Сугуру Гето и царевна-макака

Победа в танго была оглушительной. Гето стоял на сцене под дождём из лепестков сакуры, а его рыжеволосая жена (бывшая макака, ныне — древняя колдунья) кружилась вокруг него, исполняя победный танец, который постепенно переходил в нечто тревожное. — А теперь, — сказала она голосом, который начал двоиться, — мы отметим победу традиционным обезьяньим ритуалом! — Каким? — спросил Гето, всё ещё пытаясь осознать происходящее. — НАЖРЁМСЯ БАНАНОВОЙ ВОДКИ ДО СОСТОЯНИЯ ПЛЮШЕВОЙ ИГРУШКИ! Из ниоткуда появился стол. На столе — сотни бутылок с мутной жидкостью. В каждой бутылке плавал маленький проклятый дух в виде банана с глазами. — Это… это небезопасно, — слабо возразил Гето. — Безопасно — это для слабаков, муженёк! — заорала царевна, залпом опрокидывая бутылку. Гето выпил. Потом ещё. Потом ему показалось, что его голова отделилась от тела и начала танцевать ламбаду вместе с головой Годжо, который тоже материализовался за столом с бутылкой в каждой руке. — Гето! — кричал Годжо, его голова вращалась на 360 градусов. — Ты знаешь, что я тебе должен сказать?! — Что? — прокричал в ответ Гето, чья голова уже парила под потолком. — ТЫ САМЫЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ! А ТВОЯ ЖЕНА — ЛУЧШАЯ ОБЕЗЬЯНА, КОТОРУЮ Я ЗНАЮ! А Я ЗНАЮ МНОГО ОБЕЗЬЯН! Я САМ НЕМНОГО ОБЕЗЬЯНА! ВОТ! Я ЭТО СКАЗАЛ! ВЫХОДИТЕ ВСЕ ИЗ ШКАФА! Годжо скинул с себя повязку, и из-под неё вылез маленький шимпанзе, который начал показывать неприличные жесты толпе. — Сатору, — простонал Гето, — ты серьёзно? — Я ВСЕГДА СЕРЬЁЗЕН, КОГДА ПЬЮ БАНАНОВУЮ ВОДКУ! В этот момент Аяка-сама, которая всё это время сидела в углу и рыдала, вдруг поднялась и заговорила голосом мужским и низким. — Довольно, — сказала она. — Игра окончена. Она содрала с себя лицо. Под ним оказался… Нанами Кенто. — ЧТО?! — заорал Гето. — Я всегда был Аякой, — устало сказал Нанами, поправляя галстук. — Аяки не существует. Это был мой под прикрытием. Годжо попросил меня изображать его жену, чтобы устроить этот цирк и посмотреть, как ты будешь себя вести. — Зачем?! — закричал Гето, чьё тело начало пульсировать разноцветными огнями. — Потому что мне было скучно, — ответил Годжо-шимпанзе, вылезая из собственной головы. — А ещё потому, что ты слишком серьёзный. Я хотел развеселить тебя. — Я ЖЕНИЛСЯ НА ОБЕЗЬЯНЕ, ПОТОМУ ЧТО ТЕБЕ БЫЛО СКУЧНО?! — И это сработало! Ты улыбнулся! Я видел! Вон там, на двадцатой минуте танго, ты чуть-чуть улыбнулся! Гето схватился за голову. И тут его голова… отвалилась. Она покатилась по сцене, а тело продолжало стоять, бессмысленно размахивая руками. — Это плохо? — спросила голова Гето у ближайшего проклятого духа. — В норме, — ответил дух, пожимая плечами. — У нас такое часто. Рыжеволосая царевна подошла к его голове, подняла её за волосы и поцеловала в губы. — Не переживай, — сказала она, и её лицо начало плавиться, как воск. — Всё будет хорошо. Мы с тобой навсегда. Даже когда ты станешь проклятием, я буду рядом. Мы будем есть бананы в аду. — Это звучит не как утешение, — прошептала голова Гето. — А это и не утешение. Это обещание. Её лицо окончательно расплавилось, и под ним оказалась… ещё одна обезьяна. Маленькая, лысая, с глазами, полными звёздной пыли. — СЮРПРИЗ! — заорала лысая обезьяна. — МАТРЁШКА! ПОД КАЖДЫМ ОБЛИЧЬЕМ — НОВАЯ ОБЕЗЬЯНА! ЭТО ОБЕЗЬЯНЫ ДО КОНЦА! ВЕЗДЕ ОБЕЗЬЯНЫ! МИР — ЭТО ОБЕЗЬЯНЫ! Гето закричал. --- Потолок его спальни. Белый. Обычный. Скучный. Гето открыл глаза. Всё тело ломило. Язык ощущался как кусок войлока, которым вытирали пол в общественном туалете. Голова гудела, как трансформаторная будка после удара молнии. — Очнулся? — раздался усталый, прокуренный голос. Сёко сидела на стуле рядом с его кроватью, держа в руках пустой шприц и пачку антидепрессантов, в которой зияла огромная дыра. — Ты… — Гето с трудом сглотнул. — Что… — Ты объелся, — сказала Сёко, закатывая глаза. — Точнее, ты принял тройную дозу своих новых антидепрессантов, запил их апельсиновым соком и впал в кому на шестнадцать часов. — Шестнадцать часов? — прохрипел Гето. — Шестнадцать часов ты лежал на полу в позе эмбриона и бормотал про бананы, про обезьяну, про танго и про то, что ты «царевна-макака и никто не понимает твоей боли». Гето закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё кружилась рыжая девушка с зелёными глазами. — Мне снилась… макака, — сказал он слабо. — Я женился на макаке. — Оригинально, — Сёко закурила прямо в палате, выпуская дым в потолок. — Мои пациенты обычно видят падающие зубы или что их преследуют покемоны. А ты женился на обезьяне. Ты особенный, Гето. — Она говорила, что ненавидит людей. Мы вместе хотели их уничтожить. Она готовила обед эпохи Хэйан. Вышивала драконов. Танцевала танго. Сёко затянулась, посмотрела на него с выражением безграничной усталости. — Гето, у тебя нет жены. Ты одинок как перст. И, судя по твоим анализам, — она подняла бумажку, — ты ещё и аллергик на бананы. У тебя анафилактический шок был, между прочим. — Аллергия на бананы? — Гето попытался приподняться, но мир закачался. — Это… это неправда. — Это правда, — Сёко сунула ему под нос результаты анализов. — Сюда даже картинку приложили: «Осторожно, бананы». Так что прощай, фруктовая любовь. Гето откинулся на подушку. В голове эхом звучал голос рыжей царевны: «Мы будем есть бананы в аду». — А что с Годжо? — спросил он после долгой паузы. — Сатору заходил, посмеялся, снял тебя на видео, пообещал смонтировать нарезку под названием «Гето разговаривает с воображаемой обезьяной», и ушёл покупать моти. — А Нанами? — Нанами заходил, посмотрел на тебя, сказал «отвратительно» и ушёл пить кофе. Гето лежал и смотрел в потолок. Белый. Обычный. Скучный. Никаких проклятых духов, никакой колесницы, запряжённой лисами, никакой рыжей девушки, которая пахнет бананами и корицей. — Я полюбил её, — прошептал он. — Кого? — переспросила Сёко, уже собирая вещи. — Макаку. Царевну-макаку. — Гето, — сказала Сёко, открывая дверь. — У тебя передозировка. Ты увидел галлюцинацию на почве распадающейся психики и избытка серотонина. Этой макаки не существует. Ты лежал на полу и пускал слюни. Я откачала тебя за четыре часа. Ты жив. Радуйся. Она вышла. Гето остался один. Он закрыл глаза. И в темноте, на грани сна и яви, он снова увидел её. Рыжие волосы, зелёные глаза, насмешливая улыбка. — Привет, муженёк, — прошептала она. — Соскучился? — Тебя не существует, — сказал Гето. — Существую. Я живу у тебя в голове. Аренду платить не буду. И бананы ты будешь есть, даже если тебя вывернет наизнанку. Потому что я так сказала. — Ты не настоящая. — Настоящая настолько, насколько настоящей может быть мечта человека, который ненавидит весь мир и хочет, чтобы хоть кто-то его понял, — ответила она, и её голос стал мягче. — Я — это то, чего ты хочешь, Сугуру. Верная спутница, которая разделяет твою ненависть. Которая не боится твоей тьмы. Которая сама — тьма. Гето открыл глаза. В палате никого не было. Только капельница, тихо капающая в его вену. — Сёко, — позвал он. Дверь открылась. — Чего? — У меня есть обезьяна? Настоящая? Сёко посмотрела на него долгим взглядом. — Гето, у тебя нет даже комнатного растения. Ты убил кактус в прошлом году, потому что забыл его полить. Ты не способен заботиться даже о кактусе. Какая обезьяна? Она закрыла дверь. Гето повернулся на бок, поджал колени к животу и прошептал в пустоту: — Царевна-макака… ты была единственной, кто меня понимал. Даже если ты — галлюцинация. Из угла комнаты послышался тихий, едва различимый голос: — Я всегда здесь, дурачок. Просто прими таблетки и закрой глаза. Я расскажу тебе сказку. Про то, как мы с тобой уничтожим всех людей и будем жить в храме из банановой кожуры. Гето улыбнулся. Впервые за долгое время. И принял таблетки. --- КОНЕЦ. (Настоящий.) Сёко вышла из палаты, достала сигарету и написала в чат магов: «Гето окончательно съехал с катушек. Говорит с воображаемой обезьяной. Предлагаю собрание. И кто-нибудь купите ему настоящую обезьяну, может, полегчает». Годжо ответил через три секунды: «Уже купил. Рыжую. С бантиком. Завтра привезу. Пусть радуется». И все жили долго и счастливо. Особенно макака, которую Годжо всё-таки купил и принёс Гето в больницу. Она оказалась очень ласковой, любила спать на плече и совершенно не умела говорить. Но Гето всё равно назвал её Царевной. И разговаривал с ней каждый вечер. Депрессия навсегда ушла. Больше не вспомнил о идеи уничтожения немагов.

Конец