Проект GNS

Глава 15. Собачья свадьба

      Ночь перед

      Я не спал.       Лежал ничком на подстилке — лицом в серебристый мех хвоста, который сам же и обнимал обеими руками, как ребёнок обнимает мягкую игрушку. Мех был тёплым. Живым — потому что он и был живым, он чувствовал мой пульс и дрожал в такт каждому удару сердца. Подрагивал. Я не мог остановить эту дрожь. Не мог остановить мысли.       Гроза спал рядом. Огромный, тёплый, с ровным глубоким дыханием — шумным на выдохе, беззвучным на вдохе. Иногда он подёргивал лапами во сне, гонялся за кем-то в своих снах. Его снах. Простых, собачьих, без тюрьм, без операционных, без белых коридоров.       Я смотрел на него.       В полутьме его серо-белая шерсть казалась серебряной. Один глаз приоткрылся — янтарный, сонный, — посмотрел на меня, закрылся снова.       "Ты знаешь, что будет утром?"       Он не знал. Конечно, не знал. Для него это будет как любой другой день — запахи, игры, еда. Инстинкты. Простые, понятные инстинкты без стыда и ужаса.       Я провёл пальцами по его шерсти — от уха до плеча. Медленно. Считая шерстинки. Пытаясь думать ни о чём.       Не получалось.       "Через несколько часов меня оденут в белое. Назовут невестой."       Тошнота поднялась к горлу — резкая, быстрая. Я сжал зубы. Унял её.       Я сел, обхватив живот. Соски немедленно отозвались — набухли, заныли. Молоко подтекало слабыми каплями даже сейчас, ночью. Капало на подстилку.       Когда-то я поднимал сто двадцать кило. Когда-то у меня было тело, которое я понимал. Когда-то утром я просыпался и знал, кто я.       Максим. Двадцать три года. Спортзал, протеиновый коктейль, тренировка в шесть утра. Жизнь, которая была моей.       Теперь — Шарик. 017. Сучка. Невеста.       Хвост дёрнулся — поджался под живот, завернулся защитным кольцом.       "Что будет, если я откажусь? Прямо там, при всех — встану и скажу нет?"       Мысль была такой красивой в темноте. Такой соблазнительной. Я представил это — поднимаю голову, смотрю на Михаила Петровича, говорю твёрдо: нет. Нет, я не принимаю. Нет, я не дам согласия на это. Меня зовут Максим, и вы не можете заставить меня...       Гроза тихо заскулил во сне.       Я посмотрел на него.       Если откажусь — что сделают с ним? Ничего, он просто собака. Он не понял бы. Он ничего не понял бы — ни отказа, ни согласия, ни того, что происходит. Для него это просто сука рядом. Существо, от которого пахнет правильно. Тепло в ночи.        Но со мной... Я воочию прочувствал, что бывает с теми, кто сопротивляется. Когда кусался, кричал, отказывался есть из миски. Когда думал, что воля важнее боли.       Сопротивление — это боль без конца, без победы, без смысла. Просто боль. Чистая, методичная, профессиональная.       Сил не осталось.       Это не была капитуляция — или я хотел в это верить. Это была просто усталость такой плотности, что её уже не отличить от принятия. Разница есть только в начале. Потом — нет.       Я лёг обратно. Придвинулся к Грозе вплотную, прижался спиной к его тёплому боку. Он рефлекторно обнял меня лапой во сне — тяжёлой, горячей. Не выпуская.       Лежал так. Считал его удары сердца.       В три часа ночи я понял, что принятие — это не согласие. Это просто усталость. Просто конец борьбы.       В четыре часа — наконец закрыл глаза.       В пять — уже слышал шаги в коридоре.       Они пришли раньше рассвета.

***

      Утро невесты

      Дверь открылась без стука.              Свет ударил по глазам — резкий, белый. Я зажмурился, закрылся рукой. Гроза мгновенно проснулся, вскочил, ощетинился — всей спиной, от загривка до хвоста. Он всегда чувствовал их раньше меня. Всегда реагировал быстрее.       — Спокойно, мальчик, — Ирина вошла первой, держа перед собой поднос. Её голос был намеренно мягким. — Тихо. Всё хорошо.       За ней — Елена. С большой сумкой, с косметичкой, с инструментами, которые звякнули при входе намеренно громко. Как всегда — намеренно.       Гроза успокоился, но смотрел настороженно. Его янтарный глаз следил за каждым движением Елены — инстинктивно. Он не доверял ей. Никогда. Умный пёс.       — Подъём, невеста, — Елена поставила сумку на стол с характерным грохотом металла о дерево. — У нас ровно два часа.       Я не двигался.       — Шарик, — Ирина присела рядом на корточки, её голос был тихим. — Я понимаю, что сегодня тяжёлый день. Но нам нужно подготовиться. Пожалуйста.       «Пожалуйста». Самое человеческое слово в этом нечеловеческом месте. Оно каждый раз попадало в одну и ту же точку — как палец в незаживающую ранку.       Я сел. Медленно. Хвост волочился по подстилке.       Гроза немедленно подошёл, обнюхал меня — лицо, шею. Положил морду мне на плечо. Одну секунду.       Потом его отвели в угол, пристегнули к кольцу в стене. Он скулил — негромко, но не переставая. Смотрел на меня.       Я смотрел на него, пока могли видеть глаза.

***

             Меня отвели в душ. Вымыли особенно тщательно — каждый сантиметр кожи, каждую складку. Промыли вагину изнутри тёплой водой, используя специальную грушу. Ввели что-то смазывающее, маслянистое.       После душа — фен. Хвост сушили дольше всего. Ирина расчёсывала его осторожно, разделяя каждую прядь. Серебристо-белый мех топорщился, потом улёгся — пушистый, мягкий, как у выставочного хаски. Красивый. Ненавистный.       — Смотри, — Ирина тихо сказала. — Красиво.       Я промолчал.       Причёска заняла полчаса. Волосы расчесали, заплели в высокую, тугую косу. Несколько прядей оставили свободными — завили щипцами в локоны, уложили у висков. Заколки с мелкими белыми цветами.       Макияж — Елена делала это быстро, без лишних движений. Как маляр. Тональный крем, пудра, тёмная подводка для глаз. Тушь. Розовые тени. Блеск на губах — нежный, перламутровый, почти невинный.       Я смотрел в маленькое зеркальце, которое держала Ирина. На незнакомое лицо.       Красиво. Почти красиво. Почти человечески красиво.       Потом принесли наряд.

***

      Елена развернула его на столе. Шелест ткани — дорогой, атласный. Белый цвет слепил даже в этом тусклом свете.       Я смотрел на это. На кружевной воротник. На пышную юбку. На лиф с восемью точными вырезами — по числу сосков. Продуманными. Размеченными заранее. Кем-то, кто знал моё тело лучше, чем я сам.       На трусики с точно выверенным отверстием спереди.       — Встань пошире, — Елена трусики натягивала без комментариев. — Хвост подними.       Чулки надевала Ирина — медленно, осторожно, с нижней точки, выравнивая кружевную полосу на верхнем крае. Атласные ленты подвязок завязала бантами — плотными, симметричными.       Лиф затянули на спине. Крепко. Я почувствовал, как восемь сосков вышли сквозь вырезы — все одновременно, на холодном воздухе. Мгновенно набухли. Молоко уже капало — медленными белыми каплями на белый атлас.       — Ткань намокает, — Ирина промокнула молоко сухой салфеткой. — Сделать подкладки?       — Нет, — Елена коротко. — Пусть видно будет.       Юбку надели последней. Пышная, с несколькими слоями тюля, она поднималась при каждом движении, обнажая чулки до середины бедра и край трусиков. Хвост вышел сквозь вырез в задней части — продуманный разрез точно по шву, хвост лежал поверх тюля как шлейф.       Фату прикрепили обручем с белыми розами. Ароматными. Настоящими.       — Встань перед зеркалом, — Ирина указала на большое зеркало в углу.       Я пошёл на четвереньках.       Остановился перед ним.       Посмотрел. Долго. Очень долго.       Существо в зеркале смотрело на меня в ответ. Высокая коса с белыми цветами. Макияж. Нежный румянец. Фата, опускающаяся до плеч. Белый атласный лиф, белая пышная юбка. Белые чулки, белые атласные банты на бёдрах.       Но сквозь вырезы лифа торчали восемь сосков — четыре пары, как у суки. Набухшие. Красноватые. Из верхних двух текло молоко, оставляя влажные полосы на белом атласе. Снизу сквозь разлетающийся тюль была видна промежность — открытая, доступная. Хвост пушистым шлейфом лежал поверх юбки.       Невеста. Готовая к свадьбе с собакой. Извращенная, гротескная, но невеста.       Человеческое лицо. Собачья анатомия. Свадебный наряд. Но глаза... в глазах был ужас, который никакой макияж не мог закрасить.       Я закрыл глаза.       "Максим умер."       Это было не метафорой. Просто факт, который я наконец принял — полностью, без остатка надежды. Тот человек, который ходил в спортзал, пил кофе, смеялся над глупыми мемами — его больше нет. Нельзя быть одновременно тем человеком и этим существом в зеркале. Одно из них уходит. Одно остаётся.       В зеркале осталось то, что есть.       — Красивая, — Ирина сказала тихо за спиной. — Правда красивая.       Хвост медленно поджался. Обвился вокруг ноги.       — Пошли, — Елена пристегнула белый атласный поводок к ошейнику. Под кружевным воротником металлическое кольцо выглядывало наружу — блестело, напоминало. — Даша ждёт.       Колокольчики на браслетах зазвенели при первом же движении.

***

      Меня повели по коридорам. Белый кружевной поводок, пристёгнутый к ошейнику под воротником. Колокольчики звенели. Молоко капало с сосков на линолеум — маленькие белые капли через каждые несколько шагов. След невесты.       Мы шли долго. Через несколько коридоров, вниз по лестнице, ещё по коридору.       Даша ждала перед двойными белыми дверями.       Она была в чёрном — строгий пиджак, безупречные брюки, туфли на каблуке. Волосы в пучке. Никаких украшений, никаких улыбок. Официально. Торжественно. Как распорядитель на церемонии.       Взяла поводок из рук Елены. Посмотрела на меня сверху вниз — долго, изучающе. Пробежалась взглядом по наряду, по соскам, по хвосту, снова верх – по лицу.       — Хорошо, — коротко. — Выглядишь именно так, как нужно.       — Даша, — я тихо. — Я... хочу сказать...       — Нет. — Она не дала договорить. — Сегодня ты ничего не хочешь говорить. Сегодня ты просто идёшь, стоишь, отвечаешь когда спросят. Всё.       — Готов? — спросила Ирина.       Я не ответил. Просто смотрел на двери.       Ирина тронула меня по плечу.       — Будет хорошо. Правда. Гроза добрый, ты знаешь. Просто... отпусти контроль. Позволь инстинктам взять верх. Не борись. И всё пройдёт легче.       Даша посмотрела на неё. Потом перевела взгляд на меня, взяла за подбородок — приподняла лицо.       — У него нет выбора, Ирина. Шарик, ты будешь плакать, — сказала она. — Это нормально. Слёзы выглядят красиво с этим макияжем. Но голосом не срывайся. Отвечай чётко. Понял?       Я смотрел в её глаза. Искал там что-то — хоть искру сомнения, хоть тень вины. Когда-то эти глаза смотрели на меня иначе. Когда-то я думал, что знаю их.       Ничего. Пустота. Спокойная, профессиональная пустота.       — Понял, — сказал я.       Двери открылись.

***

Зал

      Запах роз ударил первым.       Десятки белых букетов — живых, настоящих — расставлены вдоль стен. Гирлянды из роз и атласных лент тянулись от стен к центру. Свечи — много свечей — горели в подставках, мерцали, отбрасывали тёплый дрожащий свет. Хрустальная люстра под потолком создавала множество маленьких радуг.       Красиво. Это было красиво. Издевательски, невыносимо красиво.       Люди стояли по бокам от дорожки. Я узнавал лица — Михаил Петрович в белом халате, стилизованном под торжественный сюртук. Ровная спина, сцепленные за спиной руки. Он смотрел на меня с удовлетворением — как смотрят на успешный эксперимент. Рядом — Володя с камерой на штативе. Планшет в руках. Снимает. Фиксирует. Документирует исторический момент. Александр. Медсёстры. Другие хирурги. Даша. Ещё несколько незнакомых людей. Пришли посмотреть.       Все смотрели на меня.       И в центре возвышения, на белых подушках, сидел Гроза.       На нём — чёрный кожаный ошейник с белыми розами. Атласный белый бант на шее. Шерсть вычесана идеально — серо-белая, переливающаяся в свете люстры. Он сидел прямо, как на выставке. Уши стоячие. Хвост лежал, но конец его чуть подёргивался в ожидании.       Когда двери открылись — он встал.       Уши поднялись. Один голубой глаз, другой янтарный — оба зафиксировались на мне через весь зал. Хвост заработал — широко, сильно, радостно. Он узнал меня. Сразу. Через расстояние, через запах роз и свечей.       Мой хвост дёрнулся в ответ — один раз, коротко, помимо воли.       Моё сердце сжалось. Он не понимает. Думает, это игра.       Гроза тихо гавкнул — один раз, звонко. Нетерпеливо.       Кто-то в зале засмеялся.       – Невеста прибыла, — торжественно объявил Михаил Петрович. — Начинаем церемонию.       — Иди, — Даша тихо сказала.       Я сделал шаг.       Белая ковровая дорожка под ладонями была мягкой. Колокольчики зазвенели. Юбка взметнулась при первом же движении — чулки, подвязки, промежность. Всё открыто, всё видно. Десятки глаз.       Шаг. Ещё шаг. Молоко капало с сосков оставляя маленький след.       Все смотрели. На моё лицо. На соски, торчащие сквозь вырезы. На юбку, которая задиралась снова и снова, обнажая вагину и чулки. На хвост, волочащийся по ковру.       Вспышки камер. Щелчки затворов       Кто-то шептался — я слышал обрывки:       — ...первый раз вижу всё это вживую..       — ...отличная работа хирургов...       — ...соски функционируют, видите молоко?...       — ...Сучка готова к спариванию...       — ...первый в истории...       — ...смотрите, хвост реагирует...       — ...он что плачет? ...       Я шёл, не поднимая глаз. Смотрел в пол, на белый ковёр под ладонями.       Юбка задралась опять. Я чувствовал десятки взглядов на моей промежности.       "Все видят. Все смотрят. Все знают, зачем я здесь."       Дорожка казалась бесконечной.       Наконец я дошёл до возвышения. Три ступени, белый бархат.       Гроза не ждал. Сделал навстречу два больших прыжка и оказался у самого края, когда я поднялся на последнюю ступень.       Он ткнулся носом мне в лицо — сильно, без церемоний. Влажный нос прижался к щеке, понюхал. Перешёл к шее — долго, жадно, вдыхая запах. Кожа. Шампунь.       Тихое недовольное урчание.       Он опустился ниже — морда прошлась по ключицам, по груди. Остановился на сосках. Лизнул один, слизал каплю молока. Потом второй. Третий. Его запах лёг на мою кожу — влажный, тёплый, свой.       Кто-то в зале щёлкнул камерой.       — Принюхивается к суке, — сказал чей-то голос. — Помечает.       Гроза двинулся ниже. Нос прошёлся по животу — медленно, методично. По нижним сосками. По тому месту, где заканчивался лиф и начинался тюль юбки. Он ткнулся мордой в ткань, задирая её носом.       Я застыл. Щёки горели. Все смотрят. Все видят, как он обнюхивает меня.       Зал затих.       Морда Грозы исчезла под юбкой. Я чувствовал горячее дыхание на бёдрах, на промежности — долгое, настойчивое обнюхивание. Гроза лизнул. Один долгий мазок языком по вагине.       Я вздрогнул. Хвост дрогнул, приподнялся, открывая доступ.       "Нет. Не при всех"       Щёки продолжали гореть сильнее. Это был не просто стыд — это было что-то острее. Острее и глубже.       Но Гроза не задержался. Вышел из-под юбки и двинулся дальше — туда, где хвост.       Он зашёл сзади.       Я закрыл глаза.       Горячий нос прижался к основанию хвоста. Потом — медленно, неторопливо — начал двигаться вдоль. К самой точке. К промежности с другой стороны.       Долгое, обстоятельное обнюхивание — нос буквально вдавился между ягодицами, дыхание горячим воздухом на самой уязвимой точке.       Тишина в зале была абсолютной. Только свечи потрескивали. Только моё сбившееся дыхание.       — Боже мой... — я выдохнул — почти беззвучно, одними губами. Слёзы выступили на глазах, потекли по щекам, размазывая акуратно нанесённый макияж черными дорожками.       — Тихо, — Даша прошептала сзади. — Стой ровно.       Гроза обнюхивал — долго, дольше, чем хотелось. Его нос двигался: анус, промежность, задняя часть половых губ. Снова анус. Ещё раз. Вдох — медленный, глубокий, изучающий.       Потом — тихий удовлетворённый выдох. Почти вздох.       Язык лизнул один раз — длинно, от промежности вверх, по копчику, к основанию хвоста.       Я дёрнулся. Не смог удержаться. Вздрогнул всем телом.       Хвост Грозы заработал — быстро, широко. Решение принято.       Он вышел из-за меня, обошёл, снова встал рядом. Лизнул меня по щеке — слизал слезу.       — Принял, — Михаил Петрович произнёс это тихо, но в абсолютной тишине зала его голос прозвучал торжественно. — Признал своей.       Вспышки камер. Несколько сразу.       Кто-то в зале выдохнул.       — Вот это — момент, — сказал тот же незнакомый голос.       Я стоял на четвереньках, плача. Хвост дрожал — мелко, непрерывно. Молоко текло из сосков, капало на белые подушки возвышения. Гроза сел рядом, прижался ко мне боком — тяжёлый, тёплый — положил морду мне на спину.       Мы сидели бок о бок. Невеста и жених.       Володя щёлкал камерой. Вспышки слепили.       Михаил Петрович вышел на центр возвышения. Поднял руки.       — Начинаем церемонию.

***

Церемония

      Его голос наполнил зал. Глубокий, торжественный, как в церкви.       — Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать исторический момент. Первый в истории человечества официальный межвидовой союз.       Он сделал паузу, оглядел присутствующих.       — Этот союз символизирует новую эру биологической науки. Мы преодолели границы видов. Создали существо, способное к межвидовой репродукции. Мы доказали, что можем создавать новые формы жизни.       Слова падали в тишину как камни в воду — тяжело, с долгими кругами.              — Объект 017. Шарик. Ранее известный как Максим Игоревич Касацкий. Двадцать три года. Кастрирован. Феминизирован. Оснащён функциональной вагиной и синтетической маткой. Восемь активных сосков с молочными железами. Вживлённый биомеханический хвост. Постоянная лактация.       Он смотрел на меня. Я не мог отвести взгляда.       — Лучший результат за всё время существования проекта GNS. Из пятидесяти трёх — выжило семеро. Ты — первый. Ты — эталон. Именно благодаря тебе препарат смогли улучшить настолько, что теперь остальные шестеро могут принять свои изменения на девяносто девять процентов. Следующим будет Кирилл, объект 018. Мы модифицируем его систему так, чтобы он мог нести яйца. Сложная операция. Я уверен, мы справимся.       Меня затошнило от этих слов. Зал хлопал.       — И сегодня ты делаешь следующий шаг. Союз с Грозой — это не только биологический протокол. Это признание. Ты — новая форма жизни. И ты заслуживаешь партнёра.       Он положил руку на голову Грозы.       Он подошёл ближе к возвышению, посмотрел на Грозу.       — Гроза, — его голос стал торжественнее, — ты — представитель благородной породы сибирских хаски. Сильный, здоровый, в расцвете сил. Ты был выбран для этого проекта из сотен кандидатов. Ты принимаешь Шарика, объект 017, как свою партнёршу? Как мать будущих детей? Как существо, которое будет рядом с тобой, будет вынашмвать твоё потомство, кормить его, воспитывать?       Он положил руку на голову Грозы.       — Ты принимаешь Шарика, объект 017?       Гроза повернул голову, посмотрел на меня.       Потом лизнул меня по щеке. Положил тяжёлую лапу мне на спину.       — Считаю это согласием.       Михаил Петрович записал что-то в планшет.       Потом повернулся ко мне.       — Шарик, объект 017, — его глаза впились в меня, — Ранее известный как Максим Игоревич Касацкий.       Моё имя. Настоящее имя. Я почти забыл его.       — Первый успешный человеко-собачий гибрид проекта GNS. Твоё тело было модифицировано: кастрация, феминизация, создание функциональной вагины и матки, имплантация восьми сосков с молочными железами, вживление хвоста. Ты больше не человек. Но и не собака. Ты — нечто новое. Уникальное.       Он наклонился, его лицо было близко к моему.       — Ты принимаешь Грозу как своего партнёра?       Молчание. Я не мог говорить.       — Ты принимаешь, что он будет доминировать над тобой? Проникать в тебя? Оплодотворять тебя?       Слёзы потекли по щекам, размазывая макияж.       — Ты принимаешь, что твоя матка будет вынашивать его потомство? Что ты родишь его щенков? Что ты будешь кормить их своим молоком?       Тишина.       Все смотрели на меня.       Я закрыл глаза. Хвост поджался.       — Я...       — Ответь. Да или нет?       Даша стояла сбоку. Взгляд жёсткий, предупреждающий.       — Я... — голос дрожал, еле слерживал слезы.       — Ответь, Шарик, — Даша встала рядом с возвышением. — Принимаешь ли ты Грозу?       Что случится, если я откажусь? Меня убьют? Пытают? Или просто... заставят силой?       Сопротивление бессмысленно.       Я открыл глаза, посмотрел на Грозу. Он смотрел на меня, слегка наклонив голову. Его взгляд был... спокойным. Добрым, даже.       "Выбора нет."       — Да... — прошептал я.       — Громче!       — Да! Я принимаю! Я принимаю Грозу! — крикнул я, чувствуя, как слёзы текут по щекам       — Всех условий? Перечисли!       Я закрыл глаза. Слёзы текли ручьями, капали на белый атлас платья.       — Я принимаю Грозу как партнёра... как отца моих детей... я принимаю, что он будет доминировать надо мной... проникать в меня... оплодотворять... я выношу его щенков... рожу... буду кормить...       Голос сорвался в рыдание.       — ГРОМЧЕ!       — Я ПРИНИМАЮ ГРОЗУ! — закричал я сквозь слёзы. — Я ПРИНИМАЮ ВСЁ! Я БУДУ ЕГО СУКОЙ! Я РОЖУ ЕГО ДЕТЕЙ! ПРОСТО ПРЕКРАТИТЕ!       Тишина. Вспышки камер.       Михаил Петрович выпрямился.       — Прекрасно, — Михаил Петрович поднял руки. — Силой, данной мне как главному исследователю проекта GNS, я объявляю вас связанными. Союз Грозы и Шарика зарегистрирован и внесён в архив проекта под номером GNS-BOND-001. Пусть ваше потомство станет началом новой эры. Пусть ваши дети докажут, что границы видов — иллюзия.       Аплодисменты.       Я сидел, рыдая, не в силах поднять голову.              Гроза подошёл, лизнул меня по лицу. Слизывал слёзы.       Хвост медленно завилял.       "Даже сейчас. Тело предаёт."       Вспышка камеры. Володя снимал крупным планом.       Он опустил руки, кивнул Даше.       — Теперь традиционное скрепление союза.

***

      Даша подошла к возвышению, неся бархатную подушечку. На ней лежали два предмета.       Новый ошейник для Грозы — чёрная кожа, но с белой гравировкой: "АЛЬФА. Гроза".       И браслет для меня — тонкий, металлический, с гравировкой: "ШАРИК. 017. СУЧКА ГРОЗЫ".       Даша сняла с Грозы старый ошейник. Надела новый. Затянула. Гравировка блестела в свете люстр.       Потом взяла мою правую руку. Надела браслет на запястье и защёлкнула замок.       Я попытался снять его — не снимается. Замок без ключа.       — Это навсегда, — Даша прошептала мне на ухо. — Как и всё остальное.       Я посмотрел на браслет.       "СУЧКА ГРОЗЫ".       Вот кто я..

***

      — Теперь, — Михаил Петрович, — традиционное первое кормление. Символ связи, заботы, материнства.       Даша направила Грозу ко мне.       — Ляг на бок, Шарик, — приказала она.       Я медленно лёг, вытянув ноги. Хвост тоже вытянулся. Юбка задралась, обнажив чулки и промежность. Но сейчас это было неважно.       Соски набухли сильнее — от стресса, гормонов. Молоко текло из всех восьми, пропитывая белый атлас.       Александр подвёл Грозу.       — Пей, мальчик.       Гроза подошёл, опустился рядом со мной. Его морда опустилась к моей груди.       Горячий язык лизнул верхний левый сосок. Потом губы сомкнулись вокруг него, начали сосать.       Я застонал. Ощущение было интенсивным — покалывание, давление, облегчение. Молоко потекло, Гроза пил жадно, его язык массировал сосок.       Он перешёл к следующему. Потом к следующему. Методично обходил все восемь, высасывая молоко из каждого.       Вспышки камеры. Володя снимал с разных углов.       Я лежал, закрыв глаза, чувствуя десятки взглядов. Все смотрят, как собака сосёт моё молоко. Как я кормлю его перед публикой.       Процесс занял десять минут.       Когда закончил, моя грудь была пустой. Лёгкой. Соски красные, влажные.       Гроза напился, облизал последний сосок, потом лизнул меня по лицу. Благодарность.       Я... я лизнул его в ответ. Не думая. Инстинктивно.       Его хвост медленно завилял.       Мой хвост вильнул в ответ.       Тело радуется, что я выполнила роль.       Ненавижу себя за это.

***

      Михаил Петрович подошёл к возвышению.       Положил одну руку на мою голову, другую на голову Грозы.       — Благословляю этот союз. Пусть он будет плодотворным. Пусть матка Шарика будет способна принять семя Грозы, выносить эмбрионы, родить здоровых щенков.       Его рука сжала мою голову сильнее.       — Пусть Шарик будет покорным. Послушным. Примет Грозу без сопротивления. Пусть его тело откроется, выносит потомство, вскормит его.       Потом погладил Грозу.       — А ты, Гроза, будь добр к своей суке. Защищай её. Корми её. Согревай. И оплодотворяй. Это твой долг.       Гроза тихо гавкнул.       Михаил Петрович убрал руки.       — Церемония завершена. Гроза и Шарик — пара. Союз GNS-BOND-001 зарегистрирован.       Аплодисменты. Громкие, продолжительные.       Вспышки камер.       Я стоял на четвереньках, дрожа, с мокрыми щеками.       Рядом сидел Гроза, мой... муж. Собака. Моё будущее.