Проект GNS

Глава 14. Часть 2. Продолжение.

***

День 2

      Весь следующий день я думал только об одном — вечер. О том, что снова придёт Александр. Снова поведёт по белому коридору. Снова будет кресло, ремни, Володя с его планшетом и равнодушным голосом.       Я не мог есть. Смотрел на миску с кормом — желудок сжимался в узел. Гроза обеспокоенно толкал меня носом, подталкивал к еде. Я попробовал несколько кусочков. Они застряли комом в горле. Еле проглотил.       Время тянулось мучительно медленно. Каждая минута была часом. Каждый час — вечностью.       Потом вечер действительно наступил.       Дверь открылась. Александр вошёл с поводком. Я сидел в углу вольера, прижавшись спиной к стене. Хвост обвился вокруг бедра — защитная поза, которая ничего не защищала.       — Пойдём, Шарик, — он не смотрел мне в глаза. Просто протянул руку с поводком.       Я встал. Медленно. Подошёл. Позволил пристегнуть карабин к ошейнику. Щелчок прозвучал как приговор. Опять.       Гроза проводил меня до двери. Лизнул по лицу. Тихо скулил. Я прижался лбом к его морде на мгновение.       — Я вернусь, — прошептал я. — Если смогу.       Тот же путь. Тот же коридор. Белые стены. Яркий свет. Запах антисептика. Душ с Дашей — её равнодушные руки, жёсткая мочалка, унизительное омовение каждой складки тела. Я не сопротивлялся. Просто стоял и позволял.       Омовение. Вытирание. Потом кабинет Володи.       Кресло ждало меня. Чёрная кожа обивки блестела под лампами. Я уже знал процедуру. Знал, что будет. Это не делало легче — делало страшнее. Знать и не мочь изменить.       — Становись, — Володя указал на кресло.       Я залез сам. Без принуждения. Без сопротивления. Передние лапы на подставки. Задние на подставки. Грудь на платформу. Холод обжёг соски — они моментально напряглись, начали подтекать.       Даша пристегнула ремни. Запястья. Предплечья. Талия — туго, до боли. Бёдра. Голени. Хвост подняли вертикально, зафиксировали в зажиме. Тянущее ощущение в основании позвоночника.       Жужжание моторов. Подставки разъехались.       Тридцать. Пятьдесят. Семьдесят. Девяносто. Сто. Сто десять. Я закусил губу, готовясь к боли в суставах. Сто двадцать.       Метр двадцать между коленями. Растянут. Открыт. Беззащитен.       Володя подошёл сзади. Звук новых перчаток. Прикосновение. Один палец внутрь — проверка.       — Ткани восстановились полностью, — он комментировал деловито. — Тонус в норме. Эластичность хорошая. Никаких остаточных явлений после вчерашней процедуры. Отлично. Переходим к следующему размеру.       Он отошёл к шкафу. Открыл. Достал что-то. Вернулся.       — Дилататор номер два. Двадцать сантиметров в длину. Три с половиной в диаметре. Чуть больше вчерашнего, — его голос был спокойным, информативным. Как у учителя, объясняющего урок. — Ты знаешь, что делать. Дыши. Выдыхай на три.       Я выдохнул. Больше, чем вчера. Ощутимо больше. Даже не войдя, оно уже давило, растягивало внешнее кольцо мышц.       Володя толкнул.       Дилататор начал входить. Медленно, но ощущения были сильнее, чем вчера. Намного сильнее. Ткани растягивались больше. Шире. Давление на стенки усилилось. Дискомфорт нарастал с каждым сантиметром.       Пять сантиметров. Неприятно.       Десять. Больно.       Пятнадцать. Очень больно.       — Больно... — простонал я сквозь стиснутые зубы. — Давит... слишком давит...       — Терпи. Почти вошёл. Ещё пять сантиметров.       Двадцать сантиметров. Полностью внутри. До основания.       Я застонал громче — распирание было сильным. Очень сильным. Стенки растянуты до предела. Ощущение, что внутри меня что-то слишком большое. Что я не могу это вместить. Что сейчас что-то порвётся.       Тело пыталось привыкнуть, адаптироваться, но размер был на грани возможного.       — Десять минут, — Володя поставил таймер на столике. Электронный писк.       Десять минут были мучением.       Я считал секунды. Сбивался. Начинал заново. Мышцы влагалища спазмировали вокруг дилататора — сжимались, пытались вытолкнуть, расслаблялись, сжимались снова. Волны спазмов. Дискомфорт не проходил — только усиливался с каждой минутой.       Хвост бился в зажиме — дёргался, пытался освободиться. Я не контролировал его. Он жил своей жизнью, отражая боль, которую испытывало тело.       Я хныкал тихо. Жалобно. Не мог сдержаться.       — ...четыреста пятнадцать... четыреста шестнадцать... сбился... блять... триста? Нет, четыреста... — я потерял счёт. Снова начал. — Один... два... три...       Таймер наконец зазвонил. Пронзительно. Резко.       Володя начал медленно вытаскивать дилататор. Каждый сантиметр выхода отзывался новой вспышкой боли. Стенки цеплялись за силикон, не хотели отпускать — они были спазмированы, сжаты до предела.       Наконец головка вышла с влажным хлопком. Мышцы судорожно сжались. Пустота. Но вместе с пустотой — пульсирующая боль. Ноющая. Глубокая.       Володя вытер дилататор салфеткой. Поднёс к свету. Внимательно осмотрел.       — Небольшие розовые разводы, — он показал салфетку Даше. Бледно-розовые полоски на белой ткани. — Микротравмы слизистой. Капиллярное кровотечение. Но не критично. В пределах нормы. Ткани адаптируются.       Он отстегнул ремни — голени, бёдра, талию, предплечья, запястья. Моторы зажужжали. Подставки сдвинулись обратно. Боль в суставах медленно отступила.       Я попытался слезть с кресла. Ноги подкосились. Я рухнул на бок прямо на кресле. Не мог держаться. Руки дрожали. Между ног ныло сильнее, чем вчера. Намного сильнее.       — Вставай, — Володя равнодушно. — Процедура окончена.       Я с трудом спустился на пол. Колени едва держали. Даша пристегнула поводок. Повела обратно.

***

Ночь после второго дня

      Гроза встретил меня, обнюхал долго, лизал промежность — там был запах геля, крови. Он забеспокоился сильнее, чем вчера. Скулил громче. Подталкивал к подстилкам настойчивее.       Я лёг. Он лёг рядом — прижался всем телом, согревая. Положил тяжёлую лапу мне на грудь.       Между ног пульсировала боль. Тупая. Ноющая. Глубокая. Я тихо плакал, уткнувшись в его шерсть.       — Больнее, чем вчера... — шептал я. — Намного больнее... И завтра будет ещё хуже... Я знаю... Я чувствую... Они не остановятся... Будут делать больше... Шире... Глубже...       Гроза лизнул меня по лицу. Солёный вкус слёз на его языке. Он тихо заскулил — сочувствующе, по-собачьи искренне.       Я прижался к нему сильнее. Он не причинял боль. Он был единственным, кто не причинял боль.       — Я боюсь завтрашнего вечера... — признался я шёпотом. — Очень боюсь...       Но утро всё равно наступит. Потом день. Потом вечер. И снова Александр придёт с поводком.       Я заснул, дрожа.

***

День 3

      Этот день я провёл в полной прострации. Не мог ни есть, ни пить. Просто лежал на подстилке, свернувшись калачиком, прижавшись к Грозе. Хвост обвился вокруг собственного бедра. Я дрожал мелкой дрожью, хотя в вольере было тепло.       Гроза не отходил. Лежал рядом, грел, лизал моё лицо, скулил тихо. Он чувствовал. Собаки всегда чувствуют страх.       Вечер пришёл слишком быстро.       Дверь открылась. Александр. Поводок. Я попытался отползти в угол. Инстинктивно. Бессмысленно.       — Шарик, — его голос был мягче обычного. Почти сочувствующим. — Пойдём. Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.       Это не утешало.       Я подошёл. Дрожащими ногами. Позволил пристегнуть поводок. Гроза проводил меня до двери, пытался пойти следом.       — Оставайся, мальчик. Он вернётся. –Александр мягко оттолкнул его.       Вернётся... В каком каком состоянии — вопрос.

***

      Я не могу. Почему это происходит со мной? В душе я плакал, Даша молча мыла меня.              Затем коридор. Кабинет. Кресло.       Я залез сам, но руки тряслись так сильно, что едва мог держаться. Даша пристегнула ремни — туже обычного, заметно туже. Моторы зажужжали. Метр двадцать между коленями.       Володя подошёл сзади. Звук перчаток.       Потом он обошёл кресло, встал так, чтобы я мог его видеть. В руках он держал... это.       Дилататор номер три. Огромный.       Двадцать пять сантиметров в длину. Пять сантиметров в диаметре. Просто цилиндр — гладкий, ровный, медицинский, пугающий своим размером. Толщиной почти с запястье.       Когда я увидел его, что-то внутри меня сломалось.       — НЕТ! — закричал я. Громко. Отчаянно. — НЕ ВЛЕЗЕТ! ЭТО НЕВОЗМОЖНО! ПОРВЁТ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО! Я НЕ МОГУ! НЕ МОГУ!!!       Я попытался вырваться из ремней. Бессмысленно. Дёргался, извивался, тянул руками. Кожа на запястьях покраснела, начала саднить. Ремни не поддавались.       — ПОЖАЛУЙСТА! — я плакал уже. Рыдал. — НЕ ДЕЛАЙТЕ ЭТОГО! ПРОШУ! УМОЛЯЮ! СДЕЛАЙТЕ ЧТО УГОДНО ДРУГОЕ, НО НЕ ЭТО!       — Влезет, — Володя обильно смазал дилататор гелем. Щедрый слой. Капли геля стекали на пол. — Две предыдущие процедуры подготовили ткани. Растянули. Адаптировали. Ты справишься. У тебя нет выбора.       — НЕТ! Я НЕ СПРАВЛЮСЬ! НЕ МОГУ! ПОЖАЛУЙСТА!!!       Он не ответил. Просто обошёл кресло, встал сзади. Я не видел его больше — только чувствовал присутствие.       Что-то огромное, холодное, скользкое приложилось ко входу.       Даже через обильную смазку размер ужасал. Головка была толстой — толще, чем всё, что было раньше. Толще, чем казалось возможным вместить.       Володя толкнул.       Медленно. Настойчиво. Неумолимо.       Головка давила на внешнее кольцо мышц. Растягивала. Растягивала. Ткани сопротивлялись изо всех сил — напрягались до предела, сжимались, пытались не пустить. Защищались.       Боль вспыхнула у входа. Острая. Режущая. Жгучая.       — БОЛЬНО! — закричал я. Во весь голос. — ОЧЕНЬ БОЛЬНО! ПРЕКРАТИ! ПОЖАЛУЙСТА, ПРЕКРАТИ!!!       — Дыши, — Володя не останавливался. — Ровно. Глубоко.       Он продолжал толкать. Миллиметр за миллиметром. Неумолимо. Головка проталкивалась внутрь. Внешнее кольцо мышц растягивалось до невозможной ширины. До разрыва. Я чувствовал, как ткани натягиваются, натягиваются, натягиваются — и потом что-то внутри поддаётся. Рвётся.       Короткий мокрый хлопок. Влажный звук разрыва ткани.       Тепло. Я почувствовал тепло между ног.       — КРОВЬ! — я почувствовал это раньше, чем осознал. — ТАМ КРОВЬ! ПРЕКРАТИ! ПОЖАЛУЙСТА!!!       — Немного, — Володя не останавливался. Продолжал толкать. — Микроразрывы слизистой. В пределах допустимого. Терпи.       Пять сантиметров внутри. Боль стала нестерпимой. Всепоглощающей. Я кричал. Просто кричал — без слов, без мыслей. Животный вой.       Десять сантиметров. Распирание изнутри. Ощущение, что меня разрывают пополам. Давление на стенки — они растягивались за пределы возможного, за пределы того, на что способна человеческая плоть.       Пятнадцать сантиметров. Ещё хлопки внутри — влажные, тихие. Новые микроразрывы. Новые струйки крови. Я чувствовал, как она течёт — тёплая, липкая, стекает по внутренней стороне бёдер.       Двадцать сантиметров. Мочевой пузырь не выдержал. Внезапно. Неконтролируемо. Все мышцы тазового дна спазмировало одновременно — от боли, от перерастяжения, от шока.       Моча хлынула между ног — тёплая струя, сильная, неостановимая. Я обоссался. От боли. Прямо здесь, привязанный к креслу, я обоссался как испуганное животное.       — От боли писаешься? — Володя констатировал факт бесстрастно. Научно. — Интересно. Спазм сфинктера мочевого пузыря на фоне болевого шока. Отмечу в протоколе.       Двадцать пять сантиметров. Дилататор вошёл полностью. До основания. До упора.       Я кричал до потери голоса. До хрипоты. Потом голос сорвался — остался только хрип, сдавленные всхлипы, судорожные попытки вдохнуть.       — Пятнадцать минут, — Володя поставил таймер. Электронный писк прозвучал как издевательство.       Пятнадцать минут были адом. Настоящим адом.       Боль не притуплялась. Не отступала. Не становилась терпимее. Наоборот — нарастала. Ткани кричали от перерастяжения. Разорванные участки слизистой жгли огнём. Кровь текла — я чувствовал, как она смешивается с мочой, стекает по бёдрам, капает на пол под креслом.       Кап. Кап. Кап.       Мерный звук. Капли крови и мочи, падающие на линолеум.       Я не мог считать секунды. Не мог думать. Только лежал, привязанный к креслу, и выл. Тихо. Жалобно. Безнадёжно.       Хвост бился в зажиме — дёргался судорожно, пытался вырваться. Я не контролировал его совсем. Он просто бился, отражая агонию тела.       Таймер зазвонил. Наконец-то. Наконец-то.       Володя начал вытаскивать дилататор. Медленно. Мучительно медленно. Каждый сантиметр выхода отзывался новой волной боли. Стенки цеплялись за силикон. Разорванные ткани скребли по гладкой поверхности. Каждое движение — новый разрыв, новая вспышка боли.       Я потерял ориентацию. Не понимал, сколько ещё. Просто ждал, когда это закончится.       Наконец головка вышла. Влажный хлопок. Громкий. Мышцы судорожно сжались, попытались закрыться — но не смогли полностью. Зияли, растянутые, разорванные.       Дилататор был покрыт кровью. Не розовыми разводами. Не капиллярными следами. Кровью. Ярко-алой. Свежей. Густой.       Володя вытер его салфеткой. Белая ткань моментально стала красной. Он взял ещё одну салфетку. Ещё одну. Три салфетки потребовалось, чтобы вытереть дилататор.       — Значительное кровотечение, — Володя осмотрел дилататор под лампой. — Множественные разрывы слизистой. Глубокие. Но крупные сосуды целы — это важно. Артериального кровотечения нет. Только венозное и капиллярное. В пределах допустимого.       Он подошёл сзади. Раздвинул ягодицы. Долгая пауза.       — Даша, посмотри.       Она подошла. Наклонилась. Я не видел её лица — но услышал тихий присвист.       — Сильно порвало, — констатировала она.       — Да. Но не критично. Поверхностные разрывы, в основном. Один глубокий — около трёх миллиметров. Заживёт.       Дверь открылась. Вошли медсёстры — Ирина и Елена. Обе с тряпками, тазом, резиновыми перчатками.       Елена посмотрела на меня. На лужу под креслом — кровь и моча, смешанные вместе. На мои дрожащие ноги. Усмехнулась.       — Опять обоссался, Зассыха? — она говорила с издёвкой, но в голосе слышалось что-то ещё. Любопытство? Удовлетворение? — От боли на этот раз? Или от страха? А, неважно. И то, и то подходит тебе.       Я не ответил. Не мог. Просто висел в ремнях, дрожа всем телом. Слёзы текли сами — я даже не чувствовал, как плачу.       Ирина молча начала вытирать пол. Тряпка впитывала кровь и мочу — розовая жидкость. Она выжимала её в таз. Вытирала тщательно, методично, не глядя на меня. На её лице было что-то похожее на сочувствие. Или усталость.       Елена взяла другую тряпку, смоченную в тёплой воде с антисептиком. Подошла сзади.       — Раздвинь ему ноги шире, — приказала она Володе. — Нужно промыть. А то инфекция попадёт в разрывы.       Володя нажал кнопку на пульте. Моторы зажужжали. Подставки разъехались ещё на десять сантиметров. Сто тридцать между коленями.       Боль взорвалась в тазобедренных суставах. Связки, и так растянутые до предела, натянулись ещё сильнее. Я закричал — хрипло, сорванным голосом.       — Потерпи ещё немного, — Елена начала вытирать мои бёдра. Грубо. Без нежности. Тёрла кожу, покрасневшую от мочи и крови. Антисептик щипал. Жёг. — Надо промыть. Инфекция — это плохо. Хотя, может, для тебя было бы и лучше. Сепсис — и всё, конец мучениям.       — Елена, — Володя строго.       — Да шучу я, шучу, — она продолжала вытирать. Промежность. Половые губы. Вход. Тряпка впитывала кровь — становилась розовой, потом красной. Она полоскала её в тазу, вода окрашивалась. — Хотя он небось сам об этом думает. Правда, Зассыха? Думаешь, как бы сдохнуть?       Я думал. Боже, как я думал об этом. Но тело не слушалось. Тело хотело жить. Дышало. Сердце билось. Мышцы напрягались и расслаблялись. Я был заложником собственного тела.       Елена закончила. Бросила окровавленную тряпку в таз. Ирина собрала всё, обе вышли молча.       Володя начал отстёгивать ремни.       Голени. Бёдра — моторы зажужжали, подставки сдвинулись обратно до тридцати сантиметров. Боль в суставах медленно, очень медленно отступила.       Талия. Предплечья. Запястья — кожа под ремнями была не просто красной. Она была натёрта до ссадин. Я так сильно тянул руками, пытаясь вырваться, что содрал кожу.       Хвост освободили. Он безжизненно упал вниз.       — Слезай, — Володя отошёл к столику.       Я попытался.       Не смог.       Ноги не держали совсем. Руки дрожали. Я соскользнул с кресла и рухнул на пол. Жёстко. На бок. Боль между ног вспыхнула с новой силой — я вскрикнул, свернулся калачиком прямо на полу.       — Александр! — Володя открыл дверь.       Он вошёл. Увидел меня на полу. Кровь под креслом — большая лужа, розовато-красная. Моё лицо — мокрое от слёз, бледное, с красными глазами.       Лицо Александра дрогнуло. Что-то промелькнуло в глазах — сочувствие? Сожаление? Вина?       Но он ничего не сказал.       Просто молча поднял меня на руки. Бережно. Осторожно. Как ребёнка. Унёс обратно в вольер.

***

Ночь после третьего дня

      Гроза встретил меня у самого входа. Ещё до того, как Александр опустил меня на пол.       Запах крови был сильным. Очень сильным. Гроза моментально забеспокоился. Заскулил громко, тревожно. Начал обнюхивать меня, ещё когда я был в руках Александра.       Александр осторожно опустил меня на подстилку. Я не мог стоять. Просто лежал на боку, свернувшись, дрожа.       Гроза немедленно начал меня обнюхивать. Долго. Тщательно. Методично. Морду — всё ещё мокрую от слёз. Шею. Грудь — там соски подтекали молоком, оставляя мокрые пятна на шерсти Грозы. Живот.       Потом промежность.       Он обнюхивал долго. Очень долго. Тревожно скулил — высоко, тонко, по-собачьи испуганно. Запах крови пугал его. Он не понимал, что случилось, но понимал — мне больно. Очень больно.       Он начал лизать. Осторожно. Очень осторожно. Тёплый язык касался бёдер, убирая остатки крови, которые не смыли медсёстры. Потом ниже. Он лизал промежность — медленно, аккуратно, инстинктивно пытаясь залечить раны.       Каждое прикосновение языка отзывалось вспышкой боли. Я тихо скулил — но не останавливал его. Он пытался помочь. Единственный, кто пытался помочь.       Потом он подтолкнул меня носом — мягко, осторожно. Направляя. К центру подстилки. Подальше от двери. В самый безопасный угол.       Я пополз туда. Медленно. С трудом. Каждое движение отдавалось болью между ног. Гроза шёл рядом, поддерживал, подталкивал.       Я добрался до подстилки. Рухнул на неё. Гроза немедленно лёг рядом — прижался всем своим большим тёплым телом. Окружил меня собой. Защитил.       Положил массивную голову мне на бок. Тяжёлую. Тёплую. Я уткнулся лицом в его шерсть. Мягкая. Пахнущая псиной. Родная.       Между ног пульсировала боль. Сильная. Глубокая. Жгучая. Я тихо плакал, не в силах сдержаться.       — Три дня... — прошептал я в его шерсть. Голос хриплый, сорванный от криков. — Три дня они растягивали меня... Каждый раз всё больше... Всё больнее... Сегодня была кровь... Много крови... Я обоссался от боли... Прямо там, на кресле... От боли...       Слёзы текли сами. Горячие. Бесконечные. Намочили шерсть на груди Грозы.       — Зачем? — я задал вопрос в пустоту. — Зачем они это делают? Зачем нужно растягивать меня? Для чего? Что они готовят?       Ответа не было. Только тихое дыхание Грозы. Только стук его сердца, который я чувствовал сквозь шерсть.       Хвост обвился вокруг задней лапы Грозы. Сам. Инстинктивно. Ища утешения.       Гроза положил свою тяжёлую лапу мне на грудь. Накрывая. Защищая. Лизнул меня по лицу — один раз, медленно, от подбородка до лба. Солёный вкус слёз.       — Я так устал... — призналсяя. — Устал бороться... Каждый день — боль... Каждый вечер — новое унижение... Новая пытка... И конца не видно...       Я закрыл глаза. Усталость накрыла тяжёлым одеялом. Сознание плыло. Тело отключалось — защитная реакция на боль и стресс.       Я заснул, прижавшись к Грозе. К единственному существу, которое не причиняло боль. К единственному, кто хоть как-то заботился.       А завтра... завтра будет новый день. Новая боль.