Утро, кухня, сигарета

      У Макарова два способа снять стресс: секс и водка. На столе, который школьник сорок лет назад сделал на уроке труда в школе, рваная клеёнка липкая от разлитого уже другим поколение школьников самогона Бутылка водки, рядом такая же, но пустая. Ты глупо катаешь её пальчиком по неровной поверхности стола и икаешь. Макаров сидит в кресле, широко расставив ноги и закинув голову назад, ты чётко видишь его кадык, почему-то именно сейчас он пугает тебя, кажется таким хрупким, одно движения, и больше никаких движений, кровь и существование на краю России. Ничего не изменится. Интересно, а ты сможешь продать смерть Владимира?.. Вряд ли.       В квартире тишина, в столь поздний час даже на улице тихо. Ты перестала удивляться звёздам и тишине, тому, чего ты не знала в Москве, или от отчаяния ты ищешь плюсы даже здесь? Макаров вздрогнул, когда за окном раздался лай дворовых собак.       — Блядская псина.       — Застрели её…       Молчание. Владимир всё ещё не многословен. На улице наконец весна, долгожданный май, но он не грел, грело лишь понимание того, что осталось ещё немного до Петербурга. Немного… Владимир обещал, что это случится в конце августа, и ты верила, ждала. Макаров вздохнул, проведя рукой по лицу, заросшему колючей щетиной, он наливает ещё по рюмке себе и тебе. Вы уже не чокались, не пытались сказать, за что пьёте. За упокой, за успех, за покой. Ты пьёшь за тишину, Владимир наводит шум. Он шумно ставит рюмку обратно грюкая ею, осматривает стол, на котором из закусок только крошки серого хлеба.       — Закуску принеси.       — Там ничего нет.       Владимир недовольно вздыхает. Оставшуюся водку он занюхивал рукавом пиджака. Вы пьёте в тишине при тусклом зелёном свете светодиодной ленты, которая висела не первый год. Она была до вас и останется после. Может, просто остаться здесь? Куда тебе бежать? Обратно в душный офис, выслушивать бред начальника, по выходным ходить в бары и парки, писать отчёты на Макбуке в уютном кафе в новостройке и жаловаться на слякоть. В эту жизнь совершенно не вмещались амбиции Макарова. Ты не могла представить, что он бы глотал тупость окружающих и молчал бы, когда бариста сделал отвратительный кофе. Амбиции Макарова в целом мало куда вмещались, словно в нём самом мало места для себя. Ты хочешь поговорить, спросить что-нибудь, узнать Владимира лучше. Ты его совершенно не знаешь, но знаешь о нём всё. Не знаешь, кем он хотел быть в детстве, знаешь его распорядок дня, не знаешь о его первой любви, знаешь, как он успокаивает себя, когда раздражается, не знаешь о его родителях, знаешь, что он любит обнимать тебя со спины.       — Как спина?       Ты оставила там свой автограф ногтями, разодрав кожу в кровь.       — Терпимо.       Даже так? А как же дежурное «нормально»?       Ты встаешь и, доходишь до коленей Макарова только потому, что между вами чуть больше метра       — Потрахаемся?       — Не встанет.       Ты молчишь и чуть шокировано смотришь на Владимира, это точно не твой пьяный домысел? Ты начинаешь смеяться, едва не падая с его колен, но благо его твёрдая даже после водки рука удерживает тебя на месте.        — Ты такой старый?       — Заткнись.       Губы Макарова накрывают твои в сухом поцелуе, он как обычно не даёт тебе засунуть ему язык в рот, ты кусаешь его губу, но не рассчитываешь силу, и теперь поцелуй по вкусу напоминает металл. Его жадные руки грубо смяли твою футболку на спине       — Чего хочешь? — Хрипит он, заглядывая в твои глаза.       — Трахаться. — Твои бёдра трутся о его пах, ища способ охладить пыл.       — Только трахаться? Да ты настоящая москвичка. Столько возможностей, а мыслишь по трафарету.       Ты не знаешь, где родился Владимир, знаешь, что он больше любил Питер.       — А чего ты, блять, хочешь?! Ты же такой нестандартный!       Владимир думает лишь пару секунд, зяставляя пьяный мозг формулировать мысли. Между вами такой жар, что ты собираешься снять футболку, но рука Макарова всё ещё сминала ткань, натягивая её до треска. Он закрывает глаза. Ты не знаешь его любимый цвет, знаешь, что он закрывает глаза, когда открывает тебе кусочек своей уродливой души.       — Хочу медленно брать тебя, думать о тебе.       Амбиции Макарова не вмещаются в нормированный рабочий график, не вмещаются в его расписание, они вообще никуда не вмещаются. Секс с ним — изнасилование, ему не до тебя, но он так хочет просто посадить тебя сверху и смотреть, как ты чувственно двигаешься сверху в своём темпе, он хочет, чтобы в голове больше не было мыслей, хотя бы на час. Тишина Дальнего востока нихуя не помогала, воздух Москвы был чище мыслей Владимира.       Ты молчишь. А что говорить? Ты, в общем-то, ожидала любого ответа, но не этого! Владимир открыл глаза, откровения на сегодня окончены.       — Как звали твою первую любовь?       — Какое тебе дело?       Ты жмёшь плечами. Макаров молчит. Он наклоняется ближе, обдавая твоё ухо пьяным дыханием и лижет твоё ухо, вызывая мурашки по спине.       — Её не зовут, эта женщина сама уехала со мной.       — Фу, тебе шестнадцать?       Макаров бросает тебя на кровать, нависает сверху, суёт язык тебе в рот и пальцы в трусы. Ты не знаешь его любимого писателя, знаешь, что его любовь — жертвенность.