Изнанка

Примечание: Бабулечки смотрели Наруто с 2007, а в 2016, понаблюдав за моей стеной в вк, миндально-астральная подруга прислала короткое "Пересматриваешь?" и понеслось... Тогда-то из нас и полезли молнии и прочее, а то после стольких лет веры, что Мадара это ТОБИ, сами понимаете, как мы охренели от истории основателей. Три месяца писали под кодовым названием "Дедописи: СНС, которые не шмогли...", и рыдали потом, потому что облазили на коленках весь канон и бурно офигели от правды. В ход, конечно, шли и самурайские трактаты средневековой Японии, и мифы про Аматерасу с Тенгу... Нам все надо! Почему Итачи с Изуной хорек и ласка? О гоги, да там же целый пласт буряцкой мифологии про это... Про трусы традиционные тоже изучали. И про кумитэ, которым хвастал Пенёк. Про чакру. Про японские боевые барабаны. Господи, как же нам все было надо. В прошлом году меня опять перемкнуло, и я дополнила линию Ласочки, ну и знаете, пора собрать все это в одном месте, кому ж еще заниматься неблагодарной работенкой по обосную всех пиздецом канона, да, Кишимото?

Убийцы на дорогах этой жизни мы сами:

Не в ладах ни с землей, ни с небесами.

Хоть сегодня давай совладаем друг с другом,

Не отпуская мысли по кругу

- Ты ведь понимаешь, насколько это глупая идея - завязывать мне глаза? Еще и протектором. Порнография какая-то. - Если переживаешь, что плохо выглядишь, то скажу, что все отлично, - в голосе Наруто бесячее веселье. - И я знаю, ты можешь сознательно подавлять даже Риннеган. - Я этим зачем-то сейчас и занимаюсь, - Саске запнулся о корень и выругался: Седьмой, как только вошел в ранг, совсем с катушек слетел. Общественное давление действовало так, что при встречах с Саске он отводил душу по полной и постоянно выкидывал какие-то номера. Вот и теперь он тащил Саске за руку по бездорожью, завязав его глаза в чаще вздыхающего ветром, шуршащего листьями и протопленного солнцем леса. Они шли уже больше часа, и последние минут семь Саске различал на задворках слуха отдаленный, сокрушительный рокот. До него дошло, куда его волок Наруто, но он не станет портить глупому Хокаге сюрприза. Он подождал, пока Наруто развяжет узел, невольно зажмурился от яркого солнца. Рокот давно превратился в рев, воздух пропитался влагой, озерные брызги обляпали одежду Саске темными кляксами, мокрые травинки щекотали голые пальцы ног. Фигуры по обе стороны водопада были опутаны строительными лесами, головы почти восстановлены. Их протянутые друг к другу ладони смыкались в рукопожатии. Они с Наруто стояли со стороны Хаширамы, и потому Саске не видел лица этой статуи, но тот, кто стоит напротив него, имеет мало общего с Мадарой. У новой статуи лицо и волосы Саске. Он оборачивается и смотрит на Наруто. Вид у того взволнованный: - Ну как? Тебе… нравится? - Может быть, - медленно говорит Саске. Выглядит он если не ошарашено, то близко к тому. - Я отпустил рабочих на сегодня. Хотел успеть к твоему дню рожденья, но не вышло - изначальные статуи из очень редкой породы, и… - И это был бы провал, если бы сегодня ты тут еще церемонию открытия замутил. У Сакуры и так нервы ни к черту. Судя по бегающим голубым глазам, Саске недалек от истины. - Зачем сразу церемония, это мог бы быть… показательный бой, например, - Наруто потер шею и улыбнулся. – Можем прямо сейчас прорепетировать. Долина Завершения, Решающий Раунд. Они подошли к самому краю обрыва. Вниз слетал серо-синий рваный массив, окутанный водной пылью. Шелестящий шум здесь почти оглушал. - Подарить мне драку – идиотизм, - хотя, стараясь перекричать водопад, Саске сам не тянул на умного. - Да ладно тебе, давай, - Наруто толкнул его в плечо. Громкий голос Седьмого срывался, улыбка выглядела натянуто. - Ты серьезно? – поднял брови Саске. - Да, черт возьми! – заорал Наруто. - Надери мне зад, здесь, прямо сейчас! Не самые приятные полет и приводнение в жизни Саске. Он еле успел сгруппироваться, до того неожиданно рявкнувший Наруто схватил его за рукав и прыгнул с края, дергая за собой. Когда Саске, пошатываясь на волнах, встает, радужка его правого глаза багровеет. Откатившийся кубарем Наруто поднимается, все так же неестественно улыбаясь – будто он взволнован и нервничает одновременно. Внизу шум водопада еще более раскатистый и объемный, взвесь, окутавшая его, парит над водой сырым облаком. - Узумаки, в чем твоя проблема?! – Саске не уверен, что его слышно. - Один-один меня не устраивает! – Наруто подлетает в момент, на его виске дрожат капли. - Столько лет прошло, угомонись уже, - Саске блокирует его удары на автомате, не отрывая взгляда от сосредоточенного лица. Перехватывает запястье, и забинтованный кулак замирает в сантиметре от его подбородка. – Ты победил. Светлые глаза заволакивает уже знакомым Саске мечтательным туманом, напряженные пальцы разжимаются, и Саске, усмехнувшись, бьет Наруто в живот коленом. Обманутый в лучших чувствах Хокаге сгибается пополам. Ну что за неуклюжий идиот. - Ах ты паскуда! – от громоподобного вопля у Саске мутится в голове, точно ее сунули в звенящий колокол. - Черт, да ты оглушительный, как… - Как любовь!.. - орет Наруто ему на ухо, обхватывая руками, и Саске смеется от всего сразу – от шока, рушащегося сверху водопада, невозможности удержаться на ногах, чакрой стабилизируя поверхностное натяжение воды до эластичной прочности. Они уходят под воду, целуясь, пока тающая воздушная подушка вокруг не распадается на сотни пузырьков, а уши начинает закладывать от давления густой толщи реки, пронизанной рассеянными солнечными лучами. Выползают наверх, откашливаясь и хохоча: мокрые, красные физиономии друг друга кажутся самой смешной вещью на свете. Наруто старается выпутать Саске из одежды, и тот отпихивает его, смеясь и повторяя «идиот», как заведенный. Он никак не может восстановить нормальный поток чакры, и судя по Наруто, тонущему то ладонью, то коленом, проблемы у них схожие. Проблемы отрывания пуговиц с неподатливой одежды тоже сходятся, но когда их останавливали проблемы? - Это возглавит список странных… дней с тобой, - замечает Саске уже на берегу. Оставалось только дивиться тому, какой невозмутимый вид мог иметь человек, сидящий на камнях голой задницей. Он смотрел вверх, на статую с лицом Наруто, а тот – живой и мокрый, - глядя в глаза Саске, забывает обо всем. - Предыдущие мне тоже нравились, - вдруг говорит Саске. - Что? – моргает Наруто. – А, Первый и Мадара? Саске перевел на него взгляд: - Да. Мадара. Впервые мне о нем сказал твой Лис. Потом Итачи. Обито. Хаширама. И это были совсем разные истории. Так что когда у меня появился Риннеган, я решил посмотреть своими глазами, где все они пересекутся, - Саске помолчал. Длинные речи всегда вылезали ему боком. - Помнишь, я сказал, что хочу убедиться, будто происходящее между нами есть где-то еще? Наруто кивнул. - Не знаю, есть ли сейчас. Но когда-то точно было. Светлые глаза расширились: - Ты хочешь сказать… – Показать. Прошлое Долины. Наше прошлое. Только учти, что Риннеган погружает гораздо глубже, чем Шаринган. - Я крепкий, - усмехается Наруто. Саске что, предостерегает его? - Я помню, - в него, застилая настоящее, впивается разноцветный взгляд. Перед глазами Наруто проступает место, которое он хорошо помнит: поле боя, Четвертая Мировая. Разнесенный котлован, которому не видно края. Огромное дерево с тысячами коконов-марионеток, жертвы Вечного Цукиеми. Мудрец Шести Путей преграждает путь семнадцатилетним Саске и Наруто – таким невзрослым и мелким, что нынешний Наруто едва может этому поверить. Он-то помнил себя героем. - Саске, Наруто… Смотрите внимательно. Смотрите, как умирают ваши предшественники. И они смотрят. Смотрят, как воскрешенный Хаширама с затопленными чернотой глазами идет к лежащему на земле Мадаре. На голой груди того выступает белый профиль, видно даже, как он подрагивает в такт биению сердца, напротив которого был пророщен. Мадара с трудом поводит ослепшими глазами, когда рядом с ним с металлическим скрипом опускается фигура в доспехах. - Хаширама?.. Видно, как сложно ему дается каждое слово, но он через силу выталкивает их, будто успеть высказаться – последнее важное в его жизни, оставшиеся минуты которой истекали. - Похоже… никто из нас не достиг желаемого… - Это не так важно, - отвечает Хаширама. - Мечты не обязательно сбываются при жизни. Гораздо важнее найти тех, кто пойдет по нашим стопам. Растресканные губы Мадары растягиваются в улыбке: - Так наивно... Ты все такой же… оптимист. Но может… это и есть правильный путь. Хаширама отводит взгляд, улыбаясь чему-то из прошлого. Потом снова смотрит на Мадару: - Когда мы были детьми, ты сказал, что мы шиноби, а значит, наш путь всегда ведет к смерти. И что если бы была возможность изменить этот путь, мы бы нашли ее, заглянув друг другу в души… - Интересно, какими они были детьми, - шепчет Наруто. Саске моргает. Ландшафт полностью меняется. Шумит река; по оба ее берега стоят стены густого леса. На траве у воды сидят двое: один ничем не примечательный, кроме дурацкой челки, смуглый мальчик лет двенадцати-тринадцати, и его сверстник, светлокожий и черноволосый, с сосредоточенным взрослым взглядом. - Мы шиноби, - говорит светлокожий, - и можем умереть в любую минуту. Единственный способ избежать этого - заглянуть в чужую душу. Тогда, возможно, все бы поняли, что не так уж друг друга и ненавидят. - Думаешь, это возможно? – шмыгает носом второй. У него покрасневшие глаза и мокрые щеки, но похоже, от слов Мадары настроение Хаширамы наконец начало повышаться. – Увидеть чью-то душу? - Хотел бы я знать. Думаю об этом каждый раз, приходя сюда. Хотя кое-что я могу сказать, уже просто посмотрев на тебя, - усмехается Мадара. - Что? - Твой причесон и шмотки – полный отстой, - он с превосходством уставился на Хашираму, который тотчас вновь пал духом.

***

Позже Мадара понял, что это было в Хашираме самое странное. Почти при каждой встрече он после пары ерундовых слов мог погрузиться в меланхолию, и Мадара не знал до конца, была ли она настоящей. Хотя Хаширама всегда оборачивал все язвительной шуткой, он по-прежнему не знал. Эта его улыбка была заразительной, ни у одного из тех, c кем Мадара был знаком, не было такой. Но все равно в нее не всегда верилось. Тем не менее со временем Мадара уверился в другом: что понимает Хашираму, почти как себя самого. Подобная ментальная связь была у него только с Изуной, хотя сравнивать эти связи можно было только по силе: одна была родной, другая родственной, и в этом лежало корневое отличие. Хотя Мадара не мог обозначить толком, в чем оно состоит. Казалось непостижимым, насколько быстро можно сблизиться с незнакомым человеком за считанные недели. С человеком из клана Сенджу. Мадара не был дураком: клан отличает не только знак. Клан это одежда. Ее цвета, материалы, фасон. Клан это родовые признаки: рост, ширина кости, оттенки волос и кожи. Ирония состояла в том, что признаки кровных врагов Учихи зазубривали, как только начинали говорить. Потому что это могло спасти жизнь. Ценилась любая информация, особенно о лидерах клана. Такая тщательно собиралась и распространялась после каждого боя. Так что Мадара хорошо знал, что за Хаширама перед ним. Хотя он и так мог бы сказать, что это один из самых одаренных шиноби их возраста. Ведь он был сильнее Мадары, как ни претила тому эта мысль. Мадара не привык быть слабее. К десяти он тренировался наравне со взрослыми, и талант, который он проявлял, удивлял даже в клане, где неодаренных убийц просто не рождалось. А потом Хаширама кинул этот камешек. Почти победил в спарринге. Обогнал. Он был выше, крепче, сильнее. Даже его чакра демонстрировала превосходство. Но делала она это таким способом, что Мадара не чувствовал себя проигравшим – напротив, когда Хаширама впервые показал, чем обладает, Мадара лишний раз убедился, что если и есть человек, способный заглянуть в душу, то он его нашел. Это произошло где-то через полтора месяца после их первой встречи. В каждую они или в чем-то соревновались, или дрались, бессознательно придерживаясь нескольких негласных правил. Не применять ниндзюцу, потому что любое из них может быть родовой техникой и выдать клан. Не применять гендзюцу по той же причине. Не заходить со спины – правило для Хаширамы. Раньше он постоянно шутил над этим, но как-то, внезапно вынырнув из кустов позади Мадары, успел заметить, как волоски на открытой шее того встали дыбом, и отчаяние в расширившихся глазах стало последним, что Хаширама видел перед тем, как отправиться в нокаут. Но одним летним днем все изменилось. Незадолго до него Хаширама узнал о том, что не могло выдать его, потому что принадлежало ему одному. И вот он захотел показать лучшему другу «это». - Дай мне руку, - говорит Хаширама, сидя в траве. Мадара сидит рядом. Его дыхание еще не до конца выровнялось, лицо покрасневшее – несколько минут назад он забежал на верхушку дерева первым. Не то чтобы Хаширама сознательно позволил ему победить. Хотя в таком состоянии Мадара явно послушает его с большей охотой. - Зачем? …Или не послушает. - Просто дай, - улыбается Хаширама. Почему-то это работает. Мадара хмурится, подозревая очередной подвох, и все же протягивает ладонь. Кожа на ней загрубевшая и шероховатая – рука настоящего шиноби, пусть с запястьем тоньше, чем у Хаширамы. - Ты же знаешь про чакру? - Разумеется, я знаю про чакру, - раздраженно отвечает Мадара. – Для этого не обязательно держаться за ручки. Хаширама снова улыбается. - Для этого обязательно, - он запускает поток своей чакры в циркуляцию Мадары, сплетая их так же легко, как переплетается с ним пальцами. Мадара вздрагивает: ощущение чужой жизненной энергии, неожиданно теплое и успокаивающее, ошарашивает, и он резко вырывает руку: - Что это, черт возьми?! Глаза Хаширамы странно блестят, он и сам почему-то выглядит удивленным: - Моя уникальная способность. - В чем она заключается? - В особой… созидательной чакре. Она сочетает несколько стих… - Хаширама осекается. - В общем, настроена на создание. Взгляд Мадары цепкий, как никогда. - И что это тебе дает? - Я могу сливаться с разрушительными чакрами неврастеников вроде тебя и перенастраивать их. Успокаивать, - опять это его гребаное ехидство. - Сейчас ты сам навеки успокоишься прямо здесь! – взрывается Мадара. - Не смей больше лезть в мою цир… - черные глаза соловеют: Хаширама протягивает руку и кладет ладонь на его шею прямо под ершистым затылком. Непонятное, невероятное. Ощущение чужого доброжелательного вторжения в мысли, волю, тело. Оно проходится по всем узлам и провалам, выглаживает, выравнивает. - У тебя внутри жуть какая-то, - тихо говорит Хаширама. - Заткнись… - бормочет Мадара. Черные брови сведены, но он не отстраняется, не видит причины для этого. С тех пор это как-то логически завершало их встречи. Мадара делал вид, что ему это не надо, но Хаширама теперь знал его гораздо лучше, и потому притягивал, не слушая проклятий, которые сразу затихали. Они могли проводить так часы. И долго лежать было гораздо удобнее, чем долго стоять. Мадара быстро понял, что эффект переливчатого, мягкого блаженства от струящейся внутри энергии усиливается многократно, если площадь соприкосновения тел возрастает. Они никогда не обсуждали происходящее – еще один обоюдный подсознательный запрет. В конце концов, они были просто сидящими рядом друзьями, которые не делали ничего. Всего лишь с закрытыми глазами впадали в неподвижную прострацию.

***

…День, когда Мадара прислоняется спиной к груди опершегося о дерево Хаширамы, запоминается тому навсегда. Они садятся – лопатки Хаширамы через одежду царапает кора, когда оба сползают вниз по стволу. Он оплетает Мадару ногами, соединяет их открытые ладони. Его дыхание щекочет шею, и Мадара хочет запротестовать, но не может, как не мог никогда: осторожное внедрение, тонкое и гладящее, проходилось прямо по его сути, как по вибрирующим от ярости напряженным струнам, и те начинали звучать совсем по-другому. Мадару размазывало, он переставал замечать что-то вокруг. Только смутные тяжесть и зуд в глазах, которые возникали, когда Хаширама уходил, его тревожили. Чувство потери части себя, с каждым разом оно становилось все отчетливей. Потому что то, что чувствовал Мадара, когда они застывали, действительно было похоже на панорамную картину чужой души в тебе. Он замирал, когда она раскрывалась перед ним, чистая, светлая и огромная, как небо. Словно могла охватить весь мир. И это тоже могло быть признаком Сенджу, клана любви. Но у Мадары и мысли не возникало, что кто-то еще, кроме Хаширамы, может носить внутри подобное. Так не бывает. Таких больше нет. Ведь о способности сплестись с чьей-то чакрой в монолитное целое Мадара слышал впервые. Он даже как-то спросил об этом отца, но Таджима лишь недоуменно поднял брови: - Соединиться с чьей-то чакрой? Но зачем? Как это поможет в бою? - Это поможет понять противника, - тихо сказал Мадара. Таджима помолчал, прикидывая, что могло заставить обычно скрытного сына делиться чем-то с ним, а не с Изуной, который часто выступал посредником между ними. Потом проговорил: - Понять и простить ходят рядом. Мы не можем позволить себе прощать тех, кто убивает наших братьев. И если бы такая способность существовала… Ее владельца следовало бы убить.

***

Способность, которая действительно существовала, у Хаширамы со всеми проявлялась по-разному: с Мадарой он тоже чувствовал слияние в монолит. Но больше такого не повторялось ни с кем. С Итамой было что-то отдаленно похожее. Про Тобираму и говорить не стоило: с его циркуляции чакра Хаширамы просто соскальзывала, как с изначально целостной сферы из полированного стекла. Тобирама был его братом, но он никогда не понимал его так, как понимал Мадару. Хоть сначала это и было понимание совсем другого свойства. Например, в первую их встречу Хаширама понял, что Мадара шиноби. Потом - что он Учиха: черные до синевы жесткие волосы, светлая кожа; глубокие глаза, такие темные, что зрачка не видно. Особенности сложения – тонкие длинные конечности, которые, как знал Хаширама, по мере взросления обрастали сухой мышечной массой. Необычные даже для шиноби гибкость и почти танцевальная пластичность вместе со смертоносной отточенностью каждого движения. И сила, и пламя - все это чувствовалось уже в двенадцатилетнем мальчишке. Он мог бы представлять эталон своего клана. И все равно отношение Хаширамы к нему не менялось. Это была необъяснимая, мистическая склонность, ощущение чего-то родственного, хотя на первый взгляд они и различались, как день и ночь. Хаширама всегда тонко чувствовал людей. Не настроение или мысли; суть. С раннего детства он был странноватым, разговаривал с цветами, слушал лес, мог подолгу сидеть неподвижно, будто впадал в транс. Внешне копия отца, характер Хаширама унаследовал от матери, хотя и не знал ее – высокая смертность при родах была еще одной неприглядной стороной их времени. Отцу характер старшего сына категорически не нравился. Да, он был самым одаренным ребенком в клане, но это никак не сказывалось на восприятии Буцумы. Дети военного времени часто были от разных матерей. Их воспитывали вместе, как родных. Главное, у них был один отец, главное – они были мальчиками. Способными продолжать сражения с ранних лет. В их время ребенок шести-семи лет уже выступал самостоятельной боевой единицей. Уже мог быть отправлен в одиночную миссию. Уже мог быть убит. Такое происходило во всех кланах, и горевать времени не было. Нужны были новые вместо павших, иначе клан будет истреблен. И вот его первенец, которому не было даже четырнадцати, вдруг заявляет отцу, что дети не должны расплачиваться за чужие грехи. Что клан любви способен только плодить невинные жертвы. Вопиющее неуважение. Посмел рассуждать о любви, не имея о ней понятия. О «больном мире шиноби» – что сопляк вообще мог знать о мире? Буцуме было плевать на разговоры старейшин, которые пошли после того, как Хаширама вырастил первый чахлый куст не то крыжовника, не то шиповника. Сразу, забыв о его странностях, начали болтать, что это знак, что Хаширама - дитя из пророчества, воплощение прародителя клана, который будет созидать, а не разрушать, который принесет мир и положит конец вечным войнам. Но во время войны не было времени думать о мире. Путь к реальности без сражений был слишком непрост. Надо сосредоточиться на победе, а Хаширама бог знает о чем думает. Постоянно где-то пропадает в свободное от заданий время. Хорошо, что Тобирама лучше него понимает, что к чему. На него Буцума всегда мог положиться.

***

- Будь мне чем гордиться, мои родственники бы не погибли, - бормочет Мадара, хмуро глядя на лес внизу. Они сидят на скальном выступе, ветер несет мимо сорванные листки, и Мадара забывает даже, что сердился на Хашираму за то, что тот обманом забежал сюда первым. Сегодня его почему-то так и тянет сболтнуть лишнего, уже чуть не проговорился про Шаринган, теперь это. - Я не сумел никого защитить… Хаширама чувствует то же самое. Если бы только он был сильнее и быстрее тогда. Возможно, Итама был бы жив. Мадара замечает его потемневший взгляд: - Извини, похоже, я и тебя заставил вспомнить не лучший день в жизни. - Так что… - помолчав, спрашивает Хаширама, - у тебя совсем никого не осталось? - Младший брат. Его я защищу любой ценой, - в голосе Мадары железная решимость. – А у тебя? - У меня тоже остался один брат. И я тоже ничего не пожалею для его безопасности. Решено! Построим здесь нашу деревню! - Чего? - Да-да! Я уже прямо вижу ее! Вот слушай... Он пускается в разговоры о будущем мирном поселении, и деталей в его рассказе столько, что становится очевидным, как много Хаширама над этим думал. - Ну как тебе? - Ты несешь бред, - от этих слов Мадары Хаширама поникает, - но… - Но? - Но мне нравится, - с улыбкой говорит Мадара. – Ты верно сказал, отсюда хорошо видно. Если тут будет поселение, я смогу присматривать за своим братом. Тогда… мне будет спокойно. - Спокойно?.. Чуть не забыл, - Хаширама хлопает себя по лбу. - Я тут тебе кое-что принес. Мадара смотрит, как он достает из кармана кусок ткани и разворачивает пронзительно-голубой камень на длинном шнурке: - Дарю. - Ты даришь мне украшение? – сарказм в голосе Мадары почти осязаем. - Не в этом дело, - со смехом машет руками Хаширама. Он берет ладонь Мадары и кладет на нее подвеску. Светлые пальцы инстинктивно сжимаются в кулак от прохладного прикосновения. Мадара вздрагивает: внутри прокатывается волна, как если бы… - Что ты с ним сделал? Хаширама ликует: - Этот ларимар как-то связан со мной. Похоже, он собирает мою чакру. - Похоже… Мадара сует подарок в карман и больше не говорит об этом. Хаширама придвигается ближе, и время привычно застывает, становясь какой-то несущественной величиной в их измерении. …Прощаясь, они обмениваются обкатанными в речной воде камнями-голышами. Хаширама долго смотрит на свой, прежде чем сунуть за пазуху, поэтому чуть не врезается в брата. - Надо поговорить, - голос Тобирамы непривычно тихий, и Хаширама сразу напрягается. Они возвращаются домой в гнетущем молчании. - Хаширама, - руки Буцумы скрещены, брови сведены. Очередная выходка старшего сына в этот раз могла принести хоть какую-то пользу, но от этого злиться меньше не получалось. - О мальчике, с которым ты видишься. Хаширама сидел перед отцом, казалось, готовый к чему угодно, но от этих слов он вздрагивает: - Откуда ты… - Отец приказал мне следить за тобой, - поясняет Тобирама. - Тебе?.. – его никогда не перестанет удивлять этот холодный расчет в Буцуме, который заставил сына следить за родным братом. – Я лучший сенсор, чем ты. - В последние месяцы тебя то и дело нет в селении, - хмуро продолжил отец. - Это стало подозрительно выглядеть. Я разузнал об этом Мадаре. Он из клана Учиха. Он уже убивал взрослых – взрослых из клана Сенджу. Похоже, мальчишка необычайно одарен, как шиноби. «Как я и думал», - проносится в голове Хаширамы. - Ты не выглядишь удивленным. Если вы обменялись фамилиями… – было заметно, что отец постепенно приходил в холодное бешенство. Тобирама смотрит на брата с отчужденным осуждением. - Нет… Я не знал. Он тоже вряд ли. - Хаширама, ты же понимаешь, что это означает? – в голосе Буцумы проскользнули какие-то новые нотки. - Клан Учиха – наш кровный враг. Потому я никому не сказал. Тебя могут посчитать предателем. Но я дам тебе шанс оправдать свое имя, - он некоторое время молчит, смеривая старшего сына взглядом. - В следующий раз следуй за ним. Твоей миссией станет выяснения расположение клана Учиха. А если он заметит тебя… ты его убьешь.

***

- Ты следил за мной, - говорит Хаширама, когда они с братом отходят от отца. - Я видел, чем вы занимаетесь, - перебивает Тобирама. На его лице написано отвращение. Хаширама краснеет: - Мы просто сидели… - Лежали. В обнимку. И черта с два «просто». Ты якшался с проклятым Учихой, убивавшим Сенджу. Ходил к нему, и вы лазали в мысли друг друга, это отвратительно, я в жизни не поверю, что ты не знал, кто он! – подобная эмоциональность младшему брату была крайне несвойственна. - Внутри он не Учиха, - шепчет Хаширама. - Он просто такой же потерянный, изуродованный войной ребенок, как и все мы. - Ты такой идиот, - с горькой болью говорит Тобирама. - Не знаю, что с этим делать…