Любовь над пропастью

Я – бедный простолюдин. Но до определённого возраста я не придавал этому значения и был уверен, что моя жизнь ничем не отличается от жизни других детей. Ведь у меня была крыша над головой, еда на столе и одежда. И неважно, что в дождливые дни крыша местами протекала, еда на столе была скудной и однообразной, а одежда - поношенная и в заплатках. Живя среди таких же бедняков в небольшом домике близ промышленного района нашей столицы и встречая таких же бедных детей как ты по соседству, тебе в голову не приходит, что существует абсолютно другая жизнь, наполненная красивыми дорогими вещами, сытостью, комфортном и бесконечными привилегиями. Это был район, где сама земля, казалось, дышала сыростью и запустением. Широкая улица петляла между одинаковыми деревянными домами, немного покосившимися от времени и мокрой земли. Воздух здесь становился особенным – густым, осязаемым. Он состоял из копчёного дыма, доносившегося с соседнего промышленного района, из пресной речной воды, до которой рукой было подать, из запаха тины и гниющих досок, из сырого пепла от сжигаемых веток и, конечно, из едва уловимого запаха нищеты, который не спутаешь ни с чем: запах старого тряпья, нестиранного белья и дешёвых сигарет. Но что ещё мне помогало не зацикливаться на моём социальном положении - это моя матушка, которая обо мне всегда заботилась, одаривала бесконечным вниманием и безусловной глубокой любовью. Когда я, ещё маленьким мальчишкой, прибегал к нашему домику с ободранными в кровь коленями и руками после очередного падения на каменной дороге со слезами в глазах и начинал плакать, она быстро подбегала ко мне, осматривала, нежно обнимала, целовала и утешала, сразу берясь обрабатывать мои раны. Слёзы тут же высыхали. В холодное зимнее время, когда жилище промерзало и разведённый в маленькой печке огонь не протапливал всё помещение, а я тем временем ложился спать в прохладную постель, мама согревала своими руками мои озябшие ноги, напевая приятную мелодию, мотив которой я помню до сих пор. Если я возвращался обратно поздно вечером, в домике горел мягкий тёплый свет, а мама сидела в окне, закутанная в шерстяную серую шаль поверх своего скромного платья. Если мама видела меня через окно, она сразу выбегала ко мне навстречу и, стараясь укрыть от прохлады или дождя, набрасывала мне на голову и плечи свою шаль. Её постоянное внимание, забота и доброта, даже её родительские нотации и ворчание, в которые она вкладывала всю нежность, скрашивали мою скромную бедную детскую жизнь. Вечерами, сидя за обеденным столом, она гладила меня по слегка волнистым волосам цвета пшеницы, пропская локоны через пальцы, и ласково с нежностью говорила, как я похож на своего отца. Однако в ту же самую секунду её лицо омрачалось печальным взглядом, она поджимала губы и тяжело вздыхала, после больше не упоминая моего отца в разговорах ещё долгое время. Я не знал отца, кем он является и как выглядит, но, когда я немного подрос, матушка рассказала мне про свою жизнь и как его встретила. Деревушка, где выросла моя матушка и провела свои детство и юность, пострадала от саранчи и засухи. Был неурожай, а за ним голод и болезни, которые выкосили почти всю деревню, включая её родителей. Она осталась совершенно одна в голодающей полуразрушенной деревне, окружённой только высохшими полями и равнинами, непригодными для жизни. Пришлось ехать на заработки в столицу на последние деньги, вырученные от продажи оставшегося скота. Те, кто жил в деревне, знают, какое это горе - продать свой скот. Так как мама была неграмотной крестьянской девушкой, ей пришлось браться за тяжёлые, низкооплачиваемые работы. Сначала ей удалось устроиться прачкой – добрая женщина, попавшаяся ей на пути и приютившая её в соседней комнатушке от себя, взяла её. Затем матушке улыбнулась ещё большая удача – по знакомству она попала на службу прислугой в поместье древнего зажиточного аристократического рода. Там она познакомилась с моим отцом – одним из наследников семьи. Она не вдавалась в подробности своей жизни с ним в поместье, но одно я знал точно – у них ничего не сложилось. Можно предположить, что основной причиной разрыва стало моё появление на свет и мамино положение; отец не мог взять мою мать в жёны или наложницы, какой бы замечательной, светлой и любящей женщиной она не была. Представляю какой позор навлёк на весь род отец, если бы принял мою маму к себе… Наверняка аристократическая семья моего отца, как и любая подобная, поставила условия: либо берёшь женщину с ребёнком к себе и полностью лишаешься наследства, либо бросаешь её и остаёшься при своём. Ещё одна деталь, которую я точно знал про отца – это перстень со знаком. С особым знаком, который был единственным, отличающимся от всех остальных украшений – на первом плане виднелся силуэт змеи, держащий в пасти цветок. Всегда удивлялся и удивляюсь до сих пор, как мастера могут поместить такие мелкие детали, чтобы они вмещались в маленький перстень и одновременно хорошо читались. Больше про отца я ничего толком не знал, что в детстве рождало внутри чувство пустоты, неполноценности, брошенности и лёгкого одиночества, которое, однако, всегда скрашивала мама своей родительской безусловной любовью и участием, так что чем больше проходило времени, тем реже я вообще вспоминал о его существовании. Мне повезло не только в этом. Живя в неблагополучном районе, я как бедный простолюдин смог попасть в благотворительную начальную школу в возрасте семи лет. Мама тогда очень радовалась за меня. Только сейчас я догадываюсь, каким способом она смогла этого добиться, ведь просто так попасть в эту школу было тяжело, и дело было отнюдь не в экзаменах… Обучение в школе и умение читать и писать было огромной привилегией, и только малая часть бедняков могли получить возможность этому обучиться, в отличие от богатых аристократов, которые мало того, что давали образование всем своим детям, так ещё и отправляли их в лучшие элитные учебные заведения за огромные суммы, которые бедняку не заработать за всю его жизнь. Если же ребёнку из нищей семьи не выпадала удача попасть на обучение – им приходилось с малых лет идти работать. Когда я собирался в школу, мой малолетний сосед по улице уже вовсю вкалывал на главной площади в рыночный день, выгружая овощи в лавку для продажи, несмотря на сонливость, усталость и разорванную подошву на своих детских старых ботинках. Его лёгкая поношенная курточка едва могла согреть прохладными вечерами, дырявые тонкие перчатки скрывали натруженные, потрескавшиеся детские ручки, на которых можно было заметить кровь от лопнувших мозолей, а грязные пыльные штанишки, покрытые заплатками, еле держались на нём и спадали, так как доставались на вырост от старшего брата, и только подтяжки спасали положение. Благодаря тому, что я попал в благотворительную школу для бедняков, я смог научиться читать, писать и считать, в отличие от большинства детей, живших со мной в одном районе. Я мог находить общий язык только с теми, кто учился вместе со мной, ибо дети, уже закалённые тяжёлой работой с утра до вечера, не понимали тем, которые я начинал с ними обсуждать и не понимали проблем, которые я затрагивал в разговорах. А порой я даже чувствовал, что они мне завидуют, что не могло не огорчать меня – ко многим я относился с сочувствием, так как рос с ними с малолетства и видел, насколько тяжелее им живётся, чем мне. В какой-то момент, приходя домой со школы, я стал заставать маму с неизвестными мне мужчинами, которые довольно странно себя вели с ней. Позже, конечно, я стал понимать, что это могло значить и чем действительно занималась моя мама. Оказалось, в какой-то момент моя мама начала промышлять проституцией. Сначала меня пугали странные звуки из моего дома; я не мог понять, моя мама плачет, кричит или смеётся, и что с ней делает рядом какой-то мужчина, но позже я перестал так на это реагировать. Обычно, когда я видел, что мама занята, я сразу разворачивался обратно и мог гулять по району столько, сколько понадобится, а порой заглядывал на работу к моим друзьям, которые незаметно стаскивали для меня маленькие яблоки и груши из повозки своих хозяев, которые нанимали их для работ. Однажды, придя со школы домой раньше времени, я застал сцену, которая шокировала меня до глубины души на всю жизнь: мама, стоявшая в слезах перед мужчиной, унизительно вымаливала деньги, прикрываясь одной простынёй, в то время как он душил её своей огромной рукой, с презрением смотря на неё, кривя своё мерзкое лицо, будто увидел жалкое насекомое, а второй рукой оттягивая её за волосы. Я бросился в дом и стал кричать, защищая маму, но мужчина лишь повернулся ко мне и презрительно усмехнулся со словами: «Это твой нагулянный ублюдок? Сопляк…», и принялся дальше душить её, видимо получая от этого большое наслаждение. Он упивался её беспомощностью и уязвимостью, на что я не мог долго смотреть и бросился в бой, надеясь вызволить маму из лап этого жестокого чудовища. Но тот, получив от меня удар в спину, резко развернулся и ударил меня в ответ с такой силой, что я отлетел в другой конец комнаты и чуть не потерял сознание; моя голова кружилась, а в глазах потемнело, я тихонько всхлипнул и осел на пол. Моя мать закричала изо всех сил и, чудом выбравшись из-под рук мужчины, от страха бросилась ко мне со слезами. Её губы дрожали, а по лицу ручейками лились слёзы, пока она приподнимала мою голову, чтобы убедиться всё ли со мной в порядке. Она стала прижимать меня к себе и целовать, я прикрыл глаза и услышал последнюю фразу, брошенную в сторону моей матери: «Не буду я платить тебе, тупая шлюха!», и грохот захлопнувшейся двери. После того случая матушка со стыдом призналась мне, что в последнее время с деньгами у нас совсем туго, её сократили из-за того, что у неё есть незаконнорожденный ребёнок – то бишь я, а после этого устроиться на работу она никуда не смогла из-за своего прозвища «шлюхи». Хотя на тот момент она этим пока не промышляла. А сейчас она вынуждена «обслуживать» мужчин, делая им приятно, чтобы покрыть арендную плату за жильё, пропитание и другие нужды для нас двоих. Я не сразу понял, про какое такое «обслуживание» идёт речь. Она пообещала, что это временно и она обязательно выйдет на работу, чтобы прокормить нас двоих, а я предложил ей, чтобы пошёл на работу я. Она тогда лишь нежно улыбнулась мне, поцеловала в лоб, взяла моё детское личико и сказала, что я должен учиться ради своего будущего блага, чтобы не пришлось потом влачить жалкое существование и выживать, а сейчас она потерпит ради нас двоих. Так проходили годы. Я успешно окончил начальную школу, научившись базовым навыкам чтения, письма и счёта, и хотел продолжать обучение дальше из-за своей жажды знаний, однако судьба распорядилась иначе – бесплатного образования мне больше не полагалось. Теперь, для того чтобы продолжать учиться, необходимо было сделать взнос крупной суммы, и не факт, что из-за моего положения меня бы допустили до обучения, ведь я не обладал никаким статусом в обществе, кроме бедняка и простолюдина. Но тем не менее я не оставил в своей душе надежду на самостоятельное обучение и стремление к лучшей жизни, и пошёл работать после окончания начальной школы в возрасте одиннадцати лет. К тому моменту как я начал работать, большинство детей моего возраста были уже закалены тяжёлой грязной работой на улицах, мне же ещё только предстояло проходить через все «прелести» рабочей жизни. Помню мой первый день на первой работе, словно это было вчера. Утро - сырое и туманное, как и подобает утру. Я впервые отправился покорять главные улицы нашего города с ящиком гуталина через плечо и нашёл свой пост у массивных чугунных ворот, откуда был виден и вход в гостиницу, которую посещали знатные господа-аристократы со своими разодетыми в дорогие шелка дамами, и конторки со спешащими в них клерками, и многочисленные жилые дома среднего и высшего класса нашей столицы. Здесь должно быть много клиентов. Я поставил ящик на кирпичи, постелил на него мешковину и замер в ожидании. Ждать пришлось недолго. Сначала послышался свист, потом стук подошв по каменной дороге. – Эй, глянь-ка! Новенький! – раздался пронзительный голос. Их было трое. Незнакомые мальчишки казались намного старше и больше меня и создавали впечатление бывалых работников, которые облюбовали это лакомое место задолго до меня, и казалось, что владение этим углом было неоспоримо, как право лорда на свои поместья. Они тут же окружили меня полукругом. – Это наша земля, сопляк, – один из них ткнул грязным пальцем в меня. – Плати пошлину, или убирайся отсюда живо! Я стиснул ручки заготовленных щёток и вспомнил пустую кастрюлю на плите, вспомнил, как мама вчера не стала ужинать, сказав, что не голодна. Я вспомнил, что она не ела уже второй день… – Я никуда не уйду, – сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Места для всех хватит. Самый большой из мальчишек шагнул вперёд, намереваясь, видимо, смахнуть мой ящик ударом ноги, но в этот момент откуда не возьмись с сиденья остановившейся кареты спрыгнул извозчик, старый, с багровым лицом. –А ну мелюзга, брысь отсюда! – рявкнул он. – Господин Крэбб идёт, а вы тут горланите! Имя «Господин Крэбб» подействовало на мальчишек магически. Они мгновенно разбежались, как напуганные тараканы, оставив меня совсем одного перед лицом новой угрозы. Господин Крэбб был тучен. Он выплыл из кареты, как дирижабль, сотрясая тротуар грузной поступью. Трость с золотым набалдашником рассекала воздух в такт шагам. Цилиндр сиял, а вот ботинки… Ботинки были забрызганы грязью так, словно их владелец переходил через болото вброд. Взгляд мужчины упал на меня, а я съёжился над своим ящиком. – Эй, ты! – голос у него был скрипучий и неприятный, как звук пилы по стеклу. – Подойди-ка! Я тут же подхватил ящик и подбежал. Сердце моё колотилось где-то в горле. – Чистить изволите, господин? – выпалил я заученную фразу. – Изволю? – брови аристократа поползли вверх. – Я плачу налоги, паршивец, чтобы по улицам можно было ходить, не пачкая обуви. Но эти бездельники из служб… – он проткнул тростью невидимого врага. – Ладно, чисти. Но смотри у меня, – он ткнул меня тростью в грудь, заставив отшатнуться. – Если оставишь хоть одну царапину на моих «Локс» – шкуру спущу. Твоя работа стоит цинт*, не более. Я упал на колени прямо в грязь и положил ногу клиента на ящик – нога была тяжёлой, давящей. Спиртовая лампа шипела, разогревая ваксу. Мои пальцы, окоченевшие от холода и страха, дрожали, когда я наносил первый слой. – Быстрее, черепаха! – рявкнул господин Крэбб, доставая массивные часы на цепочке из кармана. – У меня встреча с самим лордом Пальмерстоном, а не с тобой! Я натирал кожу с остервенением, чувствуя, как пот, несмотря на холод, заливает глаза. Наконец, старые ботинки заблестели, как зеркало. – Готово, господин, – выдохнул я, поднимая глаза, полные надежды. Господин Крэбб брезгливо осмотрел работу, пошевелил носком, проверяя, не осталось ли где пятна. Затем, не глядя на меня, он сунул руку в карман жилета, извлёк оттуда самую мелкую монету, какую смог нащупать – медный цинт – и, разжав пальцы, уронил её прямо в грязную лужу у моих ног. – Вот твоя плата, – бросил он, не удостаивая меня больше взглядом. – В следующий раз выбирай другое место, чтобы не мешать господам ходить. Он развернулся и зашагал прочь, не убедившись, подниму ли я монету. Я смотрел на монету, тонущую в тёмной воде лужи. Глаза мои жгло от накатывающих слёз унижения. Шайка мальчишек, наблюдавшие за мной из-за угла, злорадно засмеялись. Но я не слышал их. Я медленно, стараясь не расплескать грязь, достал монету, вытер её о штанину и спрятал в кармашек. Я тогда не заплакал. Взрослые не плачут. А я теперь считал себя взрослым, сумев хоть и таким унизительным способом заработать. И в двенадцать лет я узнал, что унижение тоже может быть частью работы, и нужно стерпеть её, чтобы тебе заплатили. Пусть даже такую мелочь. И тогда я придумал план действий: я решил продолжать самообразовываться своими силами, одновременно зарабатывая на хлеб и помогая тем самым маме, для того чтобы сдать экзамен. Ведь одним из очевидных способов выбиться в люди и получить сертификат об уровне своих знаний и образования можно было, сдав государственный экзамен, на который пускали практически все сословия. Получив сертификат, удостоверяющий твоё образование, можно далеко продвинуться. Для этого я стал частенько наведываться в библиотеку для пополнения моих школьных знаний, чтобы в дальнейшем устроиться на более приличную работу и вытащить себя и маму из бедности, приобретя уже другой, более высокий социальный статус. Таким как я вход в библиотеку был нежелателен из-за моего «непрестижного» простецкого вида и отсутствия документов. Любой другой служащий библиотеки мог легко выдворить меня обратно на улицу, едва заметив на пороге, но добрый господин с жалостью впускал внутрь такого потрёпанного мальчишку как я. Это был пожилой мужчина приятной наружности с добрыми светлыми глазами, седыми волосами средней длины, которые опоясывали его лицо, одетый в мешковатую, но при этом элегантную чистую одежду, которая кричала об его аккуратности и принадлежности к учёным людям. Он всегда с жалостью смотрел на меня и всегда пропускал, давая наполнять свою детскую голову знаниями, доселе мне неведомые и которые мне не положено было знать, за что я ему безмерно благодарен. Но вскоре произошло событие, перевернувшее мою жизнь – появление младшего брата. Мне исполнилось двенадцать, когда я начал понимать, что мама изменилась. Я спросил её об этом, а она посмотрела на меня с грустной улыбкой, какой я у неё раньше не видел, и сказала, что вскоре у меня появится младший брат или сестра. Затем мама прошептала, что на этот раз она не смогла избавиться… Её губы дрожали, глаза наполнились слезами, она всхлипнула и закрыла рот рукой, удручённо прикрыв глаза. Для нас это могло значить только одно: появится лишний рот, а, следовательно и больше работы. Я искренне этого не хотел. Моей первой реакцией стал протест и негодование. Можно предположить, почему матушка не избавилась от него также, как избавлялась каждый раз от других – на этот раз ей не позволило здоровье. Так что, можно смело сказать, что брат сначала был для меня нежеланным, как и для моей мамы. Но сразу после его появления это изменилось. Когда родился мой брат, мать лежала на кровати, бледная до синевы и уставшая. И повитуха – просто бабка с нашего двора – уже качала головой, заворачивая этот кричащий комочек в тряпицу и кладя его рядом с ней. «На, Джейна, – воскликнула она, обращаясь к маме. – За ним глядеть да глядеть! Будь внимательна, он может не выжить.» Мама поманила меня к себе рукой. – Иди сюда, Тео, не бойся, милый, – прошептала мама, и её голос звучал хрипло и глухо, будто она боялась спугнуть комочек. Я помню его в первое мгновение. Он лежал рядом с ней, такой сморщенный, красный, с зажмуренными глазками, как слепой котёнок, и сопел. Его крошечные кулачки, сжатые так, будто он уже готовился драться за место под солнцем, смешно вздрагивали во сне. Когда я пригляделся при свете, у меня перехватило дыхание. Пушок на его голове горел ярко-рыжим, медным, как опавшие осенние листья, а когда он на миг приоткрыл глаза, они блеснули зелёным, словно бутылочное стекло сверкнуло на свету. – Это твой брат, Реми. – шёпотом добавила мама, согнутым пальцем гладя его по пухлой щёчке. Брат. Теперь у меня есть брат. Странное чувство. Первые дни он делал только три вещи: ел, кричал и пачкал пелёнки. Дом превратился в пристанище ада, где главным мучителем было существо, которое не умело держать даже собственную голову. Матушка ходила с красными глазами, разговаривала шёпотом и вечно крутилась вокруг этого розового кулька. Меня же словно стёрли ластиком. Сказать, что я испытывал отчуждённость, грусть и ревность - не сказать ничего. Однажды ночью я проснулся от тишины. Не от звука, а от её отсутствия. Обычно брат орал в это время как потерпевший, а тут было тихо. Подозрительно тихо. Я встал и на цыпочках подкрался в другую часть дома, где к тому моменту уже располагалась деревянная колыбелька, похожая на коробку для игрушек, только без крышки. В ней я увидел его. Он не спал, а лежал тихо и смотрел прямо на меня своими зелёными глазами. Я чувствовал этот взгляд на себе – немигающий, слишком внимательный для того, кто умеет только есть и кричать. Я подошёл ещё ближе, боясь скрипнуть половицей. И вдруг он улыбнулся. Это была не гримаса новорождённого, а настоящая, осмысленная улыбка. И смотрел он прямо на меня. И в этот момент я осознал то, что не осознавал до этого и не понимал никогда раньше. Он не был раздражающим фактором, не был конкурентом наших с мамой отношений. Он был частью меня, продолжением меня. Живым. Он был членом нашей семьи. Мы были созданы из одного теста, мы – из одного дома. Почему я не понимал этого раньше? Я протянул руку и осторожно, кончиком пальца, дотронулся до его маленькой ладошки. Его пальчики тут же разжались и схватили мой палец крепко-крепко. В ту ночь я впервые почувствовал себя старшим братом и одной семьёй не только с моей мамой, но и с ним. В год он встал на ножки и сразу пошёл. Не как все дети – осторожно, держась за лавку, а рванул, рухнул, заревел и снова пошёл. Я сидел на полу, чинил свою изношенную обувь и смотрел, как он пыхтит, цепляясь за мои штаны. Руки у него были цепкие, сильные, рыжие кудри торчали в разные стороны, а в глазах – упрямство и целеустремлённость. «Реми, – позвал я с улыбкой. – Иди ко мне». Он поднял на меня свои зелёные глаза, мокрые от слёз, шмыгнул носиком и шагнул, упав мне в колени, вцепившись и затихнув. Я гладил его по голове, чувствуя под пальцами колючий рыжий пух. В два года он уже бегал по всему дому. Соседи его не любили – лишком шумный, везде суёт свой нос, слишком живой. Я таскал его с собой на улицу, когда ходил на подработку. Сажал на кучу коробок, давал в руки какую-нибудь железку и строго наказывал: «Никуда не уходи, чтобы я тебя видел!». Он серьёзно кивал, сводил свои рыжие бровки и сидел. Играл с камушками, что-то бормотал, а я занимался работой, каждые пять минут оглядываясь, на месте ли мой рыжий комок. Помню, как-то зимой я принёс найденную на помойке куклу – безглазую, с вылезшими волосами, но в красивом платье. Я отмыл её, пришил пуговицы вместо глаз и пригладил волосы так, чтобы казалось, что их больше. Реми смотрел на неё так, будто я принёс сокровище. Он прижал куклу к груди, уткнулся носом в платье и прошептал: «Какая красивая. Это мне? Это правда мне?». Я довольно кивнул. Он подбежал ко мне, обхватил за ноги и замер, обнимая. Я стоял как вкопанный, боясь пошевелиться и чувствуя, как его маленькие ручки сжимаются вокруг меня, и думал: ради такого можно хоть сутками пахать и ничего не есть. Это того стоит. В три года он заболел. Малыш лежал в своей кровати, накрытый толстым одеялом, горел, дышал с хрипом, а измурудные глаза потускнели, стали мутными, как болотная вода. Я сидел рядом, помогая маме менять ткань на лбу, поил травяным кипятком, который выпросил у местной знахарки. Помню, как повернулся к Реми, взял его горячую, сухую ладошку в свои руки и прижался губами. «Только не уходи, – шептал я в темноту. – Слышишь? Мы не выдержим без тебя. Ты держись, держись, маленький.». К счастью, он выкарабкался. Через неделю уже ковылял по дому, цеплялся за меня и требовал есть. А я смотрел на его рыжие пряди, на веснушки, что высыпали на носу, и чувствовал внутри огромную благодарность за его сохранённую жизнь. А сейчас ему четыре. Мы сидим на крыльце нашего скромного дома. Реми пристроился у меня на коленях, теребит рваный рукав моей куртки, а глазки так и горят. Зелёные, яркие, с золотыми крапинками – удивительные глаза для такого оборвыша. Рыжие волосы совсем отросли, в них запутались травинки и какая-то веточка. Я вытаскиваю её осторожно, а он вертится, хихикает и не даётся. – Тео, – говорит брат, немного картавя. – А чего у меня волосы как огонь, а у тебя как пшеница? Я усмехаюсь. Хороший вопрос. Я глажу его по голове, чувствую под ладонью его рыжие локоны и думаю, как правильно ответить. – Не знаю, огонёк. Видимо мама нагляделась разной красоты, пока нас носила. – задумчиво отвечаю я, стараясь увести его внимание от этого вопроса. – А ты красивый. – он задирает голову, щурится на солнце. Его детская непосредственность и открытость поражает. – Красивый. И сильный. А я? – А как же! – усмехаюсь я, поглаживая его по голове. – Ты меня никому не отдашь? Я прижимаю его крепче. Вокруг воняет помоями, где-то ругаются пьяные мужики, впереди – голодный день, поиски работы и попытки что-то почитать для экзамена. Но на коленях у меня сидит маленькое рыжее солнце, пахнет грязью и детским теплом, а его ладошка теребит мою руку. – Не отдам, – тихо отвечаю я, приобнимая его сзади и носом утыкаясь ему в рыжую макушку. – Никому не отдам. Сейчас мне шестнадцать, я уже давно не ребёнок. Я работаю на разных работах, принося деньги в дом и наравне помогая маме, а также предпринимаю попытки выучить материал к государственному экзамену, чтобы потом нашей семье больше не приходилось голодать. Я устаю так, что вечером падаю и не чувствую ног. Но когда я прихожу в наш скромный, но уютный дом, в котором горит тёплый мягкий огонь, напротив окна сидит мама, с улыбкой нянчится с маленьким Реми, она поднимает на меня свои светлые глаза, наполненные любовью, а на столе стоит скромный тёплый обед – вся усталость исчезает. Я открываю дверь, подхватываю на руки бегущего ко мне Реми, кружу, пока он визжит, а потом мы все вместе садимся за стол и ужинаем. Я отламываю брату побольше хлеба, а он, жуя, суёт мне в рот свой кусок: «На, Тео, ты тоже ешь. Ты устал». И я ем, тихо улыбаясь. Ем и смотрю на него, на это чудо с рыжими волосами и зелёными глазами, которое выжило, которое растёт и продолжает радоваться жизни. Тогда я не догадывался, что такая жизнь продлится недолго…