Проект GNS

Глава 13. Социализация с Грозой.

      Даша привела меня в большую светлую комнату, которую я раньше не видел.       Мягкие синие маты покрывали пол — толстые, упругие, пахнущие резиной и антисептиком. В углу у стены лежала куча игрушек: резиновые мячи разных размеров, плетёные канаты с узлами на концах, искусственные кости из жёсткой резины, пищащие игрушки в форме уток и белок.       Но сильнее всего я чувствовал запах.       Собачий. Мускусный, густой, тёплый. Он забивал ноздри, оседал на языке. Запах шерсти, слюны, территории, которая явно принадлежала кому-то большому и доминирующему. Мой живот скрутило от страха. Хвост инстинктивно прижался к ногам, кончик задрожал.       — Подожди здесь, — Даша оставила меня посреди комнаты на четвереньках, отстегнула поводок. — Не двигайся. Я сейчас вернусь.       Её каблуки цокнули по полу коридора, потом дверь закрылась с тихим щелчком.       Я остался один.       Сердце колотилось так сильно, что я слышал пульс в ушах. Дыхание участилось — короткие, поверхностные вдохи. Руки и колени дрожали, мышцы ног напряглись до судороги, готовые к бегству. Но бежать было некуда. Хвост дрожал между ног, выдавая панику, которую я пытался подавить.       Памперс стал тёплым и тяжёлым. Я даже не заметил, как обмочился. Просто почувствовал влажность, разливающуюся между ног, и стыд, горячий и унизительный, затопивший грудь. Опять. Я опять обоссался от страха, как ребёнок.       *Боже, что со мной не так?*       Время тянулось. Секунды казались минутами. Я сидел на мате, слушая тишину, прерываемую только моим дыханием и далёким гулом вентиляции. Пот выступил на лбу, потёк по вискам. Ладони вспотели, оставляя влажные следы на синей резине.       Потом я услышал шаги. Не Дашины лёгкие каблуки. Что-то тяжёлое, мерное. И вместе с шагами — цокот когтей по бетонному полу коридора.       Дверь открылась.       Вошёл Гроза.              Огромный сибирский хаски. Высота в холке около семидесяти сантиметров, длина тела больше метра. Густая серо-белая шерсть — на спине тёмная, почти чёрная, на груди и животе белоснежная, на морде серая маска с белыми бровями. Мощная широкая грудь, сильные лапы с крупными подушечками, пушистый хвост серпом над спиной.       Но больше всего поразили глаза.       Гетерохромия. Левый глаз ярко-голубой, как лёд. Правый янтарный, почти оранжевый, как тлеющий уголь. Они смотрели прямо на меня — не по-собачьи дружелюбно, а оценивающе, почти по-человечески умно.       Я замер. Перестал дышать. Каждый мускул напрягся до предела. Хвост так сильно поджался между ног, что кончик уткнулся мне в живот.       За Грозой шёл Александр, держа в руке поводок. Он отстегнул карабин от ошейника пса, хлопнул его по боку.       — Спокойно, Шарик, — Александр отстегнул поводок. — Гроза — добрый пёс. Дай ему тебя обнюхать.       Собака медленно подошла ко мне. Я замер, не смея дышать. Хвост инстинктивно поджался.       Холодный чёрный нос приблизился к моему лицу.       Вдох.       Я почувствовал его дыхание — горячее, влажное, пахнущее мясом и чем-то диким. Нос коснулся моего лба, провёл по коже, как холодная влажная губка. Обнюхал волосы. Спустился к щеке, к уху, к шее.       Глубокий вдох прямо за ухом. Я вздрогнул. По спине пробежали мурашки.       Гроза двинулся дальше. Обошёл меня справа, обнюхивая плечо, бок, поясницу. Его холодный нос тыкался в меня методично, профессионально, изучая каждый дюйм. Я чувствовал каждое прикосновение — лёгкое давление, влажный след, оставляемый носом на коже.       Потом он остановился позади меня.       Я услышал глубокий вдох. Почувствовал, как горячее дыхание коснулось моих ягодиц. Хвоста.       — Не двигайся, — голос Александра был спокойным. — Он изучает твой запах. Определяет, кто ты.       Нос Грозы прижался к основанию моего хвоста — там, где титановый стержень входил в крестец. Собака принюхалась, изучая запах шрама, металла, моего пота, страха.       Потом опустился ниже.       Холодный влажный нос протиснулся между моих бёдер, прижался к промежности — прямо к памперсу, пропитанному мочой.       Я инстинктивно попытался сжать ноги, но Александр шагнул вперёд, положил тяжёлую руку мне на затылок.       — Не сопротивляйся. Раздвинь ноги. Дай ему понюхать.       Дрожа, я развёл колени шире. Памперс натянулся, обрисовывая форму моих гениталий. Гроза принюхался глубже, его нос давил на ткань, на вагину под ней.       Гроза лизнул снова. Ещё раз. Методично, исследуя.       — Он чувствует твой запах, — Александр комментировал. — Феромоны. Гормоны. Определяет пол. Возраст. Фертильность. Собаки делают это инстинктивно.       Ещё один долгий влажный мазок языком. На этот раз я не удержал стон — тихий, жалкий звук вырвался из горла помимо воли. Это было унизительно. Отвратительно. Собака обнюхивает и облизывает меня, как суку. А я стою на четвереньках и позволяю.       *Что я такое? Кто я?*       Наконец Гроза отступил. Обошёл меня слева, вернулся обратно к морде. Встал прямо передо мной, так близко, что я чувствовал жар его тела.       Его разноцветные глаза смотрели прямо в мои. Ледяной голубой и горячий янтарный. Оценивающе. Спокойно. Доминирующе.       Я не мог отвести взгляд. Застыл, гипнотизированный этими глазами. В них было что-то почти человеческое — разум, понимание, принятие решения.       Потом Гроза сел. Завилял хвостом. Высунул язык, тяжело дыша.       Напряжение в комнате спало.       — Отлично, — Александр выдохнул с явным облегчением. — Он принял тебя. Не увидел угрозы. Признал сукой. Это очень хорошо, Шарик. Очень хорошо.       Я не ответил. Просто сидел на четвереньках, дрожа, чувствуя, как по лицу текут слёзы. Облегчение смешалось с унижением, страх — с чем-то ещё. Чем-то, что я боялся назвать.       Признание.       Гроза принял меня. Как суку. Как самку. Как низшую в иерархии.       И моё тело отреагировало на это. Хвост дрогнул. Не поджался больше. Просто дрогнул, выражая... что? Покорность? Согласие?       *Нет. Нет, это неправильно. Я не...*       Но мысль не закончилась. Потому что Гроза встал и подошёл снова. На этот раз не обнюхивать. Просто подошёл и лизнул меня по лицу.       Один широкий мокрый мазок от подбородка до лба. Язык был горячим, шершавым, слюна осталась на коже. Я замер, не смея пошевелиться.       Потом Гроза лизнул снова. И снова. Методично облизывая мою морду — щёки, нос, лоб, уши. Большие мокрые движения, оставляющие дорожки слюны. Умывал меня. Метил. Принимал.       Я не сопротивлялся. Просто сидел, закрыв глаза, и позволял большой собаке лизать моё лицо, как щенка.       Где-то глубоко внутри что-то надломилось. Не сломалось окончательно — просто треснуло. Ещё одна грань Максима откололась и рассыпалась в пыль.       — Хорошо, — Александр кивнул. — Он тебе доверяет. Теперь ты должен ответить. Лизни его, Шарик. По морде. Как он лизнул тебя.       Я открыл глаза. Гроза сидел передо мной, спокойный, ожидающий. Язык свисал из пасти, капала слюна.       — Я... я не могу...       — Можешь, — голос Даши. Я не заметил, когда она вошла. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, наблюдая. — Это не просьба, Шарик. Это приказ. Ответь Грозе. Сейчас же.       — Но это... это собака... я не буду лизать...       Шлепок.       Резкий, болезненный удар ладонью по ягодице. Я вскрикнул, дёрнулся вперёд. Кожа мгновенно вспыхнула жжением.       — Будешь. Немедленно. Или я буду бить, пока не послушаешься.       Я посмотрел на Грозу. Собака сидела спокойно, слегка наклонив голову набок, словно ждала. В его глазах не было агрессии. Только любопытство.       Медленно, каждое движение давалось с чудовищным усилием, я наклонился вперёд. Приблизил лицо к морде Грозы. Закрыл глаза. Высунул язык.       Лизнул.       Холодный влажный нос. Гладкая кожа. Солёный вкус. Запах собаки, который теперь был не только в носу, но и во рту.       Я отстранился, сплюнул, пытаясь избавиться от вкуса. Внутри поднималась тошнота, желудок сжался в болезненный комок.       — Ещё раз, — Даша, холодно. — По морде. Правильно.       Я снова наклонился. На этот раз лизнул по шерсти на щеке Грозы. Мех был густым, жёстким, прилип к языку. Вкус псины, слюны, чего-то дикого и животного.       Гроза гавкнул — коротко, довольно. Завилял хвостом.       И я почувствовал, как мой хвост тоже шевельнулся.       Не вилял. Просто дрогнул. Один короткий рефлекторный толчок вправо. Непроизвольный, неконтролируемый.       *Нет.*       — Видишь? — Даша подошла, присела рядом со мной. Положила руку на мою голову, погладила волосы, почти нежно. — Твоё тело отвечает. Гроза доволен — и твой хвост реагирует. Это инстинкт, встроенный глубже, чем разум. Глубже, чем твоё "я". Ты учишься языку собак, Шарик. Языку тела. Скоро это будет естественно, как дыхание. Ты даже не будешь замечать, как хвост выражает твои эмоции быстрее, чем ты успеешь их осознать.       Её пальцы скользнули с головы на затылок, сжали, потянули, заставляя смотреть на неё.       — Ты принадлежишь к его стае теперь. Низшая. Омега. Подчинённая. А он — альфа. Твой защитник. Твой хозяин. Твой будущий муж. Прими это, и будет легче. Сопротивляйся — и будет только больнее.        Она отпустила, выпрямилась.       — Теперь поиграйте.       Потом язык.       Горячий, широкий, шершавый. Он вылез из пасти и медленно провёл по памперсу — от задней части к передней, прямо по промежности. Даже через ткань я чувствовал тепло, влажность, текстуру.       Я задохнулся. Сжал зубы так сильно, что челюсти заболели. Руки вцепились в мат, ногти впились в резину. Хвост бешено задёргался, пытаясь опуститься ещё ниже, прикрыть, защитить.       

***

Игра

      — Теперь поиграйте, — Александр достал из коробки большой резиновый мяч, ярко-оранжевый, размером с футбольный. Показал его Грозе, повертел перед мордой.       Пёс мгновенно напрягся. Уши встали торчком. Глаза сфокусировались на мяче с лазерной точностью. Хвост поднялся высоко, задрожал от возбуждения. Всё тело собралось в пружину, готовую разжаться.       — Принеси! — Александр размахнулся и швырнул мяч в дальний угол комнаты.       Гроза сорвался с места, пронёсся через комнату, схватил мяч зубами и вернулся, положив у ног Александра. Сел, виляя хвостом, ожидая следующей команды.       — Хороший мальчик, — Александр погладил Грозу по голове, почесал за ухом. Пёс довольно заскулил, прижался к его ноге.       Потом Александр поднял мяч и повернулся ко мне.       — Твоя очередь, Шарик. Беги. Принеси мяч. Соревнуйся с Грозой. Сердце провалилось в живот.       — Я... я не буду бегать за мячом как...       — Как собака? — Даша усмехнулась. — Но ты и есть собака, Шарик. Посмотри на себя. На четвереньках. С хвостом. Восемь сосков. Вагина. Ошейник на шее. Ты давно уже не человек. Так что беги за мячом. Играй. Или...       Её рука поднялась, готовясь к удару.       Я сжался, инстинктивно поджав хвост.       — Или я буду бить. Долго. Пока не побежишь.       Александр размахнулся, бросил мяч в дальний угол.       Гроза рванул.       А я... я не двигался. Просто сидел на четвереньках, смотря, как большой пёс несётся за игрушкой. Внутри клокотало отчаяние, гнев, отвращение к себе.       *Я не буду. Я не...*       Удар.       Резкий, сильный шлепок ладонью по ягодице. Потом ещё один. Ещё. Ещё. Серия быстрых болезненных ударов, каждый оставлял жгучий след. Кожа вспыхнула огнём.       — БЕГИ! — Даша кричала, продолжая бить. — НЕМЕДЛЕННО!       Гроза уже схватил мяч. Развернулся. Бежал обратно.       Что-то сломалось. Я побежал.       Не осознанно. Просто тело среагировало на боль, на приказ, на страх перед новыми ударами. Руки и ноги сорвались с места, заработали в быстром ритме, толкая меня вперёд. Хвост поднялся, помогая балансу.       Я гнался за Грозой.       Гроза уже почти добежал до Александра, но я не останавливался. Мышцы заработали автоматически, в ритме, который тело выучило за недели жизни на четвереньках. Быстро, эффективно. Как животное.       Гроза положил мяч к ногам Александра. Я подбежал следом, тяжело дыша, вспотевший.       — Хорошо, — Даша, — Видишь? Можешь, когда захочешь. Теперь ещё раз. Но теперь сражайтесь за мяч. Кто быстрее.       Александр показал мяч нам обоим. Гроза напрягся, вгляделся. Я... я тоже.       Не хотел. Но когда мяч появился в поле зрения, что-то внутри щёлкнуло. Фокус сузился. Дыхание участилось. Мышцы напряглись.       *Мяч. Хочу мяч.*       *Нет, я не хочу мяч, это же просто резиновая игрушка, я не...*       Бросок.       Мы сорвались одновременно — я и Гроза. Неслись к углу, где мяч катился, замедляясь. Пёс был быстрее, длиннее, мощнее. Но я был легче, мог менять направление резче.       Гроза схватил мяч первым, зубами. Развернулся.       Я прыгнул.       Не подумал. Просто прыгнул, врезался в него всем телом. Мы покатились по мату — клубок из рук, лап, хвостов. Я цеплялся за мяч руками, пытаясь вырвать. Гроза тянул зубами, рычал — не агрессивно, игриво.       Он был сильнее. Вырвал мяч, выкатился из клубка, побежал.       Я погнался.       *Мяч. Мой мяч. Хочу.*       Гнал его через всю комнату. Гроза увёртывался, менял направление, играл со мной. Дразнил. Я хватал воздух, не дотягивался. Злился. Азарт затоплял разум, вымывая мысли. Оставалась только цель: догнать, отобрать, завладеть.       Наконец я загнал его в угол. Прыгнул снова, схватил мяч руками, дёрнул. Гроза не отпускал, тянул обратно. Мы боролись, рычали — я и он, — катались по мату.       Где-то далеко, на краю сознания, тихий голос кричал: "Что ты делаешь?! Ты играешь с собакой! Борешься за игрушку как животное!"       Но я не слушал этот голос. Потому что в этот момент не было Максима. Был только Шарик. Существо, живущее здесь и сейчас, в моменте, без мыслей о прошлом или будущем. Существо, которое хочет мяч.       Гроза выдернул игрушку из моих рук, убежал.       Я рассмеялся.       Звук вырвался сам, неожиданно. Короткий, лающий смех. Впервые за три месяца. Впервые с того момента, как очнулся в клетке.       Гроза услышал, обернулся, завилял хвостом. Тоже радовался.       И я почувствовал, как мой хвост вильнул в ответ.       Не слабое дрожание, как раньше. Полноценное виляние. Влево-вправо, широкое, энергичное. Выражение радости, возбуждения, желания играть.       Я замер, осознав, что произошло.       *Нет... нет, я контролирую хвост, я не...*       Но хвост вилял. Сам по себе. Автоматически. Потому что тело радовалось. Игре. Движению. Грозе.       Тело было честнее разума.       — Отлично, — Александр хлопнул в ладоши. — Видите? Они играют. Взаимодействуют. Признали друг друга. Это большой прогресс.       Игра продолжилась. Мяч, потом канат — длинный плетёный, с узлами на концах. Мы тянули его с двух сторон, рычали, боролись. Гроза всегда выигрывал, но я не сдавался. Снова и снова хватал, тянул, боролся.       Пот заливал глаза. Дыхание сбилось, горело в лёгких. Мышцы ныли от усталости. Но я не останавливался. Потому что не хотел останавливаться. Это было... весело?       Нет, не весело. Ужасно. Унизительно. Я играю с собакой, как равный. Борюсь за игрушки на четвереньках. Рычу. Виляю хвостом.       Но тело... тело было счастливо. Впервые за долгое время оно не чувствовало боли. Не было порки, уколов, операций, унижений. Была просто игра. Движение. Азарт.       И это пугало больше, чем боль.       Наконец мы остановились, обессиленные. Гроза растянулся на боку, положив морду на передние лапы, тяжело дыша, высунув язык. Я рухнул рядом, уткнувшись лбом в мат, грудь вздымалась, сердце колотилось.       Минуту мы просто лежали. Дышали. Остывали.       Потом Гроза пододвинулся ближе. Его теплое тело прижалось к моему боку. Большая голова легла мне на плечо. Он лизнул меня за ухом — один долгий влажный мазок.       Я не отстранился. Просто лежал. Чувствовал тепло его тела, мягкость шерсти, вес головы на плече. Запах собаки окутывал, густой, животный.       И где-то внутри, вопреки всему, вопреки ужасу и отвращению... я почувствовал что-то ещё.       Принятие.       Гроза принял меня. В свою стаю. Как низшую, да. Как подчинённую. Но принял. И тело отзывалось на это. Расслаблялось. Хвост вытянулся на полу, перестал напрягаться.       *Что со мной происходит?*       Даша подошла, встала над нами. Присела на корточки между мной и псом. Погладила сначала Грозу по голове, потом меня.       — Хорошо, — её голос был мягким, почти ласковым. — Отлично, оба. Гроза принял тебя, Шарик. Вы играли вместе. Как стая. Это именно то, что нам нужно.       Она взяла мою руку, подняла, положила на спину Грозы.       — Гладь его.       Я замер. Рука лежала на тёплой шерсти. Под ладонью я чувствовал дыхание пса — как грудная клетка поднимается и опускается. Сердцебиение — мерное, спокойное. Мышцы под кожей, живые, мощные.       — Гладь, — Даша повторила. Направила мою руку, провела по спине Грозы, от холки до крупа.       Шерсть была мягкой, густой, шелковистой на ощупь. Тёплой от тела пса. Я медленно погладил снова. По спине. По бокам. По шее.       Гроза закрыл глаза. Довольно вздохнул, прижался ближе к моей руке.       — Видишь? — Даша, — Собаки любят ласку. Прикосновение. Это устанавливает связь. Доверие. Привязанность. Продолжай.       Я гладил. Минуту. Две. Перестал думать. Просто чувствовал шерсть под ладонью, тепло, живое дыхание.       — Теперь... — Даша взяла мою голову двумя руками, медленно наклонила вниз, к Грозе. — Положи голову ему на лапы.       — Зачем?       — Это поза подчинения. Признание, что он — вожак, а ты — низшая в иерархии. Он должен это видеть. Чувствовать.       — Я не низшая...       Её пальцы сжались на моей голове, больно. Заставили опуститься ниже.       — Ты — сука. Он — кобель. Альфа. В стае он главный. Ты подчиняешься. Вот так, Шарик. Прими это.       Она надавила. Моя голова опустилась на тёплые лапы Грозы. Щека легла на мягкую шерсть. Я почувствовал запах собаки — сильный, густой, обволакивающий. Теплоту лап. Пульс крови в них.       Гроза повернул голову. Его морда оказалась прямо над моей макушкой. Горячее дыхание растрепало волосы.       Потом он лизнул меня. По волосам, по лбу, по виску. Широкий мокрый мазок. Не агрессивно. Нежно. Успокаивающе. Так вожак облизывает члена стаи. Так доминант принимает покорность.       Что-то внутри щёлкнуло. Мышцы, которые всё это время были напряжены, судорожно сжаты, расслабились. Тело обмякло, растеклось по мату. Хвост вытянулся, расслабленно лёг на пол.       Я лежал, положив голову на лапы огромной собаки, и чувствовал... безопасность.       Это было неправильно. Извращённо. Ужасно.       Но тело не лгало. Рядом с Грозой, под его защитой, в его стае — здесь было безопасно. Здесь не били. Не кололи. Не резали. Просто принимали. Играли. Ласкали.       Слёзы потекли по щекам, впитались в шерсть Грозы.       Я плакал. Беззвучно. От облегчения и ужаса одновременно. От осознания, что моё тело предало меня. Что инстинкты, вживлённые операциями и дрессировкой, глубже, чем личность. Что Шарик сильнее, чем Максим.       Даша погладила меня по спине, по хвосту.       — Хорошая девочка, — прошептала она. — Хороший Шарик.       И хвост, вопреки воле, медленно вильнул.

***

Доминирование

      Игра продолжилась. Александр бросал мяч, канат, резиновую кость. Мы с Грозой бегали, боролись, играли.       Но постепенно я начал кое-что замечать.       Когда я хватал игрушку — Гроза отбирал. Всегда. Не агрессивно, но настойчиво. Он был сильнее, больше, опытнее. Выигрывал каждую схватку.       Когда я пытался убежать с мячом — он догонял. Легко. Валил меня на спину одним ударом лапы.       И каждый раз, когда я оказывался на спине, он стоял надо мной.       Тяжёлый. Мощный. Доминирующий. Его передние лапы упирались в мат по обе стороны от моей головы, клетка его тела нависала над моей, широкая грудь закрывала обзор. Морда была прямо над моим лицом, разноцветные глаза смотрели вниз, горячее дыхание обжигало кожу.       Я замирал. Каждый раз. Не мог пошевелиться, как парализованный. Хвост поджимался, кончик упирался в живот. Подбородок инстинктивно задирался вверх, открывая шею — поза полной покорности.       И Гроза лизал.       Широкие медленные движения языка. От подбородка до лба. По щекам. По шее, прямо по яремной вене, где пульс бешено колотился. Метил меня. Показывал, кто альфа.       После третьего такого опрокидывания я перестал сопротивляться. Когда Гроза валил меня на спину, я просто ложился. Открывал шею. Замирал. Ждал.       Тело выучило урок: сопротивление бесполезно. Доминант сильнее. Подчиняйся.       — Видишь? — Даша комментировала, наблюдая со стороны. — Гроза устанавливает иерархию. Он — альфа. Ты — омега. Самая низшая в стае. Это естественный порядок. Твоё тело уже понимает, даже если разум всё ещё сопротивляется. Скоро разум сдастся тоже.       После очередного опрокидывания Гроза не слез сразу. Он лёг на меня. Всем весом. Пятьдесят килограммов живой мышечной массы придавили меня к мату. Дыхание перехватило.       — Слезь... — попытался я, толкая лапу. — Слишком тяжело...       Гроза не двигался. Устроился удобнее, положив большую голову мне на грудь, прямо между верхних сосков. Закрыл глаза. Расслабился.       Я не мог пошевелиться. Руки придавлены его лапами. Ноги — его задними ногами. Грудь — его весом. Только голова свободна, могла поворачиваться.       — Пожалуйста... — голос сорвался. — Даша, скажи ему слезть...       — Нет, — она подошла ближе, присела рядом. — Это важный момент. Гроза показывает доминацию. Утверждает контроль. Ты должна принять это, Шарик. Лежи спокойно. Не сопротивляйся.       Минута прошла. Две. Вес Грозы давил на грудь, каждый вдох давался с усилием. Ребра болели. Но постепенно тело адаптировалось. Дыхание выровнялось — неглубокое, но достаточное.       И тогда я почувствовал что-то ещё.       Тепло. Тело Грозы было горячим, как печь. Это тепло просачивалось сквозь шерсть, согревало мою грудь, живот, ноги. После холодных камер и стерильных комнат это было... приятно?       Сердцебиение. Я чувствовал, как бьётся сердце Грозы — мерное, спокойное, мощное. Бум-бум. Бум-бум. Ритмичное, успокаивающее. Моё сердце постепенно синхронизировалось с его ритмом.       Запах. Густой собачий запах окутывал со всех сторон. Шерсть, слюна, пот, что-то дикое и животное. Мозг говорил: отвратительно. Но тело... тело начинало привыкать. Признавать своим.       Гроза открыл глаза. Поднял голову, посмотрел на меня. Потом его язык вылез, медленно лизнул мой верхний левый сосок.       Я вздрогнул всем телом. Сосок был чувствительным, набухшим от молока. Прикосновение горячего шершавого языка отозвалось острым покалыванием, смесью боли и чего-то ещё. Электрический импульс пробежал от соска к животу, заставил мышцы сжаться.       — Что он делает?! — попытался я оттолкнуть его морду, но руки были придавлены.       — Пробует молоко, — Даша объяснила спокойно. — Собаки делают это, когда признают кормящую суку. Это инстинкт. Гроза чувствует запах молока. Видит соски. Его инстинкты говорят: вот источник пищи. Попробуй.       Гроза лизнул снова. Методично облизывал сосок — круговыми движениями, задевая кончик языком. Из соска выступила капля молока — прозрачная, чуть желтоватая.       Пёс слизал её. Замер, обрабатывая вкус. Потом завилял хвостом.       — Нравится ему, — Александр усмехнулся. — Молоко сладкое. Жирное. Питательное. Идеально для щенков. Или для взрослого пса.       Гроза перешёл ко второму верхнему соску. Облизал. Слизал выступившую каплю. Потом опустился ниже, к второй паре на животе.       — Нет, — я дёрнулся, пытаясь скинуть его. — Прекратите! Это неправильно! Я не должен...       Даша и Александр подошли, схватили мои руки, прижали к полу окончательно.       — Не сопротивляйся, — Даша, жёстко. — Это произойдёт. Сейчас или через час. Легче или больнее — зависит от тебя. Расслабься. Позволь ему.       Гроза нашёл второй левый сосок. Лизнул несколько раз, потом открыл пасть и накрыл ею весь сосок.       И начал сосать.       Горячая влажная пасть. Язык, массирующий кончик соска. Губы, ритмично сжимающиеся и разжимающиеся, создавая вакуум. Молоко потекло — не каплями, а струйкой. Я чувствовал, как жидкость вытягивается из груди.       — НЕТ! — закричал я. — НЕТ, ПРЕКРАТИТЕ! Я НЕ ХОЧУ ЕГО КОРМИТЬ!       Но никто не слушал. Гроза продолжал сосать, глотая молоко, его хвост мерно покачивался. Даша и Александр держали меня крепко.       Ощущение было интенсивным. Болезненно-приятным. Сосок был переполнен молоком — тяжёлый, распирающий, ноющий. И когда Гроза высасывал жидкость, боль уходила, сменяясь облегчением. Тянущим, странным, почти... приятным?       Нет, не приятным. Ужасным. Собака сосёт мою грудь. Пьёт моё молоко. Как... как щенок от матери.       Гроза отпустил сосок, облизал губы. Перешёл ко второму. Накрыл пастью, начал сосать.       Процесс повторился. Вакуум, массаж языком, вытягивание молока. Облегчение, смешанное с унижением. Тепло в животе.       Пёс методично обошёл все восемь сосков. Верхние, средние, нижние, паховые. Высасывал молоко из каждого. Процесс занял минут десять.       Когда он закончил, моя грудь была почти пустой. Соски красные, влажные, гиперчувствительные. Малейшее прикосновение воздуха отзывалось покалыванием.       Я лежал, обессиленный. Слёзы текли по вискам, впитывались в мат. Дышал тяжело, прерывисто, каждый вдох сопровождался всхлипом.       Гроза слез с меня. Лёг рядом, вплотную, положив тяжёлую лапу мне на живот. Лизнул по лицу — один долгий мазок, смазывая слёзы. Потом положил голову мне на плечо и закрыл глаза.       Даша и Александр отпустили мои руки, выпрямились.       — Видишь? — Даша, мягко. — Гроза привязывается к тебе. А это значит будет защищать. Когда ты родишь щенков, он не будет агрессивен. Не попытается убить потомство. Будет охранять тебя и детёнышей. Вы — его стая. Его семья.       — Я не хочу... — голос сорвался в шёпот. — Я не хочу быть его... семьёй...       — Хочешь или нет — неважно. — Александр, жёстко. — Ты уже стал. Посмотри на него. Он лежит рядом, доверяет тебе свой живот, свою шею. Спит у тебя на плече. Это поза полного доверия. Он принял тебя. Окончательно.       Я повернул голову. Гроза действительно спал. Его морда была расслаблена, уши опущены, дыхание ровное. Лапа на моём животе тяжёлая, тёплая.       И моё тело... моё тело тоже расслабилось. Хвост вытянулся, лёг параллельно хвосту Грозы. Дыхание выровнялось, синхронизировалось с его дыханием.       Где-то глубоко внутри, в тёмном месте, куда я боялся заглядывать, шёпотом прозвучала мысль:       *Я в безопасности.*       И это было правдой. Рядом с Грозой, под его защитой, в его стае — здесь было безопасно.

***

      Следующие два дня прошли по тому же сценарию. Утром меня приводили к Грозе. Мы играли, бегали, боролись. Я учился понимать его язык тела: поднятые уши — внимание, виляние хвоста — радость, оскал зубов — предупреждение, наклон головы — любопытство, прижатые уши — покорность или страх.       И Гроза учился понимать мой язык. Точнее, язык моего хвоста.       Хвост больше не подчинялся сознательному контролю. Он жил своей жизнью, выражая эмоции быстрее, чем я успевал их осознать. Радость — вилял широко, быстро. Страх — поджимался, прятался между ног. Интерес — поднимался вверх, кончик слегка изгибался. Покорность — опускался, безвольно свисал. Агрессия (той немногой, что осталась) — вставал дыбом, напрягался.       Гроза читал меня как открытую книгу. Знал, когда я боюсь, когда рад, когда злюсь, когда устал. Реагировал соответственно: успокаивал, играл, доминировал, давал отдохнуть.       Каждое утро он сосал моё молоко. Все восемь сосков, методично. Я перестал сопротивляться после первого раза. Просто лежал, позволяя ему кормиться. Тело привыкло. Даже начало ждать этого момента — соски наливались, тяжелели, болели, и когда Гроза высасывал молоко, наступало облегчение.       А по вечерам... по вечерам меня приводили к Володе.