Изнанка

Тот день — он станет судным днём,

Он навсегда изменит мир, где мы живём.

Тот день горит в огне несбывшейся мечты

***

Мадара запомнил тот день до мельчайших подробностей. Побочный эффект Шарингана: то, что его пробуждало, оставалось перед глазами навсегда. Теплый ветер, сияющее полотно реки, быстрой и насыщенно-голубой в солнечных лучах; выпрыгивающая из воды мелкая серебристая рыбешка. Хаширама, кидающий камень со странной сосредоточенностью, словно всерьез переживает, что тот может не долететь. Мадара ловит, не глядя: ему важно выражение лица Хаширамы, когда тот прочтет надпись на его камне. Они обмениваются долгим взглядом, затем смотрят на камни друг друга и вздрагивают. Потом это безумие, выскочившие отец с Изуной, угроза жизни младшего брата, которую Мадара едва успевает предотвратить. Хаширама, который не должен, не может принадлежать семье убийц, потому что он совсем другой, но вот Хаширама стоит напротив, и в его взгляде только смертельная решимость защищать Тобираму до конца. И его настроение меняется, как всегда, после пары слов. Слов «Хаширама сильнее меня». - Мадара! – выкрикивает он в спину друга с детским отчаянием. – Ты же это не в самом деле!.. Ведь у нас с тобой на редкость одинаковые… Глаза Мадары болезненно горят, чакра поднимается от сердца крученным вихрем и бьет в голову алой вспышкой. Он похоронил трех братьев, но даже тогда не испытывал настолько сильное чувство утраты. - Ты Сенджу. Как бы я ни хотел это изменить… Смысла заглядывать друг другу в душу больше нет. В следующий раз мы встретимся, как враги, - голос Мадары дрожит от ярости, в зажегшейся красным радужке вращается первый томоэ. - Сенджу Хаширама… Меня зовут Учиха Мадара.

***

- Что значит, ты не знаешь, где он? – брови Тобирамы сошлись на переносице. - То и значит, - Хаширама пожимает плечами. – Не знаю. Потерял, наверное. - Как можно потерять фамильный камень?! Ведь он несколько веков передавался, чтоб дождаться такого, как ты! Он настроен только на тебя! Хаширама криво улыбается: - По-моему, все это пророчество про «владеющего особенной силой» и «приручающего демонов» – чепуха выживших из ума стариков. Вроде той, что мы из «клана любви». К тому же, у героя этих россказней глаза цвета камня. - Расскажешь про «чепуху» отцу, - говорит Тобирама, и лицо брата омрачается.

***

- Что это? – спрашивает Изуна. Мадара вздрагивает: голос брата вырывает из оцепенения, в котором он сидел, поглаживая продолговатый камень, который мягко поблескивал в расслабленной ладони. Он мог рассматривать его часами, как раньше часами мог сидеть рядом с Хаширамой. Конечно, тогда ощущения были сильней, но даже когда камень касался кожи, возникала это сцепка, обдавало волной тепла и прохватывающего покоя. Мадара всматривался в шелковистый блеск голубого минерала – непрозрачного, но просвечивающегося. Казалось, он нагревается в руке, хотя, конечно, это было невозможно. Простой камешек не мог иметь связи с чакрой Хаширамы – или мог? Ведь ларимар сам по себе не самый редкий минерал. И ведь нельзя напитать что-то чакрой навсегда? Первое время Мадара боялся, что однажды кулон разрядится, и ничего нельзя будет сделать, но шли недели, а он все так же грел. Иногда перед сном становилось совсем, как тогда, и казалось, что в это время он почти чувствует Хашираму, его мысли, его присутствие, и злость, которая овладевала Мадарой при слове «Сенджу», становилась смазанной и неубедительной. - Вроде я видел этот шнурок на тебе раньше, - Изуна подходит ближе, такой же любопытный и чистосердечный, как всегда. - Где ты взял эту штуку? - Нашел, - сказал Мадара и улыбнулся ему. – Пойдем-ка, тебе пора осваивать все возможности огненных техник…

***

Теперь он тренировал брата сам. Это было частой практикой в их клане, различие состояло лишь в том, с какого возраста это допускалось. Тринадцать, во сколько начал Мадара, обещало стать рекордом на долгие годы. Мадара понял, что ему придется взять все на себя, если он хочет, чтобы Изуна выжил. В этом вопросе нельзя было доверять ни отцу, ни клану – кто из Учих сберег всех детей? Он будит Изуну раньше, заставляет есть больше, часами отрабатывать одно и то же. Страх гнал вперед, страх раскаленным камнем жег грудь, и объем чакры, которая пронизывала тело Мадары все большим количеством нитей, рос с каждым днем. В этом и была цель тренировок с родственниками. Каждый должен был осознать, что однажды его брат умрет. - Но почему именно кумитэ? – спрашивает Изуна. Мадаре хватает толики его ускользнувшего внимания, чтобы пробить блок и ударить в солнечное сплетение. - Потому что это преобладающий стиль тайдзюцу Сенджу Хаширамы, - Мадара отводит взгляд от согнувшегося брата, который ловит воздух ртом. - Ты должен уметь с ним драться, если… придется. «Если он убьет меня первым» - вот что Мадара должен был сказать, но пока он не может этого сделать. К такому виду боли Изуна еще не готов, а на подготовку у них катастрофически мало времени. Поэтому он учит его этому тайдзюцу для мазохистов. Учихи не были приспособлены для кумитэ. Звучало странно, но этот вид боевого искусства больше подходил монахам. Внутри должен быть полный штиль. Чувства равновесия и дистанции, восприятие тела соперника, как своего, набивка конечностей до почти полной потери чувствительности. - Шиноби должен учиться убивать, а не терпеть боль, - ворчит Изуна. Единственный способ, каким выразились его жалобы, хотя кровоподтеки с предплечий и голеней не сходили уже второй месяц. На месте старых появлялись новые, так что казалось, что это один и тот же огромный, цветастый синяк. Техника принятия ударов на тело давалась Изуне сложнее всего. Любой Учиха скорее спалил бы кого-то, чем намеренно позволил себя ударить. - Разве это не одно и то же? – Мадара бинтует его руку, быстро и ловко затягивает концы двойным узлом. – Вот. Завтра будет легче. Изуне понятно, что легче не будет, но он все равно улыбается. Это же его старший брат. Он всегда знает лучше.

***

Хаширама даже не догадывался, насколько был прав тогда, сказав про «жуть внутри». Суть прогресса Шарингана была в ударах, расшатывающих нервную систему. В стрессах, активирующих зоны коры головного мозга, создающих миллиарды новых нейронных связей, выводящих додзюцу на качественно новый уровень. Ярость, отчаяние, боль – в своей пиковой концентрации подходило все это. Но одной безграничной ярости в бою было мало. Требовался высокий уровень владения и управления этой яростью. Когда чакра вспыхивала, точно пламя, и застила глаза алым, нужно было включать контроль, и это было самым сложным. Те, кто был способен на предельную мобилизацию психической энергии, считались гениями. Клан скрывал, что лучшие воины Учиха – люди с нестабильной психикой. Клан поощрял ее расколы, клан вычеркивал из истории тех, кто сошел с ума – а таких было немало. Обилие близкородственных браков, для усиления качеств Шарингана, тоже сказывалось. Рождение детей было буквально поставлено на поток. У Мадары было четверо братьев, и только один родной. Попытки клана через количество выйти на качество наконец дали свои плоды. Их с Изуной признавали одаренными с самого раннего возраста. Имя младшего брата Мадары переводилось, как «ласка», и очень подходило ему. Он действительно был ласковым и игривым, как зверек. Хищный зверек. Врожденная преданность интересам клана, пограничные проявления эмоций, ненависть к Сенджу и колоссальная чакра – несмотря на разницу в почти три года, некоторые думали, что Шаринган Изуны пробудится раньше, чем у Мадары. Отец поощрял их стремление становиться сильней, допуская сыновей к свиткам, которые позволялось видеть единицам. К документам, посвященным намеренному расшатыванию психики. Того требовала война, и Мадара подчинялся, понимая, что это единственный способ защитить семью от Сенджу. Сенджу… были, как монолит. Сплетаясь с чакрой Хаширамы, Мадара видел, чувствовал, познавал – его основу, устойчивую и незыблемую; сердцевину, прочнее которой не было ничего в мире. Поверх накладывались переживания Хаширамы о судьбе и брате, и боль непонимания, и желание выправить их больной мир. За эти выщербины Мадара и цеплялся, заполняя их всем лучшим, что было в нем самом. Их единение дарило покой обоим, и когда они перестали видеться, Мадара пытался убедить себя, что Хаширама отбрасывал его назад, тормозил прогресс: недаром он пробудил Шаринган, когда их разорвали друг с другом. Сначала он даже снял и запрятал голубой камень, доставая его редко-редко, когда было особенно погано на душе. В один из таких дней Мадара был так расстроен, что забыл снять его перед тренировкой. Тогда и обнаружилось, что камень давал концентрацию, которой ему так не хватало. Будто в чакре Сенджу было что-то, что дополняло чакру Учих. Сама мысль об этом была преступной, и Мадара гнал ее, каждый раз надевая подвеску перед боем. И он был непобедим. Никем, кроме Хаширамы. Тому, казалось, не надо вообще ничего – ни ярости, ни помощи. Его оружие было едва ли не единственным, что оставляло на Мадаре шрамы, и уже к двадцати о Хашираме заговорили, как о боге среди шиноби. Результат гнилой пропаганды Сенджу, из-за которой Мадара с ума сходил от злости, вскакивая среди ночи ради очередной тренировки. Он ведь знал, что с Хаширамой тоже не все так просто - одни его перепады от уныния к веселью чего стоили, - но не знал, как этим воспользоваться, потому что все, что он мог, сражаясь с Хаширамой, это не умереть. В одном из боев Хаширама перехватил его ладонь, и Мадару чуть не смело. Концентрации, которую давала чакра Сенджу, враз стало слишком много. Концентрации не на том: он вдруг заметил, как повзрослел его бывший друг, насколько богаче стало то, чем Хаширама мог поделиться – и чем делился прямо во время сражения, глядя в распахнутые красные глаза. С того дня Мадара начал носить перчатки и осваивать оружие с большей площадью поражения. Ему нужно было такое, которое можно использовать на дальних дистанциях. Серп, как у Шинигами. И ему нужен был инструмент, который бы обеспечивал такому оружию необходимое свободное пространство. Мадара, будучи Мадарой, даже инструментом выбрал оружие. Гунбай, который уже лет сто как никто не использовал. - Ему удалось встроить чакру в это дерево? Оно же никому не подходило. Несколько старейшин, стоя у края утоптанного полигона перед лесом, наблюдали, как сыпятся ветки после каждого взмаха Мадары. Стояла крепкая осень, но на нем не было даже обуви, не говоря уже о верхней одежде: спасибо хоть штаны надел. - И он пропускает ее сквозь перчатки. - Он их вообще когда-нибудь снимает? - Странный малый… Дальше они стоят молча, зачарованно наблюдая, как Мадара снова и снова отрабатывает движения, как совершает молниеносный пируэт на одной ноге, разворачиваясь вместе с махом веера, который посылал вперед колоссальный импульс. Подмерзшую землю укрыло хворостом. Теперь на неделю хватит.

***

В клане он нем с раннего возраста говорили, как об особенном. И это начинало становиться проблемой среди тех, кто понимал, что может повлечь за собой особенность Мадары. - Если он когда-нибудь возглавит клан, мир содрогнется. Такие хороши только, как оружие. Мадара слишком идеалист для того, чтобы быть хорошим лидером. Он считает тактические уступки ниже своего достоинства, а ведь из этого и состоит жизнь лидера, - споры о нем не угасали, когда воины Учиха уходили на очередное сражение, и старики оказывались предоставлены сами себе. Да, сила Мадары была непомерной. Только один человек в клане мог с ним сравниться. Загвоздка состояла в том, что этот человек был его родным братом. Последним братом. Любимым братом. И если Мадара был просто идеалистом, то Изуна был откровенно поехавшим. Кто-то и в этом, впрочем, обвинял Мадару: тот так рьяно взялся за тренировки младшего, так рано будил и поздно отпускал, что Изуна, похоже, совсем разучился спать. В свободные от сражений дни его почти всегда можно было найти или на полигоне, или что-то жующим, или в районе женщин. Но никто не стал бы его там искать, потому что нахождение в этом районе было строго ограничено: допускались только мужья и родственники. Однако Изуна, похоже, об ограничениях не знал. - Время-то военное, - с набитым ртом говорил он, когда очередной шиноби прибегал к их дому с обвинениями в том, что Изуна лишил его дочь чести. – Клану нужны дети. Чем больше, тем лучше! Или тебе в роду помешает моя кровь? – его Шаринган загорался, капризно очерченные губы растягивались в улыбке, такой искренней, что глаза начинали выглядеть еще более жутко. О том, с каким упоением он рубил противников на куски, знали многие, так что оставалось радоваться, что у девушек обходилось без физических увечий. Хотя психологическая травма, по-видимому, была у многих, никто из них ни разу не заговорил об этом. Однако в последнее время Изуна, похоже, успокоился. По крайней мере, о новых жертвах, которых околдовывал смазливый хорек, никто не слышал уже несколько месяцев.

***

- Микото. Какое странное у тебя имя, - протянул Изуна, пожевывая травинку. - Я ненадолго. Мне нельзя быть здесь. Изуна будто не слышал. Он лежал под деревом, закинув за голову руки. Прищуренный взгляд был направлен в небо. - Что оно означает? Микото всегда краснела, глядя на него. Она сидела рядом, в который раз думая обо всем, что слышала об Изуне, а потом о том, как он улыбнулся ей через низкий забор, когда она с матерью шла собирать травы. Как вынырнул из ниоткуда, пока она полоскала бинты в отваре лаванды. Как болтал с ней и смешил изо дня в день, неизвестным образом подкарауливая ее в редкие моменты одиночества. Как стал уводить ее, когда отца не было, накидывая на мать и сестер иллюзию, и как она позволяла ему это. Изуне ничего не получалось запрещать. А теперь ей хочется смотреть на него, не отрываясь. - «Драгоценный», - тихо сказала Микото. - В честь бога Ветра. - Так у тебя мужское имя? – улыбнулся Изуна, поворачивая голову. - Это фамильное женское имя, - она с трудом отвела от него взгляд. - Передается через два поколения. - Твою внучку будут звать «Микото»? Интересно... - Что тебе интересно? Изуна сел, притягивая ее к себе: - Интересно, назовет ли она старшего сына в честь своего прадедушки?.. Наруто дергает Саске за руку: - Так это… - Да. - Брат Мадары… - Ага. - Твой прадед? – алчущие голубые глаза светились в сантиметре от бледного лица. Саске раздраженно уставился на него: - И что с того? - Его даже Учихи считали поехавшим, - напомнил Наруто. — Перерыв, — бесцветно пробормотал Саске. Его глаза потемнели до угольно-чёрного. — Нам всё равно пора валить. Он был прав. Наступила ночь, и небо растянулось над ними фиолетовым полотном, мерцающим звёздами. Их одежда ещё не просохла и холодно поблёскивала в лунном свете. — Саске… — Наруто осторожно коснулся его плеча. — Я что-то не то сказал? Типа… совсем не то? — Нет, — механически ответил Саске, отводя взгляд. Повисла тишина, нарушаемая только шумом воды. — Почему ты не показал, что изменило Изуну? — тихо спросил Наруто. — В смысле… в детстве он был таким… милым. Должно было что-то случиться, чтобы он превратился в психа с кровавым фетишем? Саске замер. Ну да. Конечно, он заметил. Он всегда замечал. Саске нахмурился сильнее. То, что братья Учиха делали ради младших, посторонним понять было трудно. Но Наруто не был посторонним. Саске резко поднялся. — Поговорим об этом позже, — сказал он. — Куда бы ты хотел? В горы? К морю? — Куда угодно, лишь бы там была кровать и еда, — пожал плечами Наруто. Саске вдруг пошатнулся, лицо резко покраснело. — Бля— — Что такое? — Наруто тут же подскочил к нему. — Развеял своего клона в Конохе... — Ах да! Наш именинник! — Наруто ухмыльнулся. — Ну как, понравилось? Сакура поди расстаралась. — Ага, напоить меня вусмерть, чтобы попытаться снова нагло расплодиться за мой счет… — пробормотал Саске, пунцовея ушами. Он устало вздохнул, пытаясь сосредоточиться, и поднял руку, складывая печати для портала. — Мне может п-понадобиться т’воя п— — Без проблем, — перебил Наруто, без колебаний подхватил его на руки. — Эй— Но он уже не слушал — шагнул в раскрывшийся чернильно-чёрный вихрь прямо со своей возмущенной, пьяненькой невестой на руках.

***

— Вот это я понимаю, — присвистнул Наруто, когда портал закрылся за их спинами. Внутри было прохладно и сухо, воздух пах старым ладаном и камнем. Перед ними лежало одно из заброшенных убежищ Орочимару — явно особенное, судя по звенящей пошлости гедонистического декаданса в обстановке. Тёмно-красный бархат, собирающий пыль на высоких окнах, едва колыхался от сквозняка, тянущего с балкона. Лунный свет стекал по мраморному полу; море далеко внизу блестело, как звёздная слюда. В центре стояла огромная кровать с балдахином — чрезмерно вычурная, утопающая в алом шёлке. Позолоченные колонны обрамляли её, будто бредовый сон феодала. — Ты спрашивал, почему я не показал, что изменило Изуну, — пробормотал Саске, неровно топая мимо Наруто к кровати. — Ага… — Я не хочу снова это видеть. Улыбка Наруто дрогнула. — Ладно… — медленно сказал он. — Можешь просто… рассказать? — Не хочу об этом говорить, — отрезал Саске и тяжело сел на край. — Окей… — повторил Наруто, чувствуя, что нужно ступать осторожнее. — Тогда… что будем делать? — Спать, — признался Саске. Он стянул плащ и отбросил его в сторону. — Можешь посмотреть без меня. Наруто моргнул. — Как?.. И тут он заметил его — красноглазого ворона на подоконнике. Он наклонил голову, перья поблёскивали в лунном свете, в глазу лениво вращался шаринган. Саске даже не стал нормально раздеваться — просто рухнул на кровать с тихим вздохом, уткнувшись лицом в подушку. Волосы рассыпались вокруг. Наруто на мгновение замер, глядя на него. Уязвимый. Измотанный. Пьяный — хотя он никогда в этом не признается. Наруто прошёл на кухню. Конечно, столешницы оказались мраморными, и ручки шкафов с позолотой — но под всей этой роскошью чувствовалось запустение, знать, Змейс себя визитами сюда баловал нечасто. Где ему теперь найти время, с его-то плотным родительским графиком... Когда Наруто открыл высокий шкаф, его глаза расширились. Полки были забиты: мешки риса, банки солений, аккуратно сложенные консервы с фруктами, связки сушёной лапши и даже вакуумные упаковки с мисо-супом. — Хм… — пробормотал он. — Похоже, Саске выбрал это место неспроста. Вернувшись в спальню, он застал Саске в капитальной отключке, одна нога свесилась с края кровати, дышит ровно, глубоко. Наруто тихо лёг рядом, поправил на нём одеяло. Подумал и аккуратно убрал несколько прядок с розового лица. Потом повернулся к вороне. — Ну что ж, — сказал он, усаживаясь удобнее. — Марафонить так марафонить. Шаринган провернулся — и комната изменилась. Тени загустели, запах соли и камня исчез, уступив дыму и цветущей сакуре. Прошлое развернулось, как свиток.

***

Изуне было пятнадцать, когда Мадара впервые заметил, как брат меняется. Это было не просто взросление. Это было… какое-то странное, лихорадочное, тревожное цветение. Слишком тревожное. Он всё ещё дрался, как одержимый, всё ещё следовал за Мадарой, как тень — но его взгляд изменился. Мечтательный. Рассеянный. Будто постоянно где-то не здесь. Иногда он напевал себе под нос, думая, что его никто не слышит — тихие, заедающие в голове песенки после тренировок. И его чакра… она тоже стала другой. Мягче. Теплее. Словно пульсировала в новом ритме. Мадара, восемнадцатилетний и поглощённый путём шиноби, не хотел этого видеть. Их мир — война, где любовь — слабость. Так он себе говорил. Так говорил их отец. И всё же… Мадара замечал всё. Как Изуна начал исчезать. Долгие прогулки. Затянувшиеся перерывы. Возвращался раскрасневшийся, пылающий, с мягкостью в походке, не имеющей ничего общего с усталостью. И вот однажды, когда Мадара чистил клинок под луной, Изуна прошёл мимо, бросив: — Я сегодня ночую не дома. Рука Мадары замерла на рукояти. Он хотел спросить, почему. Но он и так прекрасно знал ответ. В ту ночь он не спал. Сидел у окна, пока свеча догорала, а ветер приносил далёкий смех — смех Изуны, переплетённый с чьим-то ещё. На рассвете он вернулся. Сияющий. На шее виднелся след красной помады. Мадара сначала ничего не сказал. Не смог. Но на тренировке он нашёл момент — потому что реакция брата ухудшилась. — Ты стал медленнее, — резко сказал он. Изуна вздрогнул. Щёки вспыхнули, глаза обиженно блеснули влагой. Сердце Мадары сжалось. Он снова слишком жёстко с ним. — Я не хочу, чтобы тебя убили, — добавил он тише. — Хватит таскаться чёрти где ночи напролёт. Приводи её к нам. Изуна моргнул. — Спать, — уточнил Мадара. — Я не буду задавать вопросов. Правда была в том, что Изуна уже давно плохо спал из-за кошмаров. Мадара будил его всё раньше, тренировал жёстче — боялся, что любовь его размягчит. Но только сбил ему все биоритмы. Изуна стал беспокойным. Ворочался во сне. Что-то бормотал. Иногда вставал и ходил, как призрак, пока Мадара не укладывал его обратно. Это пугало. Изуна всегда был чувствительным — особенно к мнению Мадары. А теперь он менялся, и Мадара боялся этого больше всего. Боялся потерять его. — Она… помогает мне уснуть, — тихо сказал Изуна. Мадара отвернулся. — Тогда пусть приходит.

***

Всё началось с миссии. Рана была пустяковой — царапина клинка сенджу задела руку Изуны. — Твоя медлительность может стоить тебе жизни, — резко сказал Мадара. — Почему ты еле шевелишься? — Я… мало спал, — признался Изуна. — Конечно, — холодно ответил Мадара. — Ты другим занят. Пока сенджу точат оружие. Они почти не разговаривали по дороге назад. Той ночью Изуна снова уснул рядом с ней. Она гладила его по волосам, шептала, что всё в порядке, они вместе, в безопасности. Что любит его. Но во сне безопасность обернулась ложью. Ты стал медленнее… Хочешь умереть? Он резко сел. Шаринган вспыхнул в темноте ночи. Сенджу… Они в доме. — Нет… НЕТ!! Он вскочил, схватил кунай — и в полумраке засёк движение. Ударил. Лезвие вошло в плоть. Тёплая кровь хлынула на руки. — Изу… на?.. Он пришёл в себя, когда её глаза уже гасли. Кунай выпал из рук. Крик вспорол тишину. Мадара ворвался через секунды — и застыл. Кровь. Тело. Изуна на коленях. — Я... я убил её… Мадара схватил его лицо. — Нет. Ты забудешь это, — быстро зашептал он, его зажёгшиеся глаза впились в глаза брата. — Ты не убивал её. Сенджу убили её. Ты опоздал. Слёзы текли по щекам Изуны. — У тебя теперь есть Мангекё. Ты выше боли. — …Да. Мадара усыпил его. Потом в одиночку убрал последствия. С той ночи Изуна изменился. Иногда он всё ещё был прежним — смеялся и шутил совсем как раньше. А иногда нет. В бою он становился другим. Холодным. Жестоким. Ненасытным. Мадара видел это. Как Изуна слизывал чужую кровь со своего меча. Как смеялся во время казней. Он пытался пересобрать брата... но что-то было потеряно навсегда. Примечание: Моя любовь к Изуне изучена лишь на 2%. Рисовало сердце матери ------------ > https://postimg.cc/0rbkcC0P