Пока ты готовишь с другим

Пока ты готовишь с другим

Глава 9: Сквозь седацию

•⁠*⁠.⁠✧∘⁠˚⁠˳⁠°～⁠｡⁠☆

Космо плыл. Не в воде — в чем-то более густом, более тягучем. Время потеряло форму, распалось на отдельные мгновения, которые вспыхивали и гасли, не складываясь в последовательность. Сознание цеплялось за обрывки — за чьи-то голоса, за прикосновения, за запахи. Но всё было зыбким, ненадёжным, ускользающим. Где-то далеко пищал монитор. Где-то совсем рядом дышала машина — мерно, бездушно, замещая его собственную грудь. Космо чувствовал трубку в горле — не боль, нет, седация убила боль. Чувствовал чужеродность. Отрицание собственного тела. Я умер? Мысль пришла откуда-то извне — или изнутри? Космо не мог понять. Границы между «я» и «не я» стёрлись, превратились в кисель. Нет, не умер. Слишком больно для смерти. Слишком… Он провалился. В темноту. В тишину. В ничто. И сквозь эту пелену темноты и тишины были слышны лишь голоса. — Давление сто на шестьдесят. — Температура тридцать восемь и восемь. — Снижается? — Медленно. Но снижается. Голоса. Космо узнавал их — но не мог связать с лицами. Слова просачивались сквозь седацию, как вода сквозь песок, оставляя после себя только смутные отпечатки. Кто говорит? Почему они здесь? Где Спраут? Спраут. Имя вспыхнуло в темноте — ярко, обжигающе, как спичка в ночи. Космо потянулся к нему — и нащупал пустоту. Спраута не было рядом. Не было его рук, его голоса, его дыхания. Он ушёл. Мысль была холодной, как лёд. Космо попытался отогнать её — но седация не позволяла мыслить рационально. Все страхи, все сомнения, вся боль последних недель вылезли наружу, обнажённые, незащищённые, лишённые привычных барьеров. Он ушёл к Денди. К шоу. К своей настоящей жизни. А я... я просто обуза. Больной, слабый, никому не нужный. Где-то в реальности писк монитора стал чаще. Кто-то сказал: «Пульс учащается». Кто-то другой ответил: «Возможно, кошмар. Седация не до конца блокирует сны». Это не сон, — хотел сказать Космо. Но трубка в горле не пропускала звуков. Он был заперт внутри собственного тела, как в тюрьме. И охранниками были седация, болезнь и его собственный страх. Следующее воспоминание пришло без звука. Только ощущение. Кто-то держал его за руку. Пальцы были тёплыми, сухими, с мозолями на подушечках — такими знакомыми, такими родными, что Космо захотелось плакать. Спраут. Он попытался сжать пальцы в ответ — но рука не слушалась. Тело было ватным, чужим, неподвластным. Единственное, что он мог — чувствовать. Чувствовать это тепло. Этот захват — нежный, но крепкий, будто тот, кто держал его за руку, боялся отпустить. — Я здесь, — донёсся голос. Тихий, хриплый, срывающийся. — Я здесь, Кось. Я не ушёл. Я никогда не уйду. Ты слышишь меня? Космо слышал. Но не мог ответить. Слёзы — горячие, обжигающие — потекли по щекам, и он почувствовал, как чужая рука вытирает их — осторожно, почти благоговейно. — Не плачь, — прошептал голос. — Пожалуйста, не плачь. Ты поправишься. Всё будет хорошо. Я обещаю. Ты не можешь этого обещать, — подумал Космо. — Ты не контролируешь мою болезнь. Ты не контролируешь ничего. Но рука не отпускала. И это было важнее любых обещаний. Потом была тьма. Долгая, бесконечная, без снов. Космо провалился в неё — и не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, день. Может, вечность. В темноте не было ориентиров — только писк монитора где-то на периферии сознания и мерное дыхание аппарата ИВЛ, которое стало почти музыкой. Страшной музыкой. Музыкой, которая означала, что он ещё жив. Но зачем? Мысль пришла сама собой — горькая, циничная, незнакомая. Космо никогда не думал так раньше. Всегда находил смысл. В готовке. В Спрауте. В маленьких радостях — в удачном рулете, в тёплом пледе, в смехе по вечерам. Сейчас радостей не было. Была только боль — физическая, от трубок и капельниц, и душевная, от одиночества, которое казалось абсолютным. Спраут ушёл. Он не вернётся. Он сказал «я здесь», но это был сон. Или бред. Или... — Космо. Другой голос. Не Спраута. Более низкий, более спокойный, с профессиональными нотками. Денди. — Ты меня слышишь? Я знаю, что седация сильная, но некоторые пациенты говорят, что слышат всё. Если ты меня слышишь — знай: Спраут в коридоре. Он не уходил отсюда уже почти двое суток. Медсёстры приносят ему кофе, он пьёт и снова сидит. Ждёт. Не спит. Почти не ест. Космо хотел спросить: «Почему?» — но не мог. — Он очень тебя любит, — продолжил Денди. Голос его дрогнул — едва заметно. — Больше, чем ты думаешь. Больше, чем я думал. Больше, чем, наверное, он сам знает. Не смей умирать, Космо. Не смей оставлять его одного. Он без тебя рассыплется. А я без него уже рассыпался, — подумал Космо. — Неделю назад. На полу своей комнаты. В подушку, чтобы никто не слышал. Температура падала. Космо чувствовал это — как жар отступает, как тело перестаёт гореть изнутри. Процесс был медленным, почти незаметным — но он шёл. Организм наконец начал побеждать вирус. С помощью антибиотиков, капельниц и тех сил, о существовании которых Космо не подозревал. Тридцать восемь и три, — сказал кто-то. Тридцать семь и девять, — сказал кто-то позже. Тридцать семь и два, — сказал кто-то ещё позже. Норма. Почти норма. — Идёт на поправку, — сказал врач. Голос был усталым, но довольным. — Ещё сутки — и можно будет отключать седацию. Проверить, как он дышит сам. — Он справится, — ответил Денди. — Он сильный. Почему все говорят, что я сильный? — подумал Космо. — Я слабый. Я плакал на полу. Я боялся уколов. Я чуть не умер из-за того, что простудился, потому что сидел на холодном полу. Это не сила. Это глупость. Но рука — та самая, тёплая, с мозолями — снова сжала его пальцы. И Космо понял, что Спраут здесь. Не в коридоре. Рядом. Как? В реанимацию же не пускают. — Медсестра сжалилась, — прошептал Спраут, будто прочитав его мысли. — Сказала, что могу посидеть пятнадцать минут. Только тихо. Только не трогать трубки. Космо почувствовал, как его лба коснулось что-то тёплое и влажное. Губы. Спраут поцеловал его — осторожно, почти неслышно. — Ты поправишься, — сказал Спраут. — Я знаю. Потому что я не дам тебе умереть. Потому что ты — моё всё. Ты понял? Всё. Я понял, — хотел сказать Космо. Но трубка в горле мешала. Седация мешала. Страх мешал. Он просто лежал — неподвижный, беспомощный, чужой в собственном теле — и слушал. Запоминал каждое слово. Каждое дыхание. Каждое прикосновение. Пятнадцать минут закончились. Медсестра мягко, но настойчиво выпроводила Спраута из реанимации. — Он будет в порядке, — сказала она. — Идите отдохните. Вы выглядите хуже, чем он. — Не могу, — ответил Спраут. — Пока он не откроет глаза — не могу. — Тогда хотя бы поешьте, — медсестра вздохнула. — В столовой остались котлеты. Скажете, что от меня. Дверь закрылась. Космо остался один — с писком монитора, с дыханием аппарата, с трупкой в горле. Но внутри него что-то изменилось. Сломалось, нет, наоборот, склеилось. Он здесь, — подумал Космо. — Он не ушёл. Он ждёт. Он любит. Этого было достаточно. Чтобы бороться дальше. Чтобы дышать — сначала с машиной, потом без. Чтобы открыть глаза — когда-нибудь. Может быть, завтра. Может быть, через неделю. Но открыть. Ради Спраута. Ради себя. Ради рулета с космической начинкой, который они испекут вместе, когда всё закончится. Когда всё закончится, — повторил про себя Космо. И провалился в сон — глубокий, спокойный, без снов. Впервые за много дней. За дверью реанимации Спраут сидел на полу, прислонившись к стене, и сжимал в руке пустой стакан из-под кофе. Денди сидел рядом — плечом к плечу, молча, не мешая. — Он открыл глаза? — спросил Денди. — Нет, — ответил Спраут. — Но он слышал меня. Я знаю. — Откуда? — Он сжал мою руку. Чуть-чуть. Почти незаметно. Но сжал. Денди улыбнулся — впервые за несколько дней. Слабо, устало, но искренне. — Тогда всё будет хорошо, — сказал он. — Будет, — ответил Спраут. Он смотрел на закрытую дверь и ждал. Знал, что это не конец. Знал, что Космо вернётся. Вернётся к нему. К ним. К жизни, которая только начиналась. Самое страшное было позади. Осталось только ждать.

•⁠*⁠.⁠✧∘⁠˚⁠˳⁠°～⁠｡⁠☆

S.S.