие машины, и даже самый настойчивый сверчок, казалось, уснул в густой летней траве. Настенные часы пробили два часа ночи, и этот звук, глухой и бархатный, заставил Тасю вздрогнуть и поднять голову от пуфика, на котором она сидела, вытянув затекшие ноги. Её глаза слипались, а шея затекла в неудобной позе, поэтому она с сожалением посмотрела на спящую Сашу, потом на Алёну, которая так и не проснулась, уткнувшись в Женю, и наконец перевела взгляд на Фахрутдинову — единственную, кто ещё держался в этом царстве полусна. — Жень, я поеду, — тихо сказала Тася, стараясь не разбудить остальных, и начала осторожно собирать свою джинсовку, которая сползла на пол. — Завтра на работу к девяти, а мне ещё добираться полчаса. Женя кивнула, не делая попытки встать или проводить — она боялась потревожить Алёну, которая спала на её плече с таким безмятежным лицом, что будить её было бы настоящим преступлением. Фахрутдинова лишь шепнула «напиши, как доберёшься» и сжала руку Таси на прощание, а Ежова, натянув джинсовку и сунув ноги в кроссовки, бесшумно выскользнула в прихожую. Щёлкнул замок входной двери, и в квартире снова воцарилась та особая тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда весь мир замирает и даже мысли текут медленно, как патока. Саша проснулась от того, что подушка, на которую она положила голову, оказалась слишком твёрдой и холодной. Она приоткрыла глаза и с трудом сфокусировала взгляд на тёмном экране телевизора, на спящих в обнимку Жене и Алёне, на пустом пуфике, где ещё недавно сидела Тася. В комнате пахло остывшим чаем, сухими травами и чем-то ещё неуловимо домашним — может быть, стиральным порошком, которым пах плед, укрывавший её плечи. Мироненко села, провела ладонью по лицу, пытаясь прогнать остатки сна, и почувствовала, как затекли все мышцы от неудобной позы на диване. Женя заметила её движение и повернула голову, приложив палец к губам — Алёна спала, и её дыхание было таким ровным и спокойным, что казалось, она вот-вот начнёт мурлыкать во сне. Фахрутдинова осторожно, стараясь не делать резких движений, переложила голову кареглазой на диванную подушку, укутала её пледом повыше и только после этого выпрямилась, разминая затекшее плечо. Саша смотрела на эту сцену с какой-то щемящей нежностью — как бережно Женя обращалась со своей девушкой, как трепетно поправила выбившуюся прядь волос с её лица, и в который раз поймала себя на мысли, что ей бы хотелось когда-нибудь проснуться в таких же заботливых руках. — Тася уехала, — одними губами сказала Женя, кивая в сторону прихожей. — Ты тоже, наверное, собираешься? Мироненко взглянула на часы — половина третьего, и если она не уйдёт сейчас, то застрянет здесь до утра, а завтра — уже сегодня — ей нужно было на работу с утра пораньше, чтобы разгребать отчёты, которые никто, кроме неё, не умел составлять правильно. Она кивнула и начала собираться, стараясь двигаться как можно тише — джинсы предательски скрипели, когда она вставала с дивана, но Алёна даже не пошевелилась, только глубже зарылась носом в подушку, издав какой-то сонный, недовольный звук. Женя усмехнулась, глядя на неё, и подошла к Саше, чтобы помочь ей найти второй ботинок, закатившийся под кресло. — Слушай, — Фахрутдинова вдруг стала серьёзной, её зелёные глаза в полумраке казались почти чёрными, — Яхочу, чтобы ты знала — что бы ни случилось дальше, я рядом. Поняла? Саша почувствовала, как к горлу подкатывает тёплый комок — не от грусти, а от той самой дружбы, которая держалась годами, несмотря на расстояния, ссоры и разные жизни. Она крепко обняла Женю, уткнувшись носом в её макушку, и постояла так несколько секунд, вдыхая знакомый запах её шампуня и чувствуя, как спокойствие разливается по венам. Потом отстранилась, коротко кивнула и, накинув куртку, направилась к выходу, на ходу проверяя в кармане ключи и телефон. На пороге она обернулась — Женя стояла в проёме гостиной, подсвеченная тусклым светом ночника, и махала ей рукой, а за её спиной на диване спала Алёна, укутанная в плед, и эта картина была такой уютной, такой правильной, что Саша улыбнулась, несмотря на усталость. Дверь закрылась за ней мягко, почти беззвучно, и Мироненко оказалась в холодном подъезде, где пахло пылью и старой краской, а где-то на верхних этажах скулила одинокая собака. Она спустилась по лестнице, толкнула тяжёлую дверь подъезда и вышла на пустынную улицу, где не было ни души, только редкие фонари отбрасывали длинные, искажённые тени на мокрый асфальт — за те часы, что они сидели в тепле, прошёл короткий дождь, и воздух стал влажным и свежим, пахнущим озоном и мокрыми листьями. Саша достала наушники, включила первую попавшуюся песню и, спрятав руки в карманы куртки, медленно пошла в сторону дома, размышляя о том, как странно устроена жизнь — час назад она спала на диване у подруги, а сейчас идёт по ночному городу, и в голове у неё звучат слова песни, которую пела девушка с фиолетовыми волосами и хищными глазами. Ветер трепал её волосы, и Мироненко не стала их поправлять — пусть, так даже лучше, так она чувствовала себя свободной, почти неузнаваемой, почти той самой девушкой, которая не побоялась войти в гримёрку к рок-звезде и сказать ей правду в глаза. Она свернула в свой двор, где все окна были тёмными, где только в её квартире горел оставленный на кухне свет, и, поднявшись на свой этаж, отперла дверь, входя в пустую, пахнущую одиночеством прихожую. Сбросив ботинки и куртку, Саша прошла на кухню, выключила свет и, уже в полной темноте, добралась до спальни, падая на кровать лицом в подушку и даже не раздеваясь — сил не было ни на что, только на то, чтобы закрыть глаза и провалиться в сон, где, возможно, её снова будет ждать та самая сцена, залитая светом софитов.