Проект GNS

Глава 16. Часть 1. Новый блок

      После церемонии меня повели обратно.       Зал опустел быстро — гости расходились, переговаривались вполголоса, кто-то смеялся над чем-то. Михаил Петрович что-то диктовал Володе в планшет. Даша разговаривала с кем-то незнакомым у окна: мужчина в сером костюме, приезжий, с папкой под мышкой — кивал, делал пометки карандашом, изредка поглядывал в мою сторону с тем особым выражением, с которым смотрят на экспонат. Не на человека. На предмет, который представляет профессиональный интерес.       На меня не смотрел почти никто — отсмотрели своё, хватит.       Александр взял белый атласный поводок — он лежал смотанным на стуле у входа, там, куда его положили перед церемонией. Дёрнул — коротко, без слов. Я пошёл. Подол платья шуршал по паркету. Восемь сосков, восемь вырезов в белом атласе — и всё равно молоко капало через края ткани, сочилось по животу, оставляло мокрые дорожки на шёлке. Нижние соски — паховые — к концу церемонии промокли полностью, ткань прилипла.       Гроза шёл рядом — сам, без поводка. Белый бант на ошейнике съехал набок, мотался при каждом шаге. Ему было не до него. Он иногда поглядывал на меня — коротко, вскользь — потом снова смотрел вперёд. Серо-белый, крупный, лёгкий на ходу. Его когти цокали по паркету ровно, методично, как метроном.       Коридор. Потом ещё коридор. Колокольчики на моих браслетах звенели на каждом шагу — мелко, нарядно, издевательски. Юбка шуршала. Фата цеплялась за дверной косяк — Александр придержал, снял с крючка, ничего не сказал.       Я смотрел в пол под ладонями.       Молоко капало с нижних сосков на линолеум — маленькие белые капли через каждые несколько метров. След невесты.

***

      Нас привели не в старую камеру.       Коридор незнакомый — шире, светлее. Запах другой: не антисептик, не застоявшийся воздух. Пластик, краска, озон вентиляции. Новое место.       Первая дверь слева — табличка «Душевая». Александр остановился. Достал ключ-карту — приложил к панели у косяка, короткий гудок, зелёный огонёк.       — Сюда.       Комната была небольшой. Кафель — светлый, серый в тонкую полосу, от пола до потолка. Затирка между плитами белая, новая, без налёта. Один широкий душевой поддон без кабинки, встроенный в угол — с поручнями по бокам, невысокими, на уровне пояса, хромированными. Форма поддона — низкий бортик, широкое дно, устойчивый — рассчитан на то, чтобы войти и выйти на четвереньках, не перекидывая ноги через высокий бортик. Предусмотрено. Разумеется.       На стене — держатели: ряд крючков для одежды, полка с флаконами выровненными по высоте. Сложенные полотенца на боковом держателе — три штуки, белые, одинаковые. Сток в полу — широкий, с нержавеющей решёткой. Под потолком в углу — камера. Маленькая, почти незаметная, тёмный пластик объектива поймал свет только когда я специально посмотрел вверх.       Ирина уже была здесь. Стояла у полки, перебирала флаконы — читала этикетки, сортировала что-то по одному ей ведомому порядку. Обернулась. Посмотрела на меня — профессиональный взгляд, беглый осмотр сверху вниз. Фата, промокший лиф, кровь на внутренней стороне нижней губы там, где я кусал её весь вечер. Она отметила это всё — молча, ни один мускул не дёрнулся.       — Раздеваемся, — сказала она. Потом поправила: — Помогу.       Она начала с фаты — аккуратно сняла обруч с белыми розами, подержала секунду, положила на полку. Розы уже подвяли — лепестки слегка съёжились, один осыпался ещё во время церемонии. Потом заколки — по одной, без спешки, пока коса не распалась, волосы упали на плечи влажными прядями: за вечер я успел вспотеть, и пряди слиплись.       Браслеты с колокольчиками — те снялись через маленькие застёжки. Ирина положила их на полку рядом с фатой.       Колокольчики замолчали. Тихо стало сразу — как будто выключили что-то. Я не замечал, как они звенели всё это время. Теперь заметил по тишине.       Лиф расшнуровала сзади — сначала бантик сверху, потом шнур через петли, по одной, от верха к низу. Ткань разошлась. Плечи вышли. Соски вышли из вырезов — все восемь, сразу, одновременно. Воздух — прохладный — коснулся их, и все восемь немедленно напряглись. Молоко сочилось с нижних двух пар непрерывно, тонкими дорожками.       Ирина промокнула молоко с кожи — белой марлевой салфеткой, методично, начиная с грудных сосков и вниз, до паховых. Молча. Деловито. Она делала это без брезгливости и без особого участия. Просто работа. Именно это было каждый раз особенным в Ирине — что она не делала лишних движений. Не было ни жалости показной, ни демонстративного безразличия. Просто дело.       Юбка упала на кафель белым облаком. Чулки — медленно, с нижней точки. Трусики. Подвязки.       Я стоял голым на кафеле.       Ошейник остался. Он всегда оставался — снять его невозможно, там нет замка, только единый корпус с цифровым нутром. GPS. Электрошок. Сидел плотно, по размеру шеи — не давил, но был всегда.       Браслет — тоже остался. Металл. «ШАРИК. 017. СУЧКА ГРОЗЫ». Замок без ключа.       Ирина включила воду. Подождала нужной температуры. Кивнула.       Я встал под душ.       Вода была горячей — хорошо горячей. Она упала на плечи, потекла вниз по хребту, обогнула хвост у крестца и дальше. Намочила волосы. Потекла по вискам, залепила пряди на шею. Хвост намок — сразу, тяжелее стал, потянул вниз.              Смыла запах роз. Смыла макияж — по телу и шее потекли чёрные ручейки туши, растворённая пудра, блеск с губ сошёл мыльной плёнкой. Смыла что-то ещё — что-то, что я не мог назвать, но чувствовал физически. Как слой сходит. Как кожа под ним становится просто кожей. Не невестой. Не экспонатом. Просто — кожей.       Я закрыл глаза. Стоял под водой. Слушал, как она бьёт о спину, о плечи, стекает в сток. Слушал, как гудит вентиляция. Слушал, как Гроза у двери переступил с лапы на лапу.       Он ждал снаружи — терпеливо, без скуления. Сидел у косяка.       — Голову тоже, — сказала Ирина.       Намочил волосы полностью. Она дала шампунь — флакон с нейтральной этикеткой, без запаха почти. Я вымыл сам. Пена была белая, густая, тяжело смывалась. Смывал дважды. Флакон пах чем-то нейтральным, почти без аромата. Не розами. Хорошо.       Александр стоял в дверях спиной к нам. Смотрел в коридор. Правая рука лежала в кармане, левая — держала свёрнутый поводок. Ни разу не обернулся. Это было его способом дать мне хотя бы иллюзию — что не все смотрят. Что есть граница, пусть условная, пусть исчезающая при любой необходимости — но условная граница есть.       Я не стал думать о том, зачем он это делает.       Просто помылся.

***

      После душа — полотенце. Потом Ирина высушила хвост феном — хвост мокрый весит полтора килограмма и тянет ощутимо. Сушила осторожно, разбирая мех пальцами. Серебристо-белый, когда высох.       Я смотрел на себя в зеркало над полкой — небольшое, квадратное. Тридцать на тридцать сантиметров. Мокрые волосы — неровно высохли, завились у висков. Следы туши под глазами: серо-чёрные, не смылись до конца, залегли в тонких складках под нижним веком. Ошейник — чёрный, плотный. Браслет. Восемь небольших выпуклостей по торсу и животу, влажных, выделяющих молоко — медленно, непрерывно.       Никакой фаты. Никаких цветов. Никаких колокольчиков.       Просто — это.       Я смотрел на себя и думал: вот так ты теперь выглядишь. Запомни. Это нормально — в той мере, в какой что-либо здесь является нормальным.       Потом перестал думать.       — Пошли, — Александр сказал из коридора.

***

      Ещё один поворот. Длинный прямой коридор — двери по левой стороне. Первая: душевая, откуда мы вышли. Вторая: «Процедурная» — табличка новая, только что. Третья без таблички, четвёртая тоже. Дальше — коридор изгибался, я не видел что там.       В конце прямого участка — тяжёлая широкая дверь. Металл. Кодовый замок на панели. Санитар, шедший впереди, набрал код — серия гудков, щелчок, тихий гул сервопривода. Дверь открылась внутрь.       Я остановился на пороге.       Зал был огромным. Высокий потолок — метра восемь, не меньше. Воздух здесь холоднее — кондиционер, слышно его тихое шипение у вентиляционных щелей под потолком. Запах: пластик, бетон, что-то чуть химическое — новый объект, недавно введённый в эксплуатацию. Запах места, где ещё не жили.       Три ряда ламп над головой. Два горели сейчас ровным белым — дневной режим. Третий ряд, у дальней стены, выключен: синеватые плафоны в ночном режиме — я не понял сразу, потом разобрался по цвету. По периметру у потолка камеры — я пересчитал сразу, без усилия, рефлекс уже выработанный: восемь штук. Равномерно. Слепых зон нет.       Вентиляционные решётки в каждом углу — по четыре в ряд, высоко, сетка крупная. Тихий ровный гул — не тот застоявшийся воздух, к которому я привык. Живой воздух, сменяемый.       Пол — светлый шлифованный бетон. Без стыков, цельный, вымытый до матового блеска. Ни пятна, ни следа.       И вдоль стен — клетки.       Не прутья. Не металлические решётки, как в той, первой камере, где я пришёл в себя в самом начале. Стекло. Толстые прозрачные панели в тяжёлых металлических рамах — от пола до потолка, восемь метра. Каждая секция — пять метров на пять. Квадратные, одинаковые. Пять по левой стене, пять по правой — итого десять. Дверь в каждой секции — в металлической раме, с кодовым замком и тонкой щелью для карабина поводка.       Все снаружи одинаковые.       Все внутри — голые. Бетон. Темно. Пусто. Пустые стеклянные коробки, смотрящие друг в друга насквозь.       Кроме одной.       Крайняя слева, у дальней стены — жёлтый свет, тёплый, не белый. Светодиод тёплого спектра, я это понял позже: специально, чтобы не слепило ночью. Толстые подстилки серого флиса — несколько слоёв, покрывали почти весь пол, оставляя только узкую полосу бетона у стены. Две миски нержавеющей стали — большая, хорошего литра на три, и поменьше. Корзина с игрушками у правой стены: оранжевый резиновый мяч я узнал сразу — такой же, с каким работали на прогулках. Канат, синий с белым. Несколько пищалок разной формы. В дальнем углу — красный пластиковый лоток, с наполнителем, новый, ещё не тронутый. На стене у входа — крюк, на нём пакет, сложенный аккуратно. Ещё один у полки — там что-то ещё, я не разобрал издалека.       Всё подобрано по размеру. Всё расставлено с расчётом. Кто-то думал над этим.       Я смотрел на один обжитый квадрат в ряду пустых.       — Ваш, — сказал Александр.       Гроза уже не ждал. Прошёл мимо меня, пронёсся по проходу между рядами — когти цокали по бетону коротко и гулко — ворвался в открытую дверь клетки. Сразу к подстилке: нюхал, топтался, кружил по периметру. Хвост работал широко. Обнюхал корзину с игрушками, ткнул носом мяч — тот пищально пискнул. Обнюхал миски. Пробежался по всему квадрату по диагонали, обнюхал угол у лотка. Вернулся к подстилке, потоптался, улёгся, встал, улёгся снова.       Освоился за полминуты.       Я вошёл следом.       Встал посреди. Огляделся.       Стеклянная стена передо мной — за ней пустая клетка, голый тёмный бетон. За ней ещё одна. И ещё. Ряды пустых стеклянных коробок смотрели насквозь друг через друга — длинная анфилада прозрачных камер, ожидающих.       Александр стоял снаружи, по другую сторону стекла. Поводок отстегнул через специальный паз в рамке — маленькая щель, ровно под карабин. Я услышал, как карабин отщёлкнулся от кольца ошейника — мягкий металлический щелчок.       Тишина после этого звука была длиннее, чем должна была быть.       Я подошёл к стеклу. Медленно. Встал вплотную. Прижал ладонь к поверхности. Прохладное, очень гладкое, без малейшей царапины — новое, ни разу не тронутое. Толстое: я надавил — не прогнулось, не дрогнуло. Через него шёл звук приглушённо, как сквозь воду. Александр что-то сказал — я слышал голос, не слова.       Он посмотрел на мою ладонь. На браслет у запястья. Потом — в сторону.       Александр что-то говорил — о кормлении, прогулках, процедурной. Его голос шёл глухо, как сквозь вату: «три раза в день», «в десять», «вторая дверь». Я следил за движением его губ. Слова долетали как сквозь другую среду — смысл разбирался, укладывался, но с задержкой.       Кнопка вызова у входа изнутри — маленькая, красная. Он показал. Я посмотрел на неё после. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы найти её — она была неприметна, почти вровень со стеной.       — Александр, — сказал я.       — Что.       Хотел что-то сказать. Точнее — хотел, чтобы он не уходил. Это было простым и невозможным одновременно.       — Ничего.       Он кивнул и ушёл.       Тишина.       Гроза подошёл сзади, ткнулся мордой в плечо — холодным носом, теплым выдохом. Потолкал мягко к подстилке. Я пошёл. Лёг на бок. Уставился в стеклянный потолок — там в нём ничего не отражалось, только потолок зала, лампы, вентиляционные решётки.       За прозрачной стеной — ряды пустых клеток смотрели обратно.       Молчали.       Для кого. Я знал для кого.       Я был первым экспонатом незаполненной коллекции.

***

      Первое утро.       Включились лампы — щелчок реле, белый свет залил зал. Гроза поднял голову, потянулся, зевнул во весь рот. Встал, потоптался, пошёл к своей миске.       Гроза поднял голову — мгновенно, как будто не спал. Потянулся всем телом — долго, с усилием — выгнул спину дугой, передние лапы далеко вперёд, задние назад. Зевнул во весь рот: тридцать два зуба, розовые дёсны, розовый язык. Встал, потоптался, пошёл к своей миске. Понюхал. Пустая. Встал у двери — смотрел на щель замка, ждал.       Я пошевелился. Тело болело — хвост ночью лёг неудобно, крестец ноет. Повернулся на другой бок. Подтянул колени насколько возможно. Помогло немного.       Ирина пришла в восемь — или около того, я ориентировался по ощущению прошедшего времени. Вошла через замок, быстро, с небольшим контейнером и двумя мисками. Поставила еду — миску Грозы на его место у стены, мою — левее, чуть ближе к подстилке. Долила воду из бутылки. Проверила лоток — в порядке, чистый, я ещё не пользовался. Подняла взгляд.       — Доброе утро.       — Доброе.       Она ушла сразу — никаких разговоров. Работа.       Я подполз к миске. Каша — тёплая, густая, пахнет курицей. Кусочки мяса мелко нарезаны, смешаны с кашей — правильно, удобнее есть без рук. Гроза уже хрустел своим кормом рядом, методично, сосредоточенно. Я опустил голову. Ел — языком и губами, как умею: без рук, не поднимая миску. Уже давно так. Когда это стало нормой — я перестал отслеживать.       Горячо. Вкусно — и от этого было неловко, потому что не должно быть вкусно. Должно было быть всё равно или противно. А было вкусно, потому что тело хотело есть и ело, и ему было не до принципов.       Каша лезла на нос. Я вытер нос тыльной стороной запястья. Гроза доел — поднял голову, облизнулся, посмотрел на меня. Потом перешёл к моей миске, ткнулся носом вопросительно. Я фыркнул. Он отошёл — без обиды, без настойчивости. Просто проверял. Разведка.       Воду лакал — привычно, с третьей попытки не расплёскивая. Первые попытки всегда расплёскиваются, пока язык не выберет угол.       Потом подошёл к лотку в углу. Сделал что нужно, закопал. Встал, отряхнулся — рефлекторно, хотя трясти нечего, не шерсть. Потом — обратно к подстилке. Гроза снова лёг рядом, уже засыпая. Утренний сон после еды — его режим. Ровное дыхание через несколько минут.       Я смотрел в стекло напротив.       Пустые клетки.       Сколько нас всего? Семеро. Три — я знаю. Четыре — нет. Десять клеток. Три лишние — или для других целей, или на запас, или для тех, кого ещё не придумали.       Михаил Петрович любит запас.       Гроза наблюдал с подстилки. Уши торчком.       — Что смотришь, — сказал я.       Он тявкнул.       — Да. Понял.

***

      После завтрака пришёл молодой врач.       Я его уже видел несколько раз — на осмотрах ещё в старом блоке. Невысокий, светловолосый, в очках с тонкой оправой. Двигался тихо, говорил мало, никогда не смотрел дольше, чем нужно для работы. Имени не называл — я не спрашивал, не было повода.       Провёл меня в процедурную — вторая дверь по коридору.       Комната оказалась небольшой, но хорошо оборудованной. Кафель — серый, другой оттенок, чем в душевой. Осмотровый стол у левой стены: низкий, на уровне пола почти — чтобы забираться на четвереньках, без ступеньки. Кожаное покрытие, чёрное, новое. В боковой части стола — выемка для хвоста: широкая, правильной формы, выложенная мягким материалом, чтобы металлический стержень не упирался в край. Предусмотрено.       Гинекологическое кресло у дальней стены — то самое, из кабинета номер семь. Перевезли. Электропривод на подставках, ремни, зажим для хвоста сбоку. Оно стояло в нейтральном положении сейчас, подставки сложены — но я узнал его немедленно. Тело узнало. Хвост слегка поджался, рефлекторно — я почувствовал, как мышцы крестца напряглись на долю секунды.       Стеклянные шкафчики с инструментами — в идеальном порядке, по размеру. Полки с флаконами — подписанными, аккуратно. Мойка с хромированным краном. В углу маленький холодильник — для реагентов, наверное, или для образцов. Камера под потолком — здесь тоже.       — На стол, — сказал врач.       Я забрался. Лёг на живот — привычное положение для большинства осмотров, хвост устроился в выемке. Удобно. Продуманно.       Осмотр был коротким. Укол в подушечку пальца — автоматический ланцет, короткий, почти без боли — пробирка, малая, три миллилитра. Несколько капель молока из верхних сосков — пипеткой, аккуратно, в отдельную маленькую пробирку. Молоко вышло легко — верхние соски всегда полнее к утру, давление к тому времени заметное. Прощупал живот — методично, от нижней части к верхней, нажимал в четырёх точках и отмечал реакцию. Что-то записал в планшет — не оглашая.       — Как самочувствие?       — Нормально.       — Боли есть?       — Нет.       — Выделения?       — Обычные.       Кивнул. Ещё пометка.       — Свободен.       Я слез со стола. Постоял секунду у выемки.       — Как вас зовут? — спросил я у двери.       Пауза — небольшая. Он не ожидал вопроса.       — Антон.       — Антон. — Я помолчал. — Вы знаете, что со мной будет дальше? После — всего?       Он закрыл планшет. Посмотрел на меня. Спокойно, без раздражения — без того профессионального равнодушия, которое демонстрировала Елена, и без той аккуратной дистанции, которую держал Владимир. Просто спокойно. Как смотрят на вопрос, который считают неудобным, но честным.       — Да.       — И?       — Этот вопрос — не ко мне, — сказал он ровно. — К Михаилу Петровичу.       — Понял.       — Иди, — не грубо. Просто — иди.       Я вышел.       В коридоре постоял секунду. Дверь процедурной закрылась за мной — тихо, без щелчка, на доводчике.       Антон знал. Он сказал «да» сразу, без паузы на обдумывание. Значит — знает. Значит — работает здесь давно, или ознакомился с протоколом, или и то и другое. Значит — всё, что со мной произойдёт, уже где-то записано. Уже существует в виде плана, протокола, последовательности операций с датами.       Я просто ещё не дошёл до своей страницы.       Шёл обратно в зал.

***

      Александр пришёл в десять ровно.       Я сидел у стеклянной стены — смотрел на пустые клетки напротив, не думая ни о чём конкретном. Голова была тихой — не пустой, просто тихой. Иногда такое случалось: что-то кончалось, что-то не начиналось ещё, и в промежутке была тишина без мыслей.       Гроза дремал в дальнем углу, вытянувшись вдоль стекла. Хвост лежал прямо, лапы расслабленные.       Щелчок замка. Металлический засов. Александр вошёл — поводок через плечо, тренировочная сумка на другом. Кепка низко. Привычный вид.       — Готов?       Я встал. Подошёл. Он пристегнул карабин к кольцу ошейника — привычный жест, быстрый.       — Пошли.       Гроза проснулся мгновенно — встряхнулся, выбежал первым в открытую дверь, в проход между рядами. Когти по бетону, цок-цок-цок. Уже у двери зала — ждал, сидел, хвост по полу мёл.

***

      Двор за новым блоком оказался другим.       Больше прежнего — намного. Длинный прямоугольник: метров тридцать в длину, метров пятнадцать в ширину. У левой стены — низкая полоса травы, ещё апрельская, редкая, не успевшая вырасти. Несколько молодых деревьев у стены — берёзы, наверное, или ясени, без листьев пока, только голые ветки, почки чуть набухшие. За деревьями — участок с песком, крупным, светлым, для Грозы. В дальнем углу — скамейка деревянная, простая.       Высокий бетонный забор по периметру. Поверх — не колючая проволока, а что-то другое, я не разглядел снизу, не стал задирать голову. Без разницы, в общем. Не убегу.       Апрельское солнце — бледное, холодное, но солнце. Настоящее. Я его не видел несколько дней — в зале лампы, в процедурной лампы, нигде нет окон, выходящих наружу. Здесь — небо. Серо-голубое, с перистыми облаками на севере. Ветер лёгкий, несёт запах земли — влажной, весенней — и что-то ещё, живое, чего в здании нет совсем.       Я вдохнул полной грудью.       Подождал. Выдохнул. Снова вдохнул.       Запах земли. Настоящий.       Александр остановился в центре двора. Встал — ноги на ширине плеч, руки свободны. Снял поводок.       — Сидеть.       Я сел — ровно, спина прямая, руки перед собой на земле. Камни — холодные, шероховатые. Под ладонями — мелкий гравий вперемешку с плотным бетоном.       — Лежать.       Лёг. Голова между рук, щека к холодному полу, глаза на уровне ботинок Александра.       — Стоять.       Встал — ровно, четыре точки опоры, колени под бёдрами, руки под плечами.       — Лапу.       Протянул правую. Он взял, пожал коротко, как пожимают руку — или то, чем она стала. Отпустил.       — Голос.       — Гав.       — Ещё.       — Гав. Гав.       — Молодец.             Хвост качнулся — один раз, широко. Рефлекс на похвалу отработан глубже, чем любой сознательный контроль.       Он достал из сумки мяч — оранжевый, резиновый, знакомый. Показал — поднял на уровень моих глаз. Я проследил взглядом.       — Апорт.       Бросил к дальней стене — сильно, по дуге. Мяч ударился о бетон метров за двадцать, отскочил влево, покатился к дереву.       Я побежал — быстро, по прямой, потом скорректировал. Ладони жёстко по холодным камням, колени — привыкшие, мозоли давно уже не болят. Гроза уже летел с другой стороны к своему мячу — он достал его из корзины в сумке, видимо, пока я смотрел на Александра.       Мяч лежал у корня берёзы. Я взял в рот — резина, чуть пахнет старой жвачкой — и принёс. Положил у ног Александра аккуратно. Он подтолкнул носком — проверил, мокрый, слюни. Хмыкнул.       — Метить.       Я подошёл к ближайшему дереву — берёза, кора холодная, белая в серую полосу, пахнет слабо. Поднял правую ногу — боком к стволу. Сделал. Опустил. Рефлекс. Тело знало этот порядок.       Гроза прибежал с мячом — бросил небрежно у ног Александра, даже не задержался. Подошёл к тому же дереву. Деловито пометил поверх. Отошёл. Вся поза его говорила: я здесь, это моё, порядок установлен.       — «Покажи писюн», — сказал Александр.       Я лёг на спину. Холодный бетон — сразу в плечи, в лопатки, в затылок. Небо над головой — серо-голубое, ветер шевелил голые ветки берёз. Развёл ноги — шире, ровно. Ветер коснулся промежности — неприятно, холодно. Хвост лёг по боку на бетон, давил немного на крестец в этой позиции.       — Встать.       Встал.       — Апорт.       Снова мяч.       Снова бег.       Мы занимались сорок минут. Апорт, команды, метка, кружение вокруг деревьев. Гроза работал сам по себе в параллельном режиме — у него была своя сессия: Александр бросал ему что-то, Гроза приносил, Александр давал команду. В какой-то момент Гроза решил, что апорт — это командный вид спорта, и принёс мяч сначала мне. Я взял. Посмотрел на Александра.       — Давай, — сказал тот.       Я бросил. Гроза унёсся.       — Хорошо.

***

      К концу прогулки — скамейка у стены.       Александр сел — локти на колени, смотрел в середину двора. Я опустился рядом на землю. Гроза бухнулся между нами, вытянулся, прикрыл глаза. Солнце добралось до нашего угла.       Молчание. Хорошее молчание. Не давящее. Просто — тишина и солнце на плечах.       — Александр, — сказал я.       — М.       — Те клетки. Пустые.       — Да.             — Кирилл первый?       Пауза.       — Да.       — Когда?       — Скоро.       Я смотрел на голые ветки дерева у стены. Апрель ещё не дал листьев.       — Ему будет так же? — я спросил это тихо. — Или по-другому?       — По-другому.       — Но — так же плохо?       Александр не ответил сразу. Долго смотрел на то же дерево.       — Каждому — своё, — сказал он наконец.       — Это не ответ.       — Я знаю.       Гроза открыл один глаз, посмотрел на нас обоих. Закрыл.       — Он знает, что его ждёт? Кирилл?       — Шарик.       — Просто хочу знать.       — Это не твоё дело. Вставай, — Александр поднялся. — Возвращаемся.

***

      Ритм сложился сам. Как складывается всегда, когда одни и те же действия повторяются достаточно дней подряд — тело начинает предугадывать.       Ирина — утром. Еда, вода, короткий осмотр: пощупать лимфоузлы, проверить соски, убедиться что нет признаков воспаления. Молча, быстро, «доброе утро», уходит. Антон — через день, с пробирками и анализами. Каждый раз спрашивал одно и то же: боли, выделения, самочувствие. Каждый раз записывал ответы в планшет. Ни разу не сообщил результатов.       Александр — в десять. Прогулка сорок минут — сорок пять в хороший день, тридцать пять в плохой. Команды, апорт, метка. Иногда что-то новое — диск, канат, другой маршрут по двору. После прогулки — свободное время до обеда.       Свободное время было странным. Не хорошим, не плохим — просто странным. Ничего не требовали. Не было кресла с ремнями, не было Владимира с инструментами, не было Даши с её взглядом. Можно было лечь и лежать. Смотреть в стекло. Играть с Грозой. Смотреть на пустые клетки и думать о том, что скоро они не будут пустыми.       Думать об этом я старался реже.       Вечером — ужин, после ужина Гроза пил молоко из всех восьми. Это занимало минут двадцать — он работал методично, пара за парой, снизу вверх или сверху вниз, без особого порядка. После кормления было легче физически: давление уходило, соски переставали болеть от переполненности. Тело — предавало в том числе и этим: что ему было лучше после. Что процесс, который не должен был быть нормальным, давал облегчение.       Потом ночь.       Внутри этого ритма помещалась вся жизнь.       Свободное время я чаще всего проводил с Грозой — не потому что хотел, не потому что выбирал. Просто в четырёх прозрачных стенах было только две точки тепла. Пустые клетки не грели. Тишина зала не грела. Лампы на потолке давали свет, не тепло.       Мы играли в канат — он тянул с одной стороны, я с другой. Он тянул с одной стороны, я — с другой. Он всегда выигрывал: четыре лапы, центр тяжести у земли. Падал при этом на попу, смотрел на меня с видом победителя.       Еще мы играли в мяч — он бросал носом, я ловил руками, бросал обратно. Он промахивался иногда: мяч улетал под стену, он несся за ним, возвращался, ронял прямо на ладонь — точно, аккуратно, как будто специально подбирал траекторию.       И так проходил мой день

***

      На пятый день прогулка вышла другой.       Александр принёс новый предмет — кожаный фрисби, плоский, тёмно-зелёный, с утяжелением по краю. Тяжелее обычного мяча, летит иначе.       — Апорт, — показал. Бросил.       Диск летел плавно — по дуге, с подъёмом — совсем иначе, чем мяч. Я оценил траекторию неправильно: побежал прямо, диск ушёл левее. Промахнулся. Диск упал у стены.       — Принеси.       Принёс.       — Ещё.       Второй бросок — я взял другой угол. Почти. Диск зацепился о кончики пальцев, не поймал. Упал рядом.       — Принеси.       Третий раз. Я рассчитывал иначе — не прямо под траекторию, а чуть вперёд и правее, в точку приземления. Прыгнул — резкий бросок вперёд, зубы сомкнулись на крае диска. Поймал.       Принёс. Положил у ног Александра. Хвост быстро двигался. — Хорошо, — он чуть улыбнулся и потрепал меня по голове. Редкость. — Ещё.       Мы занимались с диском двадцать минут. К концу — семь из десяти бросков я ловил. Три упускал: на сложной траектории, на встречном ветре от стены.       — Нормально для первого раза, — сказал Александр.       — Гав, — сказал я.       Пауза.       — Без команды.       — Само. — Я смотрел в землю. — Вырвалось.       — Само не бывает.       — Бывает. — я сказал это в землю, тихо. — Теперь бывает.       Он не ответил. Шлёпнул ладонью по бедру — 1 раз, коротко, не сильно.

***

      Шестую ночь я не спал.       Лежал на спине, смотрел в стеклянный потолок. В нём отражался зал — перевёрнутый, мутный. Пустые клетки. Мы с Грозой в единственной обжитой.       Тело было — другим. Не больным. Не повреждённым. Просто что-то изменилось внутри, и я не мог понять — что именно, и где, и с каких пор. Просто лёжа, я вдруг понял, что тело сегодня — не то, что было вчера.       Началось в животе — тупая тянущая боль, не острая, не резкая. Как будто что-то внутри сжималось и отпускало, сжималось и отпускало. Я подумал: съел что-то не то. Или просто — мышцы. Лежал, ждал, когда пройдёт.       Не проходило.       Потом — поясница. Ноющая, тяжёлая боль, растекающаяся вниз по крестцу. Я повернулся на бок — хуже. На живот — немного лучше, но давило. Хвост мешал — каждое положение было неудобным.       — Что за... — я пробормотал в подстилку.       Гроза сопел рядом, спал.       Я встал — тихо, чтобы не разбудить — пошёл к лотку. Проверил себя. Выделения — есть, больше обычного. Цвет другой — не совсем прозрачный, чуть розоватый. Запах — другой, странный, тянущий, я почти не мог его описать.       «Кровь? Откуда? Это что-то не то. Надо сказать Антону. Или Ирине».       Вернулся. Лёг. «Просто лягу. К утру пройдёт».       Не прошло. Поясница снова заныла — протяжно, глубоко.       К рассвету боль в пояснице стала сильнее. Отдавала в живот — спазмами, не постоянно: накатывало на несколько секунд, отпускало. Потом снова. Я знал этот ритм — но не отсюда, не из своего опыта. Где-то слышал. Видел. Девчонки в спортзале иногда морщились вот так — в один день в месяц, говорили «живот крутит», брали болеутоляющее.       «Нет. Не может быть. Это что-то другое».       К середине ночи — жар.       Низкий, разлитый по всему тазу. Не температура — проверил, лоб прохладный, голова ясная. Просто — там, внутри, в животе, в промежности — горело. Тепло пульсировало, как живое.       Я лежал и не понимал.       Не понимал что происходит. Это было хуже боли — незнание собственного тела. Тела, которое менялось без него, делало что-то без его ведома, говорило на языке, которого он не знал.       «Я заболел. Что-то порвалось внутри. Матка. Что-то с маткой».       Гроза проснулся под утро — сам, раньше ламп.       Потянулся. Зевнул. Посмотрел на меня — сонно.       Потом — не сонно.       В один момент.       Уши встали. Ноздри раздулись. Он тянул воздух — долго, глубоко, весь вытянувшись в моём направлении. Что-то менялось в нём прямо на глазах. Поза стала другой. Взгляд — другим. Янтарный глаз потемнел или мне показалось. Голубой сверкнул в полутьме.       — Гроза? — осторожно.       Он встал. Не лениво — резко.       — Место. Гроза, место.       Шаг ко мне.       Я отодвинулся. Спиной почувствовал холодное стекло.       — СТОП. ГРОЗА, СТОП. МЕСТО.       Он не слушал.       Горячее дыхание — в шею. Нос — к основанию хвоста. Длинный жадный вдох, и тот горловой звук — низкий, которого я раньше не слышал.       — НЕТ! — я ударил кулаками по стеклу. Глухо. Почти беззвучно — стекло не звенит, оно просто молчит. — НЕТ! ИРИНА! АЛЕКСАНДР! КТО-НИБУДЬ!       Пустой синий коридор за стеклом.       Раннее утро. Лампы ещё не включили. Пусто.       Гроза лизнул меня между лопатками — медленно, утвердительно. Тепло горячего языка по позвоночнику сверху вниз.       Его лапа — тяжёлая, горячая — легла мне на спину. Сбоку от позвоночника, справа. Придавила.       Молоко потекло из сосков — без прикосновения, просто так. Тело отвечало на него раньше, чем успевал думать.       Я стоял, прижавшись к стеклу, и кричал в пустой коридор.       Никто не пришёл.       Боль в пояснице накатила новым спазмом — длинным, тянущим, глубоким.       Живот свело.       «Что со мной происходит».       Ответа не было.       Только Гроза за спиной — горячий, тяжёлый, совершенно другой чем вчера — и жар внутри, и боль в пояснице, и розоватые выделения которые он чуял лучше, чем я сам понимал.       Тело знало что-то. Тело уже знало.       Голова не знала ещё.       Гроза за спиной дышал часто, горячо. Пятьдесят килограммов тепла и инстинкта, и ни малейшей возможности объяснить ему что-либо.       А коридор за стеклом молчал.       Молчал.