Несвоевременная: Призраки прошлого (Часть 1)

Сознание возвращалось медленно. Холодный каменный пол. Тупая боль в плече и виске. Тошнота. И тихий, хриплый голос сквозь стену: “Эй, сестренка... Ты живая там? Как тебя угораздило?” “Я... не знаю, куда и как я попала, — ее голос прозвучал слабо, но она намеренно сделала его более растерянным, чем было на самом деле. — Меня зовут Александра. Александра Старкова. Я врач. Где мы? И что...что здесь происходит?” Из-за решетки раздался короткий, горький и усталый смех. “Джеймс Бьюкенен Барнс. Не скажу, что приятно познакомиться. Ты врач? — в его голосе сквозили язвительность и боль. — Поздравляю, доктор. Вы попали в главный медицинский центр Европы. Только здесь лечат электричеством, холодной водой и голодом”. Он с силой выдохнул. “А насчет того, что происходит... Добро пожаловать на курсы повышения квалификации для тех, кто не умеет молчать. Или знает что-то, что кому-то очень нужно”. Он замолчал. Послышался звук, будто он пытался перевернуться, и сдержанный стон. Он не рассказал о себе. И она не подала виду, что может его знать. Первое правило выживания — доверять нельзя никому. Но врач в ней не мог молчать, слыша его сдавленное дыхание. “Ранен?” — спросила она, стискивая зубы и подползая к стене как можно ближе. Роль врача придавала ей сил. “Описывай симптомы. Где болит сильнее всего? Голова? Суставы? Есть ли кровотечение? Тошнота?” — она сделала небольшую паузу, давая ему осознать вопрос. “Может, я смогу хотя бы посоветовать, как уменьшить боль. Я все-таки врач”. Из-за стены донесся тихий, сдавленный вздох. Затем — голос, в котором прежняя язвительность смешалась с искрой слабого, почти угасшего интереса. “Доктор, вам тут самое место... Ладно. Голова раскалывается. Спина... будто по ней проехался танк. И этот проклятый холод... он въедается в кости”. Он замолкал, и она слышала, как его зубы стучат от холода. “Советуй, если хочешь. От скуки помрешь быстрее, чем от ран”. Его тон все еще был полон скепсиса, но в нем уже не было враждебности. Это был осторожный, но измученный человек, который хватался за любую соломинку, даже за голос незнакомого врага из соседней камеры. Она мысленно кивнула в темноте, составляя список того, что можно сделать. “Слушай меня, солдат, — сказала она тихо, но четко, чтобы каждое слово дошло сквозь каменные стены. — Холод — наш главный враг. Движение — единственное спасение. Если можешь — встань. Переминайся с ноги на ногу, даже если болят. Делай круги плечами, сжимай и разжимай кулаки. Заставь кровь бежать быстрее. Это отнимет силы, но не даст тебе замерзнуть насмерть”. Она сделала паузу, прислушиваясь. Из его камеры донесся сдавленный стон, но затем — звук медленных, скованных движений. Он слушался. “С головой сложнее, — продолжила она. — Старайся не закрывать глаза надолго. Считай что-нибудь. Камни на стене, шаги охранника... Попробуй вспомнить что-то хорошее до последней детали. Такое... от чего становится тепло внутри. Это отвлекает мозг от боли”. Она замолчала, давая ему время. Слышно было его тяжелое, неровное дыхание. Но оно уже было не такое прерывистое. “А что вспоминать будешь ты, док?” — неожиданно раздался его голос. В нем все еще была усталость, но уже меньше яда и больше простого человеческого любопытства. Ее советы сработали. Он не только отвлекся от боли, но и начал видеть в ней человека. Она ненадолго замерла, позволяя себе на секунду уйти в воспоминания. Не в те, что связаны с лагерем, Стивом или сывороткой. Она нашла что-то более старое, простое и безобидное. “Я вспоминаю запах старой бумаги и чернил, — сказала она тихо, и в ее голосе невольно проскользнула теплота. — Библиотеку моего деда. Солнечный свет из окна, пылинки в воздухе... и полную тишину, в которой слышно только, как переворачиваются страницы. Это было... очень давно”. Она сознательно оборвала себя на этом, не углубляясь в детали. После паузы она мягко повернула разговор: “А ты? С чего начнешь?” — ее вопрос звучал не как допрос, а как искренний интерес. — Первое, что приходит в голову, когда пытаешься согреться изнутри. Из-за стены донесся долгий, задумчивый вздох. “Бруклин, — наконец сказал он, и его голос внезапно стал моложе, на мгновение потеряв всю усталую горечь. — Лето. Игра в мяч на нашей улице... и запах жареной кукурузы из ларька на углу”. Он ненадолго замолкал, и ей казалось, что она слышит, как он сглатывает. “И... мой друг. Кричал что-то со своего крыльца, пока мы гоняли по асфальту. Такой... дотошный, знаешь ли. Вечно лез в драки, которые не мог выиграть”. Он не назвал имени друга. Но в его голосе сквозила такая сильная, неизбывная нежность и тоска, что у нее сжалось сердце. Она выдержала небольшую, уважительную паузу. “Бруклин... — повторила она это слово так, словно это было название далекой, сказочной страны. — Я слышала, там любят бейсбол. «Доджерс»? Ты болел за них? Или были другие увлечения?” — ее вопрос звучал легко, почти по-дружески. Она не спрашивала о друге, не лезла в самую больную точку. Она спрашивала о простых, житейских вещах. Из-за стены донесся короткий, хриплый смешок. Впервые с тех пор, как они здесь оказались, в его голосе слышалось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. “«Доджерс»? Да уж... это целая религия. Приходилось быть фанатом, иначе на районе не поймут”. — он замолкал, и она слышала, как он поудобнее устраивается. “А так... да ничего особенного. Кино, танцплощадки... пытался научить того самого друга танцевать, чтобы он не позорился перед девчонками. Провальная миссия, скажу я тебе. — он снова засмеялся, на этот раз тише, с легкой грустинкой. — У него две левые ноги были, зато сердце... ну, это уже не важно”. Он оборвал себя, но уже не потому, что было больно, а скорее из-за внезапного осознания, что говорит слишком много с незнакомцем. Однако его тон уже не был таким закрытым. Ее тактика работала — он расслаблялся, отвлекался от боли и страха. Она дала ему несколько секунд побыть в том светлом воспоминании, а затем мягко вернулась к роли врача. “Спасибо, что поделился,” — сказала она тихо, и в ее голосе слышалась искренняя благодарность. Ему тоже стало немного легче, и это было главное. “Стало как будто светлее и теплее, да? — она сделала небольшую паузу и сменила интонацию на более легкую, деловитую. — А как сейчас спина? Боль утихла, пока двигался? Голова еще раскалывается?” Из-за стены послышался тяжелый, но уже не такой изможденный вздох. “Спина... да, вроде полегче. Голова тоже, — в его голосе снова проскользнула слабая, уставшая ухмылка. — Может, твое колдовство и правда работает, док. Не зря, выходит, тут торчим”. Его слова были уже не просто констатацией факта. В них сквозило крошечное, робкое зерно надежды. Он все еще не верил, что отсюда есть выход, но теперь верил, что не будет умирать в полном одиночестве. Вдруг снаружи, в конце коридора, громко хлопнула железная дверь. Раздались тяжелые, размеренные шаги. Много шагов. Они приближались. Все тепло моментально ушло, выдавленное леденящим страхом. “Тихо, — его голос стал сдавленным, резким и мгновенно серьёзным. Всё то немногое доверие, что успело возникнуть, спряталось глубоко внутрь. — Идут”. Шаги остановились прямо перед ее камерой. Послышался лязг ключей. Дверь со скрежетом открылась. В проёме — двое надсмотрщиков в форме ГИДРЫ с бесстрастными лицами и человек в идеальном костюме, с холодными глазами учёного-фанатика. Это был доктор Арним Зола. “Доктор Старкова, — его голос был шипящим, вежливым и оттого ещё более жутким. — Надеюсь, условия размещения вас не слишком разочаровали. Прошу прощения за беспокойство, но у нас есть несколько вопросов о работе покойного доктора Эрскина”. Ее грубо вытащили из камеры. Она успела мельком увидеть Джеймса в соседней камере. Он пытался встретиться с ней взглядом, его лицо было искажено яростью и беспомощностью. Ее повели в соседнее помещение — голое, бетонное, со стерильным металлическим столом, уставленным инструментами, которые не требовали пояснений. В воздухе пахло хлоркой и страхом. Зола не спеша надевал перчатки. “Мы знаем, что вы были помощницей Эрскина. Гениальный ум, но такой сентиментальный. Он доверял вам. Говорите, и это закончится быстро. Где окончательные расчеты сыворотки? Чертежи процесса стабилизации?” Она стояла и молча сжимала зубы. Она знала, что не знает этого — Эрскин был слишком осторожен. Но она также знала, что любая информация, даже незначительная, могла быть использована против них и против мира. Он кивнул надсмотрщикам. Первый удар — в раненое плечо. Острая и пронизывающая боль заставила ее увидеть звезды. Снова тот же вопрос - и тот же ответ. Второй удар - по почкам. Режущая и тошнотворная боль. Она упала на колени. “Я... не знаю, — выдавила она сквозь зубы. — Он никому не доверял... окончательный вариант…” Зола вздохнул, разочарованно, как учитель, уставший от неуспевающего ученика. “Очень жаль. Тогда, возможно, ваша память нуждается в стимуляции”. Он еще раз кивнул надсмотрщикам. Включился аппарат. Электроды. Алекс казалось, что мозг вот-вот взорвется от белого шума боли. Она сдерживала крики, кусая губу до крови. В голове проносились обрывки: лаборатория, улыбка Эрскина, Стив... Стив, который сказал «я выдержу». Она должна была выдержать. Допрос длился вечность. Они чередовали методы: ток, холодная вода, давление на точки. Зола методично задавал вопросы, записывая ее бессвязные ответы, выискивая крупицы. Она говорила общие вещи, то, что и так известно, о базовых принципах, ничего о сути. В конце, когда она уже не могла говорить от боли, ее поволокли обратно в камеру, бросили на каменный пол. Она была едва в сознании, все тело — один сплошной болезненный синяк.