Пока ты готовишь с другим

Пока ты готовишь с другим

Глава 10: Поцелуй под капильницей

Хе-хе, юбилейная глава, в честь этого - первый поцелуйчик

•⁠*⁠.⁠✧∘⁠˚⁠˳⁠°～⁠｡⁠☆

Сознание возвращалось медленно, как прилив — волнами, каждая из которых поднималась чуть выше предыдущей. Сначала звуки: писк монитора, ставший за эти дни почти колыбельной. Шаги медсестёр — быстрые, деловитые, приглушённые резиновыми подошвами. Голоса — тихие, профессиональные, неразборчивые. Потом ощущения: простыня под спиной — жёсткая, казённая, пахнущая стерилизацией. Трубка в горле — инородное тело, от которого хотелось избавиться, но сил не было даже на то, чтобы открыть глаза. Капельница в локтевом сгибе — холодная, неприятная, но уже привычная. Потом — темнота. Не та, что была раньше — пустая, беззвучная, бесконечная. Другая. С прожилками света, которые пробивались сквозь опущенные веки, настойчивые, требовательные. Космо открыл глаза. Белый потолок. Не тот, что в спальне Спраута — там был более теплый оттенок. С плитками, которые хотелось пересчитать, но не хватало концентрации. Одна, две, три, четыре, пять… на пятой он сбился и сдался. Повернул голову — медленно, потому что шея затекла, а мышцы ослабли за дни неподвижности. Рядом с койкой стоял стул. Пустой. Но на сиденье лежала куртка — серая, мягкая, очень знакомая. Спраут здесь был. Недавно. Откуда он это знал? Не помнил. Но чувствовал — кожей, нутром, каждой клеткой ослабевшего тела. Космо попытался сесть. Ничего не вышло. Руки подкосились, тело не слушалось — оно было чужим, ватным, лишённым привычной силы. Он упал обратно на подушку и замер, тяжело дыша. Трубка в горле мешала — давила, царапала, напоминала о том, что он всё ещё не совсем жив. Нужно встать, — подумал он. — Нужно найти его. Зачем — не знал. Просто чувствовал, что Спраут где-то рядом. За этой дверью. В коридоре. Ждёт. Не спит. Не ест. Умирает от страха так же, как умирал от температуры он, Космо. — Вы очнулись, — медсестра — новая, не та, что была ночью — склонилась над ним, проверяя зрачки. — Как вы себя чувствуете? Космо попытался ответить. Вместо слов из горла вырвался хрип — сухой, болезненный, почти беззвучный. — Не говорите, — медсестра погладила его по плечу. — У вас была трубка. Горло болит. Отдыхайте. Врач придёт через час. Через час. Космо посмотрел на дверь. На белую, гладкую, за которой, он знал, сидел Спраут. Через час — слишком долго. Через час он может уйти. Может решить, что Космо не проснётся. Может сдаться. Нельзя ждать. — Трубку, — прохрипел он. — Уберите трубку. — Не сейчас, — медсестра покачала головой. — Врач должен посмотреть, убедиться, что вы дышите сами. — Уберите, — повторил Космо. Голос был чужим — низким, рваным, почти неузнаваемым. Но в нём было что-то, что заставило медсестру замереть. Отчаяние. Чистое, беспримесное отчаяние. Она посмотрела на него долго. Вздохнула. — Я позову врача. Но если он скажет «нет» — значит, нет. Договорились? Космо кивнул. Врач пришёл через десять минут — молодой мужчина с усталыми глазами и бейджем, на котором Космо не успел прочитать имя. Он посмотрел анализы, проверил зрачки, послушал лёгкие. — Дышите глубже, — сказал он. — Ещё глубже. Хорошо. — Трубка, — напомнил Космо. Голос садился с каждым словом. — Уберём, — врач кивнул. — Ваши показатели лучше, чем я ожидал. Дышите сами. Но осторожно — может закружиться голова. Вы потеряли много сил. Он убрал трубку — быстро, профессионально, почти безболезненно. Космо закашлялся — горло саднило, во рту было сухо и горько. Медсестра подала стакан воды. Космо пил маленькими глотками, обжигаясь, давясь, но не мог остановиться. Вода казалась нектаром — живительным, спасительным, настоящим. — Спасибо, — прошептал он. Голос звучал как скрежет когтей по стеклу. — Отдыхайте, — повторил врач. — Я зайду через пару часов. Он вышел. Медсестра вышла следом. Космо остался один. Он смотрел на дверь. На стул с курткой Спраута. На свои руки — бледные, тонкие, с синеватыми прожилками вен, с затеками от капельниц. Вставай, — сказал он себе. — Вставай, пока никто не видит. Он откинул одеяло. Ноги — чужие, неслушающиеся — свисали с койки. Пол был холодным — кафельная плитка, серая, казённая, безжалостная. Космо поставил ступни на пол — и мир качнулся. Головокружение. Врач предупреждал. Он ухватился за край койки, пережидая, пока стены перестанут плыть. Вдох. Выдох. Ещё один. Капельница. Нужно отключить капельницу. Он посмотрел на иглу в локтевом сгибе — тонкую, гибкую, приклеенную пластырем к коже. Потянул. Пластырь отклеился с сухим треском. Игла вышла — из вены потекла тонкая струйка крови, тёмной, чёрной. Космо прижал к ранке край простыни. Подождал, пока кровь остановится. Встал. Ноги дрожали. Мир качался. Белый потолок накренялся, будто собирался упасть и придавить его своей стерильной тяжестью. Иди, — приказал он себе. — Иди. Он там. Он сделал шаг. Второй. Третий. Босиком по холодному кафелю — шаркая, хватаясь за стены, за спинки кроватей, за всё, что попадалось под руку. Больничная рубашка — тонкая, хлопковая, с завязками на спине — хлопала по ногам, путалась, мешала идти. В коридоре было светло. Слишком светло — после нескольких дней в полумраке реанимации свет резал глаза, заставлял щуриться. Космо шёл, придерживаясь за стену, и искал. Спраут сидел на полу. У стены. Напротив двери реанимации — той самой, из которой Космо только что вышел. Глаза закрыты, лицо бледное, под глазами — тени. Глубокие, почти чёрные, как у человека, который не спал неделю. Волосы спутаны, на подбородке — щетина. Футболка мятая, в пятнах от кофе и, кажется, слёз. Рядом с ним, на таком же холодном полу, сидел Денди. Он не спал — смотрел прямо перед собой, на дверь, и что-то тихо говорил Спрауту. Когда Космо появился в проёме, Денди замер. Глаза его расширились. — Космо? — голос Денди был хриплым — от усталости, от недосыпа, от удивления. — Ты... как ты... Спраут дёрнулся. Открыл глаза. Посмотрел на Денди, потом — проследил за его взглядом. Увидел Космо. Увидел его — босого, в больничной рубашке, с запёкшейся кровью на локтевом сгибе, бледного как смерть, шатающегося, но стоящего. — Кось, — выдохнул Спраут. Голос его сорвался — на полуслове, на полузвуке. Он вскочил — так резко, что едва не упал. — Кось, ты... ты встал? Тебе нельзя... тебе нельзя вставать, ты... Космо не дал ему договорить. Он сделал шаг — последний, самый трудный. Ноги подкосились — он упал вперёд, прямо в руки Спраута, который успел подхватить его за секунду до того, как колени ударились о пол. — Поймал, — прошептал Космо. Голос — хриплый, слабый, почти неслышный. — Я знал, что поймаешь. Спраут держал его — прижимал к себе так сильно, будто боялся, что Космо исчезнет, растает, превратится в сон. Руки дрожали — крупно, судорожно. Грудь вздымалась — он дышал так, будто только что пробежал марафон. — Ты дурак, — сказал Спраут. Голос его был мокрым — от слёз, которые он даже не пытался скрыть. — Ты конченый дурак. Тебе нельзя вставать. У тебя была капельница. Ты мог упасть. Ты мог... — Я знал, что ты меня поймаешь, — повторил Космо. Он уткнулся носом в плечо Спраута — вдыхая знакомый запах, запах дома, запах безопасности, которого так не хватало в реанимации. — Ты обещал. — Я обещал, — Спраут всхлипнул — громко, по-детски, не стесняясь Денди, не стесняясь медсестёр, которые уже выглядывали из-за угла. — Я всегда буду тебя ловить. Всегда. Ты понял? Космо кивнул — слабо, устало. Его тело дрожало — от холода, от слабости, от напряжения. Он стоял босиком на холодном кафеле, в одной тонкой рубашке, с кровоточащей веной, и дрожал так, что зубы стучали. — Ты замёрз, — сказал Денди. Он уже снял с себя толстовку — ту самую, в которой сидел в коридоре все эти дни. Накинул Космо на плечи. — Надень. Простудишься ещё. — Я уже простыл, — слабо усмехнулся Космо. — На всю жизнь. — Не смешно, — сказал Спраут. Но в голосе его не было злости — только облегчение. Такое огромное, всепоглощающее, что не оставалось места ни для чего другого. — Я знаю, — Космо поднял голову. Посмотрел на Спраута — в его красные, опухшие глаза, на мокрые щёки, на дрожащие губы. — Прости. Я... я напугал тебя? — Напугал, — Спраут выдохнул. — Очень. Не делай так больше. — Постараюсь, — Космо улыбнулся — слабо, криво, но искренне. — Только не сиди на полу. Там холодно. Ты тоже простудишься. — Мне всё равно, — ответил Спраут. — А мне нет, — Космо покачал головой. — Я не хочу, чтобы ты болел. Я не хочу, чтобы ты сидел в коридоре и ждал. Я хочу... — он запнулся, подбирая слова. — Я хочу, чтобы ты был рядом. По-настоящему. Не за дверью. А рядом. Спраут сжал его крепче. Прижал к себе — так, что Космо почувствовал, как бьётся его сердце. Слишком быстро. Слишком громко. — Я всегда буду рядом, — сказал Спраут. — Обещаю. — Ты уже обещал, — напомнил Космо. — Обещаю ещё раз. И ещё. И каждый день, пока ты не поверишь. Денди стоял рядом, смотрел на них — на двух человек, которые обнимались посреди больничного коридора, босые, уставшие, сломленные, но живые. И улыбался. Впервые за много дней — по-настоящему. — Я сейчас медсестру позову, — сказал он. — Космо, тебе нужно вернуться в койку. И иглу поставить заново. Ты кровью истёк, между прочим. — Не надо иглу, — попросил Космо. — Я больше не могу их видеть. — Придётся, — Денди вздохнул. — Но я сам поставлю. Аккуратно. Обещаю. Космо посмотрел на него — долго, внимательно. И кивнул. — Ладно, — сказал он. — Только быстро. — Быстрее некуда, — ответил Денди. Медсестра, которую позвал Денди, оказалась той самой — полноватой, усталой, с добрыми глазами. Она посмотрела на Космо — на его босые ноги, на толстовку Денди, на руки Спраута, которые всё ещё держали его, — и покачала головой. — Вам нельзя вставать, молодой человек, — сказала она. — Вы чуть не умерли. — Знаю, — ответил Космо. — Но мне нужно было его обнять. Медсестра посмотрела на Спраута. Потом на Денди. Потом снова на Космо. — Ладно, — сказала она. — Обняли? А теперь в койку. Оба. — Оба? — переспросил Спраут. — Оба, — подтвердила медсестра. — Выглядите вы так, что сами пациентом станете через час. Будете сидеть рядом с ним и следить, чтобы он не сбегал. Договорились? Спраут кивнул. Подхватил Космо под руку — тот всё ещё шатался, всё ещё был слабым, но уже не дрожал так сильно. Вдвоём они медленно пошли обратно в палату — мимо удивлённых медсестёр, мимо других дверей, мимо белых стен, которые наконец перестали быть чужими. Денди шёл следом. Нес толстовку, которую Космо снял по дороге — в палате было тепло. И улыбался. В палате Спраут уложил Космо на койку — осторожно, будто тот был сделан из стекла. Укрыл одеялом. Поправил подушку. Сел на стул — тот самый, на котором лежала его куртка. Космо взял его за руку. Пальцы были холодными — но уже не такими, как в скорой. Живыми. Настоящими. — Не уходи, — попросил он. — Никуда не уйду, — ответил Спраут. Денди поставил новую капельницу — быстро, аккуратно, почти незаметно. Космо даже не вздрогнул. Только посмотрел на Денди — и улыбнулся. — Спасибо, — сказал он. — За всё. — Не за что, — ответил Денди. — Выздоравливай. — Постараюсь. Космо закрыл глаза. Рука Спраута была тёплой — такой тёплой, что хотелось спать. Без снов. Без кошмаров. Просто спать — зная, что когда он проснётся, Спраут будет рядом. И это было важнее всех лекарств, всех капельниц, всех врачей в мире. Он провалился в сон — глубокий, спокойный, первый настоящий сон за много дней. Спраут сидел рядом, держал его за руку и смотрел. Не на мониторы. Не на капельницу. На Космо. На его спокойное лицо. На ровное дыхание. На чуть приоткрытые губы. — Он спит, — тихо сказал Денди. — Спит, — ответил Спраут. — Ты бы тоже поспал. — Не могу. Боюсь, что если закрою глаза — он исчезнет. — Не исчезнет, — Денди положил руку ему на плечо. — Он вернулся. Он больше не уйдёт. Спраут кивнул. Не отвёл взгляда от Космо. — Знаю, — сказал он. — Просто... не могу рисковать. Денди не стал спорить. Он сел на второй стул — тот, который принесла медсестра, — и тоже закрыл глаза. Спать он не собирался — просто отдохнуть. В палате было тихо. Пищал монитор. Шумела капельница. Дышали трое — один во сне, двое наяву. Самое страшное было позади. Впереди была жизнь. Долгая, трудная, но — жизнь. И рулет с космической начинкой. И пицца с ананасами. И вечера на кухне, когда можно просто сидеть рядом и молчать. Космо открыл глаза через несколько часов. Спраут сидел на том же месте — уставший, бледный, но не ушедший. — Ты здесь, — прошептал Космо. — Я здесь, — ответил Спраут. — Хорошо, — Космо улыбнулся. — Это хорошо. Он снова закрыл глаза. И в этот раз — без страха. Потому что знал: когда проснётся — Спраут будет рядом. Так и было. Космо спал долго. Так долго, что Спраут начал беспокоиться — не провалился ли он снова в ту страшную темноту, из которой так трудно возвращаться. Но монитор пищал ровно, дыхание было глубоким и спокойным, а рука — та, которую Спраут держал в своей — оставалась тёплой. Живой. Денди задремал на стуле, подложив под голову свёрнутую куртку. Его лицо во сне выглядело моложе — без той профессиональной маски, которую он надевал вместе с бейджем. Обычный парень. Уставший. Слишком много видевший за последние дни. Спраут не спал. Он смотрел на Космо — на его спокойное лицо, на слипшиеся ресницы, на чуть приоткрытые губы. На синяки под глазами — глубокие, почти чёрные, которые делали его похожим на панду. На тонкую шею — такую хрупкую, что казалось, её можно обхватить пальцами одной руки. Я мог его потерять, — думал Спраут. — Я мог его потерять, и тогда бы ничего не имело смысла. Ни шоу. Ни звёзды Мишлен. Ни Денди. Ничего. Мысль была холодной, как кафель в коридоре. Спраут передёрнул плечами — не от холода, от омерзения к самому себе. Как я мог не замечать? Как я мог быть таким слепым? Он плакал. Он сидел на полу и плакал в подушку, чтобы я не слышал. А я приходил домой, падал на диван и засыпал. Я даже не спросил, как прошёл его день. Я даже не заметил, что он похудел. Что перестал улыбаться. Что его глаза потухли. — Ты слишком громко думаешь, — раздался тихий голос. Спраут поднял голову. Космо смотрел на него — не полностью проснувшийся, но уже здесь. Глаза — мутные, сонные, но живые. Губы — сухие, потрескавшиеся, но шевелящиеся. — Я не думаю, — ответил Спраут. — Я переживаю. — Одно другому не мешает, — Космо попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой — мышцы лица отвыкли от этого движения за неделю болезни. — Ты выглядишь ужасно. — Спасибо, — Спраут усмехнулся. — Ты тоже. — Я болел, — напомнил Космо. — А ты что? — Я сидел на полу в коридоре и ждал, когда ты очнёшься. — Глупый, — Космо слабо сжал его руку. — На полу холодно. — Мне было всё равно. — А мне нет, — Космо попытался сесть — и не смог. Руки подкосились, он упал обратно на подушку и выдохнул — шумно, раздражённо. — Чёрт. Я как овощ. — Ты как человек, который неделю лежал с температурой под сорок, — поправил Спраут. — Не торопись. Всему своё время. — Я не умею ждать, — Космо отвернулся к стене. Его профиль был острым — слишком острым, как у человека, который потерял слишком много веса за слишком короткое время. Скулы выступали, щёки впали, подбородок заострился. — Придётся научиться, — Спраут погладил его по руке — тыльной стороной ладони, легко, почти невесомо. — Я никуда не ухожу. Мы никуда не торопимся. Космо молчал. Смотрел в стену — на белые плитки, которые хотелось пересчитать, но не хватало терпения. Или сил. — Спраут, — позвал он наконец. — М? — Ты правда здесь? Или это сон? Спраут замер. Вопрос был простым — и таким сложным одновременно. Космо спрашивал не о физическом присутствии. Он спрашивал о чём-то большем. О том, вернулся ли Спраут — настоящий Спраут, не звезда, не повар, не коллега Денди, а тот самый Спраут, с которым они когда-то пекли рулеты и смотрели глупые видео на телефоне. — Я здесь, — ответил Спраут. — По-настоящему. Не во сне. Не в бреду. Я здесь, Кось. И я не уйду. Никогда больше. Космо повернул голову. Посмотрел на Спраута — долго, внимательно, будто проверял, не врёт ли. Не нашёл ничего, кроме усталости, боли и такой огромной нежности, что у него перехватило дыхание. — Докажи, — сказал он. — Как? — Поцелуй меня. Тишина. Писк монитора. Дыхание Денди — ровное, глубокое, он спал и не слышал. Спраут смотрел на Космо — на его бледное лицо, на сухие губы, на глаза, в которых застыло что-то хрупкое, почти сломленное. И понял, что боится. Не поцелуя — последствий. Что будет, если он поцелует Космо сейчас — слабого, больного, едва пришедшего в себя? Что будет, когда Космо поймёт, что Спраут не шутит? Что он действительно любит — не как друга, не как брата, а так, как любят человека, с которым хотят прожить всю жизнь? — Ты уверен? — спросил он. — Ни в чём не уверен, — ответил Космо. — Кроме одного. Я хочу, чтобы ты это сделал. Прямо сейчас. Потому что если ты этого не сделаешь — я решу, что мне всё приснилось. И ты, и коридор, и твои слова. Всё. Спраут наклонился. Медленно. Осторожно. Как будто Космо был сделан из хрупкого фарфора, который мог разбиться от одного неосторожного движения. Он положил ладонь на щеку Космо — пальцы коснулись скулы, выступающей, острой, почти болезненной на ощупь. Кожа была горячей — не такой, как при температуре, но всё ещё слишком тёплой для здорового человека. — Закрой глаза, — попросил он. — Не хочу, — ответил Космо. — Хочу видеть тебя. Спраут улыбнулся — криво, нервно, счастливо. И поцеловал его. Губы Космо были сухими, потрескавшимися — от обезвоживания, от температуры, от долгих дней на ИВЛ. Они пахли больницей — стерилизацией, лекарствами, чем-то ещё, чего Спраут не мог определить. Но под этим запахом — слабым, едва уловимым — был Космо. Тот самый Космо, с которым он познакомился на кулинарных курсах семь лет назад. Тот самый Космо, который улыбнулся ему и сказал: «У тебя руки неправильно держат нож». Поцелуй длился всего несколько секунд. Космо не хватало сил на большее — он почти сразу отстранился, тяжело дыша, прижимая пальцы к губам. — Больно? — испугался Спраут. — Нет, — Космо покачал головой. — Просто... непривычно. Давно никто не целовал. — А когда тебя вообще кто-то целовал? — Никогда, — ответил Космо. И улыбнулся — впервые по-настоящему, без боли, без страха, без сомнений. — Ты первый. Спраут почувствовал, как что-то горячее разливается в груди. Не жар — что-то другое. Более светлое. Более чистое. — Меня тоже, — сказал он. — Ты первый. И единственный. — Это ты сейчас так говоришь, — Космо прикрыл глаза. Он устал — даже от этого короткого разговора, даже от этого лёгкого поцелуя. — Посмотрим, что ты скажешь, когда я поправлюсь и снова начну готовить базилично-лаймовые пироги. — Я сказал тогда, что они ужасны, — напомнил Спраут. — Но я съел два куска. И съем ещё два, когда ты испечёшь следующий. — Я не буду печь следующий, — Космо зевнул — широко, по-детски, прикрывая рот ладонью. — Я буду печь рулет. С космической начинкой. Тот самый, который ты назвал лучшим. — Лучший, — согласился Спраут. — Ты гений. — Не называй меня так, — Космо поморщился. — Пожалуйста. — Почему? — Потому что я не гений, — Космо открыл глаза. В них была усталость — и что-то ещё, что Спраут не мог разобрать. — Я просто человек, который пёк рулеты в три часа ночи, потому что не мог уснуть от страха, что ты меня бросишь. Спраут сжал его руку. Крепко. До хруста в пальцах. — Я не брошу, — сказал он. — Никогда. Ты понял? — Понял, — Космо кивнул. — Теперь понял. Космо потянулся к Спрауту и осторожно, нерешительно обнял его, будто боясь, что тот в любой момент может испариться от неверного движения. Спраут обнял космический рулет в ответ. Так же нежно. Так же осторожно. Денди проснулся через час. Он потянулся — хрустнули позвонки, заныла спина, он спал в неудобной позе, положив голову на сложенные на коленях руки. Открыл глаза. Увидел Спраута — тот сидел на том же месте, не двигаясь, не отпуская Космо. Увидел Космо — тот дремал в объятьях Спраута, и лицо его было спокойным, без следов боли или страха. — Он приходил в себя? — спросил Денди тихо. — Да, — ответил Спраут. — Мы поговорили. — О чём? — О рулете. О пирогах. О том, какой я мудак. — Ты не мудак, — Денди потёр лицо ладонями. — Ты просто был слеп. Как и все мы. — Я должен был заметить раньше, — Спраут посмотрел на Космо — на его спокойное лицо, на слипшиеся ресницы, на чуть приоткрытые губы. — Он страдал. А я не видел. — Теперь видишь, — Денди встал, прошёлся по палате — размять затекшие ноги. — Теперь можешь это исправить. — Как? — Спраут поднял на него глаза. В них была растерянность — такая же, как у Космо в тот день, когда он сидел на полу и плакал в подушку. — Я не знаю, как. Я умею только готовить. И быть звездой. А как быть... человеком — не умею. — Научишься, — Денди остановился у окна. За стеклом было серое небо — пасмурное, осеннее, без намёка на солнце. Но даже в этом свете Космо казался живым. Настоящим. — Ты уже учишься. Ты здесь. Ты не ушёл. Ты обнимаешь его. Это уже много. Спраут посмотрел на космический рулет в своих руках — на бледную кожу Космо, на капельницу, которая тонкой струйкой вливала лекарство в его вену. — Я люблю его, — сказал он. — Очень. Так, что страшно. — Страшно — это нормально, — ответил Денди. — Страшно — значит, есть что терять. — А если я потеряю? — Не потеряешь, — Денди повернулся к нему. В его глазах была уверенность — твёрдая, несгибаемая, как сталь. — Потому что ты будешь бороться. Как он боролся. Как вы оба боролись. Вы не из тех, кто сдаётся. Спраут хотел ответить — но не успел. Космо зашевелился — слабо, беспокойно, будто сон стал тревожным. Его пальцы сжали руку Спраута — с силой, которой, казалось, не могло быть в таком ослабленном теле. — Не уходи, — прошептал он. Не открывая глаз. — Пожалуйста, не уходи. — Я здесь, — Спраут наклонился, поцеловал его в лоб — сухими, потрескавшимися губами. — Я никуда не ухожу. Космо выдохнул — шумно, облегчённо. И снова затих. — Он боится, — сказал Денди. — Даже во сне. — Знаю, — ответил Спраут. — Я сделаю всё, чтобы он перестал бояться. — Это будет не быстро. — Мне некуда спешить. Денди улыбнулся — устало, грустно, но тепло. Сел обратно на стул. Закрыл глаза. — Тогда я посплю ещё немного, — сказал он. — Разбуди, если что. — Разбужу, — пообещал Спраут. В палате снова стало тихо. Только писк монитора и дыхание — трое, одно ровнее другого. Через два часа пришла медсестра — та самая, полноватая, с добрыми глазами. Она посмотрела на Космо, на его спокойное лицо, на ровное дыхание. Проверила капельницу. Измерила давление. — Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо. Температура нормальная. Давление сто на шестьдесят — низковато, но для него это, видимо, норма. — Да, — подтвердил Спраут. — У него всегда низкое. — Тогда всё идёт по плану, — медсестра улыбнулась. — Ещё пару дней под наблюдением — и можно будет переводить в обычную палату. А там и до выписки недалеко. — Спасибо, — сказал Спраут. — Спасибо вам за всё. — Не меня благодарите, — медсестра покачала головой. — Его организм справился. И вы — вы были рядом. Это важно. Очень важно. Когда есть ради кого бороться — люди выздоравливают быстрее. Она ушла. Спраут остался один — с Денди, который спал на стуле, и с Космо, который спал на его груди. Смотрел на них обоих — на двух людей, которые стали для него важнее, чем он мог себе представить. Я никогда не думал, что Денди окажется таким, — подумал он. — Он не ушёл, хотя мог. Он такой же, как мы. Такой же сломленный. Такой же одинокий. Спраут посмотрел на Денди — на его уставшее лицо, на тени под глазами, на сжатые в кулаки пальцы. И принял решение. — Когда Космо поправится, — сказал он тихо, обращаясь к спящему Денди, — мы пригласим тебя на ужин. Настоящий. С домашней едой. С рулетом. Без камер. Без продюсеров. Просто втроём. Хорошо? Денди не ответил — он спал. Но Спрауту показалось, что уголки его губ чуть приподнялись. Или просто померещилось. Космо проснулся снова через несколько часов — уже вечером. За окном темнело, в палате горел ночник — мягкий, жёлтый, не режущий глаза. Спраут сидел на том же месте. Денди тоже — он проснулся и теперь пил кофе из пластикового стаканчика, который принесла медсестра. — Привет, — сказал Космо. Голос звучал лучше — не такой хриплый, не такой слабый. — Долго я спал? — Часов пять, — ответил Спраут. — Как себя чувствуешь? — Как после марафона. Голова кружится. Но уже не так, как утром. — Ты утром вставал, — напомнил Денди. — Босиком. В одной рубашке. С кровоточащей веной. Ты напугал медсестёр. — Прости, — Космо виновато улыбнулся. — Я должен был найти Спраута. — Нашёл, — Денди кивнул в сторону Спраута. — Он здесь. Не уходил. — Вижу, — Космо посмотрел на Спраута — долго, внимательно, с какой-то новой нежностью, которой раньше не было. — Ты похудел, — сказал он. — И щетина у тебя. Небритый. — Не до бритья было, — ответил Спраут. — Я ждал, когда ты очнёшься. — Очнулся я, — Космо взял его за руку — слабо, но осознанно. — Что дальше? — Дальше ты поправляешься, — сказал Денди. — Ешь, пьёшь, набираешься сил. Потом тебя выписывают. Потом вы идёте домой. Потом — живёте долго и счастливо. — А ты? — спросил Космо. — Ты с нами? Денди замер. Посмотрел на Космо — на его серьёзное лицо, на глаза, в которых не было ни капли фальши. — Если позовёте, — ответил он. — Зовём, — сказал Спраут. — Мы зовём. На ужин. С рулетом. Без камер. Денди улыбнулся. Впервые за много дней — широко, искренне, по-настоящему. — Приду, — сказал он. — Обязательно приду. Вечер тянулся медленно. Космо не спал — он был слишком возбуждён для сна, слишком наполнен новыми ощущениями. Он смотрел на Спраута, на Денди, на белые стены палаты, которые перестали быть чужими. Он слушал писк монитора и дыхание друзей. И думал о том, как много всего изменилось за эту неделю. Я чуть не умер, — подумал он. — Я чуть не умер, потому что боялся потерять Спраута. А теперь он здесь. Держит меня за руку, обнимает. Говорит, что любит. И я верю. В первый раз за долгое время — верю. — Спраут, — позвал он. — М? — Я хочу домой. — Скоро, — Спраут погладил его по руке. — Ещё несколько дней. Потерпи. — Я умею ждать, — Космо улыбнулся. — Теперь умею. Спраут наклонился и поцеловал его — легко, в уголок губ. Не стесняясь Денди. Не стесняясь медсестёр, которые могли зайти в любую минуту. Просто потому что мог. Просто потому что хотел. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я тебя тоже, — ответил Космо. Денди отвернулся — сделал вид, что рассматривает капельницу. Но Спраут видел, как дрожат его плечи. Не от слёз — от чего-то другого. От радости. От облегчения. От того, что он стал частью чего-то большего, чем просто работа и одиночество. — Денди, — позвал Космо. Денди повернулся. — Спасибо, — сказал Космо. — За всё. За уколы. За то, что остался. За то, что спас меня. — Не меня благодари, — ответил Денди. — Спроси у Спраута, кто не спал в коридоре трое суток и просил медсестёр пустить его в реанимацию. — Я знаю, — Космо посмотрел на Спраута. — Я знаю, кто меня спас. Но ты тоже. Ты тоже был рядом. Это важно. Денди кивнул. Не нашёл слов. Просто кивнул — и улыбнулся. За окном начинался новый день. Светало — медленно, неуверенно, но неумолимо. Серая мгла рассеивалась, уступая место розоватым отблескам утреннего солнца. Космо спал. Спраут сидел рядом. Денди дремал на стуле, положив голову на сложенные на коленях руки. Я никогда не отпущу тебя, — подумал Спраут. — Никогда. Даже если ты прогонишь меня. Даже если скажешь, что ненавидишь. Я останусь. Потому что без тебя — я никто. Главное — быть вместе.

•⁠*⁠.⁠✧∘⁠˚⁠˳⁠°～⁠｡⁠☆

S.S. Я кстати всё же начала тот фанфик про Денди, называется "Глянец на память" (⁠｡⁠◕⁠‿⁠◕⁠｡⁠)