Утро, кухня, сигарета

      В апреле наконец стало чуть теплее, чем обычно, снег наконец начал таять, ручьи потекли по обочинам местных «дорог». В Москве ты не видела чистых ручьев и луж, только мерзотная слякоть. Солнце вставало раньше, и это уже становилось проблемой, теперь твоё утро начиналось не в приятных сумерках, а в отвратительном солнце. Для Макарова это не проблема. Но сегодня он проснулся раньше.       Ты дёрнулась от того, что его тёплая мозолистая ладонь водила по твоему бедру поглаживающими движениями, чуть задирая твою футболку, которая была значительно больше, чем должна быть. Ты не проснулась, потому что это нормально, да и на ощупь его руки не сильно отличались от грубой ткани одеяла. В комнате стоял душный жар, но окна открыть нельзя, вы заклеили их малярным скотчем, чтобы с них не дуло, помогало так себе, но лучше, чем ничего.       Ты досыпаешь свой положенный час, Макаров лежит рядом в тишине, не мешает, смотрит на твой профиль, на твоё тело. Он ничего более не делает. Звенит твой будильник противным звуком, ты его игнорируешь первую пару секунд, потом не выдерживаешь, отключаешь его, лежишь с закрытыми глазами, осознавая, что опять прижата к стене.       — Козлина, — срывается сонное бормотание с твоих губ.       — Доброе утро, — хрипит Макаров в ответ. Ты от неожиданности вздрагиваешь и резко поворачиваешь голову, начиная чувствовать и его горячую ладонь на бедре.       — Почему не спишь?       — Проснулся.       Кажется, у него хорошее настроение, но тебе редко что от этого достаётся. За окном щебетали синицы, воробьи и ещё какие-то птицы, которых ты не знала. Макаров легко перевернул тебя на спину и навис сверху. Интересное начало.       — Сделаешь кофе?       Растворимый, разумеется. Три в одном из ларька под домом. Ты научилась делать из него бодрящую смесь: два пакетика такого кофе, три ложки сахара и молоко. Сон как рукой снимало, но ты ставила под сомнение эту жижу, считая, что даже дешманский энергетик был бы менее ядерным. Хотя для твоей кожи что то что это будет ошибкой. А Макаров ценил чистую кожу у женщин, ты это видела, когда он с отвращением смотрел людей с проблемной кожей, акне, прыщи, сухость, всё это вызывало у него косой взгляд без прямой неприязни, но ты знала его достаточно, чтобы отличать оттенки эмоций в этих глазах. Поэтому твой кофе был без сахара.       — Сахар закончился.       — Делай как есть.       — Сделаю. — Лениво отвечаешь ты и потягиваешься. Твоя грудь отчётливо видна через ткань футболки. Владимир жадно смотрит на тебя, твои изгибы, которые по его мнению существовали только для того, чтобы ты выпячивала их перед ним.       Макаров любил женщин. Не любил идеальных. Любил, когда они чем-то отличались друг от друга. Ты так и не узнала, чем ты отличалась от других, но отличалась, потому что Владимир до сих пор не погнал тебя в шею, хотя мог, он бы даже думать не стал дважды. Но ты до сих пор рядом с ним. И это вопрос к вам двоим.       Его руки задрали футболку. Без комментариев о твоей груди, ему нравилось, как бюстгальтеры выглядели на женщинах, но он терпеть не мог их снимать. На тебе его нет, и это ещё один плюс к настроению Макарова. И, кажется, сегодня от этого тебе что-то да перепадёт. Владимир потёрся щекой о твою нежную кожу на животе, прикусил её губами, провёл языком выше.       — Сними, — командует он, кивая на твою футболку, встретив её лбом. Он поднялся на руках, давая тебе место, чтобы выполнить его приказ. Он не умел просить, умел только отдавать грубые команды и ждать их беспрекословного исполнения.       Ты исполняешь. Стягиваешь ненужную сейчас ткань и ощущаешь мокрую спину. Ёбаная духота. Теперь Макарова не интересовала твоя грудь, она открыта, он видел её множество раз, и каждый раз терял интерес, когда обнажал её. Спешащими колючими поцелуями он поднялся от пупка до ложбинки между грудями и спустился обратно. Его щетина царапала твою кожу, но ты уже привыкла, привыкла, что даже в самом большом порыве нежности Макаров груб, царапается, сжимает, ведёт себя резко, он метель, которая режет лицо, но если склонить голову, то становится проще. Грудь, живот, ниже, зубами задевает резинку трусов, тянет их вниз. Игривый. Ты расслабляешься, разводишь бёдра шире, пока он раздевает тебя уже руками и шарит сухими ладонями по горячим бёдрам. Макаров немногословен, но язык у него подвешен, знаешь ты это по тому, какие «речи» он толкает между твоих ног. И, конечно, это куда лучше его монологов о величии России, гнили Европы и помирающей в дерьме Америке, хотя речи такие были в разы реже.       Ты кусаешь губы, вздыхаешь, в нетерпении выгибаешь спину в пояснице и тянешь руки к его волосам.       — Не наглей. — Отрезает Макаров хрипло и поднимает голову, отталкивая твои руки.       Ты издаёшь неопределённый полувсхлип полустон и цепляешься за скомканное одеяло, пока Владимир наконец приступает к делу. Он медленно целует, дразнит сухостью губ и ранит щетиной, ты шипишь от ощущений, Макаров усмехается, мол, терпи. Владимир любил дразнить, играть, не щадя, вот и сейчас не сразу перешёл к делу. Делал всё губами, почти ласково прикусывал кожу до тех пор, пока с твоих губ не сошёл стон. Не удовольствие, пока нет, просто торопишь его. Владимир в этот раз решил послушаться, взял губами клитор, пососал, руки пустил по бёдрам вверх, обхватил сухими ладонями ягодицы, смял их, ты извернулась, чтобы ему удобнее стало, чтобы тебе приятнее было. По спине пошла приятная дрожь, в голове приятная пустота, тишина, щетина, царапающая бёдра. Птички всё ещё щебетали за окном, хорошо всё-таки жить в глубинке. Ещё лучше, когда Макаров начинает активнее работать языком в тишине квартиры, смотреть тебе в глаза, как преданный хищник.       — Володя… — Вздыхаешь ты, а он всё дразнит, дразнит до первого стона, который он посчитал достаточным, чтобы наконец скользнуть языком внутрь. Слишком поверхностно, слишком недостаточно, но у Владимира была настойчивость, которую он умел проявлять не только в своих жестоких планах. Но сейчас, царапая твои бёдра и играя языком, сминая ягодицы, разминая пальцами талию он всё такой же невыносимый, как и всегда. Но на благо.       Свет из окна сделал черты лица Владимира острее, взгляд темнее, и тебе кружит голову от этого всего. От запаха, от вида, от ощущений, ты сводишь ноги и напряжённо вытягиваешься на постели, упираясь ладонями в изголовье, а он до последнего тянул из тебя эти блаженные звуки, проводя тебя по грани ощущений реальности и неги. Он отступил, когда ты выгнулась волной и резко вздохнула, дёрнув в руках одеяло. Макаров повёл дорожку поцелуев по твоему бедру до колена, которое ты согнула, извиваясь в ужасной, мокрой духоте комнаты, задыхаясь, а он кладёт колючий подбородок на это колено и наблюдает за тобой исподлобья. Хищно, жадно, собственнически. Ты смотришь в ответ. Пьяно, уязвлённо, сонно. Сегодня кофе без сахара у вас двоих, но у тебя слаще.