Проект GNS

Глава 10. Пробуждение

      Сначала был звук. Негромкое пиканье, ровное, где-то за головой. Потом — запах: стерильный, холодный, что-то сладковато-лекарственное, смешанное с затхлым привкусом собственной тошноты и… чем-то ещё, более отвратительным. Я попытался вдохнуть глубже — горло царапнуло, губы были сухими, язык прилип к нёбу. Руки и ноги были надёжно зафиксированы широкими кожаными ремнями к бортам койки. Любое движение отзывалось тупой, вязкой болью в животе и жгучей, пульсирующей тяжестью в груди.       Я открыл глаза. Белый, слепящий потолок. Свет бил под веки, заставляя щуриться. Лежа на спине, я видел слева стойку с мешками растворов, тонкие трубки, похожие на вены, тянущиеся к моей руке. Внизу, под простынёй, ощущалась липкость и влага. И это жуткое, сводящее с ума ощущение — будто я... обделался. Стыд пронзил меня, ярче любой физической боли. Я попытался пошевельнуться — ремни на запястьях и лодыжках с сухим рывком отозвались, причиняя острую боль в суставах.       — Тс-с. Не дёргаемся, — мягкий женский голос с левой стороны. Тёплая рука коснулась плеча, её прикосновение было твёрдым, но не грубым. — Ты в реанимации. Всё прошло хорошо. Дыши ровно. Сейчас я сниму трубку.       Я хотел спросить: что прошло? Что вы сделали? Но во рту стояла пластиковая дуга, и попытка произнести звук вызвала спазм в горле. В лицо наклонилась женщина в шапочке и маске, глаза спокойные, внимательные. На бейджике: Ирина, медсестра.       — Глотни воздуха. Ещё. Хорошо. — Она ловко, уверенно освободила меня от эндотрахеальной трубки, провела увлажнённой губкой по губам. Нёбо ныло, кашель взрывал грудь, в глазах темнело. — Молодец. Давай через нос. Вот так.       Пока я приходил в себя, дверь открылась и в комнату вошёл Михаил Петрович. Он был в своём зелёном костюме, выглядел свежим и собранным, будто только что отдохнул. От его халата пахло холодным ментолом и табаком.       — Ну что, очнулся? — сказал он, подходя к койке. Голос — низкий, спокойный — Смотрю, Ирина держит тебя в порядке. Хорошо.       Он глянул на монитор, на мешок катетера, кивнул. Затем его взгляд скользнул к моей нижней части тела, к заметной выпуклости под одеялом. Легкая ухмылка тронула его губы.       — Максим, ты удивительно живучий — произнёс он медленно, его взгляд пронзил меня насквозь. — С этого момента у тебя одна задача — жить по правилам. Мне бы не хотелось тебя наказывать. Понял?       Я сжал зубы. Хотелось сказать многое — и ничего. Я только кивнул.       — Хорошо, — сказал он. — В ближайшие дни ты будешь связан. Это не наказание — тебе нельзя дёргаться. Будешь слушаться, тогда пройдёшь реабилитацию без фокусов. Ирина, расписание введения, перевязки — по схеме «А». И поправьте там… — он кивнул на мою нижнюю часть, не уточняя.       — По схеме «А», — повторила Ирина.       Михаил Петрович посмотрел на меня ещё раз — пристально, но ровно.       — Вопросы оставь, — добавил он. — Ответы — позже. Сейчас — дыхание, терпение, послушание.       Он ушёл так же тихо, как вошёл. Комната снова стянулась вокруг меня звуком аппаратов.       Ирина, без единого слова, подняла одеяло. Жуткая догадка подтвердилась: я лежал в собственных испражнениях, поверх памперса, который, видимо, не справился. Лицо горело от стыда.       Ирина, не выражая ни малейшей эмоции, начала действовать. Она согрела влажные салфетки, быстро и профессионально очистила меня, сменила памперс, подложила чистую пелёнку. Проверила дренажи у края повязок на животе — тонкие контейнеры с розоватой жидкостью.       — Это вывод жидкости из раны, — прокомментировала она. — Не волнуйтесь       Я молчал, пытаясь сдержать подступающие слёзы. Она достала шприц и предупредила:       — Обезболивание. Спите.       Укол — холодный, быстрый. Мир притих, погружаясь в мутный, спасительный полумрак.

***

День 1-3. Начало пути.

      Я просыпался и проваливался обратно, как на волнах, прикованный к постели. Ремень на запястьях не позволял мне даже опереться. Ирина или Елена ослабляли их лишь на пару минут, чтобы я мог чуть пошевелить кистями. Елена, другая медсестра, была куда жёстче. Её движения были резкими, а взгляд — холодным, пренебрежительным.              Они меняли мешок катетера, проверяли дренаж, смазывали губы. Каждое движение отзывалось жаром в животе и тупой тянущей болью в груди.       Еда была проблемой. Моё горло ещё болело, да и лежать было неудобно. Медсестры кормили меня с ложечки жидкими смесями, помогая приподнять голову, но даже это было невыносимо. Часто я отказывался, и тогда Ирина просто оставляла меня в покое, лишь поправляя подушку. А вот Елена действовала иначе.       — Не ешь? — её голос был резок. — Твои проблемы. Организм должен получать энергию. А будешь верещать, так и вовсе ничего не получишь. Лежишь, как кукла, никакой от тебя пользы.       Попытки сходить "по-большому" были мучительными. Привязанный, с ноющими швами, я был беспомощен. Если с мочеиспусканием справлялся катетер, то с кишечником — нет. Ирина приносила судно, и мне приходилось пытаться, лёжа на боку, пока её холодные, профессиональные руки помогали мне сохранять равновесие. Бывали и "казусы", как она это называла, когда я просто не успевал подать сигнал, и тогда Елена, с откровенным отвращением на лице, но с тем же механическим профессионализмом, меняла мне памперсы. Каждый раз это было испытание, и каждый раз я чувствовал себя всё более беспомощным, ощущая себя животным, чьи базовые потребности обслуживает чужая воля. Моё тело отказывалось слушаться, предавало меня.       В эти дни я не видел Александра, только слышал его шаги по коридору. И иногда, очень редко, тяжёлое дыхание за стеной, скрежет когтей. Я пытался спросить, что это, но медсестры либо отмалчивались, либо отвечали что-то вроде "Служебный пёс. Не твоя забота".

***

Дни 4-7. Первые изменения.

      На четвертый день Ирина, наконец, ослабила ремни на моих запястьях, но не сняла их полностью, позволяя рукам немного двигаться, но не отрываться от кровати. Затем она подняла спинку койки, медленно, дюйм за дюймом. Голова закружилась, я почувствовал тошноту.       — Дышите, — сказала Ирина. — Вверх — горизонт. Смотрите туда.       Я смотрел в белую стену. Мир успокаивался.       Катетер был убран на пятый день. Снятие было жгучим и неприятным. Я стиснул зубы.       Но попытки помочиться без катетера были мучительными. Канал был раздражен, всё болело и жгло. Проблемы с опорожнением кишечника также продолжались. Организм был перестроен, не слушался. Елена, видя мои безуспешные попытки, лишь закатывала глаза.       — Ну что, Зассыха, опять не можешь? — цедила она сквозь зубы, впервые называя меня так. В этот момент я почувствовал себя не просто униженным, а обезличенным, высушенным, как некий предмет. — Ну ничего, привыкай. Скоро у тебя будут другие заботы, намного важнее.              На шестой день Ирина проводила перевязку. Я лежал, напряжённый. Холодный воздух больничной палаты коснулся моей груди, когда она осторожно сняла бинты. Я зажмурился от острого, болезненного стыда, который не уменьшался с каждым новым прикосновением к моему изуродованному телу.       Мои глаза медленно опустились. Первое, что я увидел, было отсутствие — там, где раньше играли мышцы, теперь была странная, мягкая, округлая гладкость, совершенно чужая. Не моя. Затем я разглядел их. Два. Темные, слегка припухшие бугорки, аккуратно расположенные. Как у женщины, — мелькнула дикая, отчаянная мысль. — Неужели… Я затаил дыхание, пытаясь убедить себя, что это просто последствия операции, отёк, оптический обман.       Но потом мой взгляд скользнул ниже. И ещё. И ещё.       Но потом мой взгляд скользнул ниже. И ещё пара. И ещё. Мой мозг отказывался принимать увиденное. Я насчитал восемь. Восемь сосков. Они располагались попарно, ровными линиями, словно… словно что-то, что я видел только у животных. Четыре пары: две грудные, одна брюшная и одна паховая. Как у суки. У собаки.       В этот момент мир вокруг меня взорвался. Слова, которые они бросали мне в лицо — «Шарик», «сучка» — теперь обрели физическую, отвратительную форму. Они не просто говорили. Они сделали это.       Я попытался отпрянуть, но ремни держали крепко. Мои ноги забились, руки дёрнулись, вызывая резкую боль в запястьях. Горло сдавило, и изо рта вырвался не крик, а сдавленный, животный хрип, полный ужаса и омерзения. Я задыхался, мотая головой, пытаясь избавиться от этого чудовищного видения. Слёзы, горячие и беспомощные, потекли по вискам.       Ирина мгновенно прекратила перевязку: одной рукой закрыла мою грудь чистой простынёй, другой — ударила по тревожной кнопке. Не повышая голоса, она зафиксировала мои предплечья мягкими манжетами, наклонилась так, чтобы я видел только её глаза.       — Смотри на меня. Дышим вместе. Вдох — раз, выдох — два, — повторяла она ровно. — Я не трогаю тебя. Всё закрыто. Ты в безопасности.       Елена прибежала на сигнал, приготовила успокоительное; Ирина ввела микродозу через венозный доступ, не открывая повязки снова. Только когда дыхание выровнялось, а мониторы ушли из красной зоны, Ирина коротко сказала: — Завершаем быстро и закрыто. — Она аккуратно, почти вслепую, пододвинула стерильные пластины и закрепила их, не демонстрируя мне грудь ни на секунду.       Каждое утро и вечер Елена проводила обязательный осмотр, с успокоительным. Она с невозмутимым видом снимала повязки с груди, где теперь отчетливо проступали эти восемь чудовищно чувствительных сосков. Она надавливала на них, проверяя что-то, и я сгорал от стыда и ярости, но был слишком слаб, чтобы сопротивляться.              Когда однажды при надавливании из моего соска выступила крохотная капелька прозрачной жидкости. Я вздрогнул, почувствовав, как что-то внутри меня обрывается. — Скоро начнётся лактация, сказала Елена.              Я попытался закричать, но Елена лишь прижала палец к его губам.       — Молчи, Шарик.       Это было уже за пределами понимания. Мужская грудь? Лактация? Восемь сосков? Я не мог. Не хотел. Я был Максимом, мужчиной, а не… чем-то, что они из меня сделали. Моё тело стало живым доказательством моего нового унизительного существования.

***

      Дни перетекли в недели. Мои мышцы атрофировались от бездействия, но раны затянулись. Повязки стали тоньше, а затем и вовсе исчезли. Моё тело теперь открыто демонстрировало чудовищные изменения. Грудные мышцы исчезли, уступив место мягким, округлым формам, а соски стали крупными и постоянно чувствительными. Внизу живота виднелся тонкая ниточка, пересекающий лобок. Они оставили мои 5 см огрызка, но там было что-то, что я мог описать только как пустую, ноющую глубину, будто внутри меня открыли новый, противоестественный проход.       Я похудел, моё лицо осунулось. В зеркале я видел не себя, а искаженную пародию, нечто среднее между мной и… чем-то ещё. Скорбь и ярость разрывали меня изнутри, но я был заперт, беспомощен, как младенец.       Наконец, наступил день, когда Елена сообщила:       — Твоя реабилитация в реанимации завершена, Шарик. Сегодня тебя переводят в следующий блок. Наконец-то с глаз долой.       Меня отвязали от койки. Ноги не держали, мышцы дрожали от слабости. Елена помогла мне подняться. Я был голый, если не считать белого, толстого памперса, плотно обхватывающего мои бёдра.       Елена вела меня по коридорам. Это был другой этаж, более светлый, но такой же стерильный и пустынный. В конце коридора она остановилась перед тяжёлой металлической дверью.       — Здесь ты будешь продолжать свою подготовку. К тебе будут приходить.       Я огляделся. Никаких других пациентов, ни души. Только я, Елена и эта жуткая тишина.       Дверь открылась, и Елена втолкнула меня внутрь. Я споткнулся, чуть не упав, и рухнул на колени.              Елена захлопнула дверь, и я услышал щелчок замка. Я был один. И вдруг, я увидел её.       У окна стояла женщина. Она обернулась.       Даша.       Но это была не та Даша, которую он знал. Не та, что нежно касалась его, когда они гуляли по парку. Не та, что шептала ему слова любви. Это была незнакомка с жестким, оценивающим взглядом. Её лицо, обычно такое живое и эмоциональное, сейчас было холодным, почти хищным.       — Ну, здравствуй, Максим, — произнесла она, и ее голос был низким, вкрадчивым, совершенно другим, чем он привык. В нём не было ни тени сочувствия, ни намёка на прежнюю нежность. Только насмешка. — Или мне теперь называть тебя… Шарик?       Я замер, сидя на коленях, обнаженный, лишь в памперсе, который предательски обрисовывал каждую складку моего тела. Я смотрел на неё, и мой мир рушился в очередной раз. Та, кого я любил, кто должна была быть моей поддержкой, стояла передо мной с улыбкой, в которой читалось холодное, садистское удовольствие. Я, наконец, понял, почему меня "подобрали", почему я оказался здесь. И почему она исчезла, не отвечала на звонки.       Она знала. Все это время. И она была частью этого...       Даша медленно подошла ко мне, её каблуки цокали по кафельному полу, словно отсчитывая последние мгновения моей прежней жизни. Её глаза пробежались по моему ослабевшему, обнаженному телу, по выступающим округлостям груди. В её взгляде не было отвращения, только отстранённое любопытство. И нечто ещё. Скрытое. Жестокое.       — Ну что ж, — она обошла его, почти касаясь, и Максим почувствовал ледяной холод, исходящий от неё. — Смотрю, ты уже почти готов. Операция прошла успешно, как и ожидалось.       — Даша… — прошептал он, пытаясь найти в ней ту, кого он знал. — Что… что ты говоришь? Что происходит?              Даша присела на корточки передо мной, её лицо оказалось на одном уровне с моим. Она протянула руку, и её пальцы коснулись моего подбородка, затем мягко скользнули по щеке, совсем не так, как раньше. Не нежно. Ощущение было таким, будто она изучала экспонат, принадлежащий ей.       — О, Максим, ты такой наивный, — промурлыкала она, и в её голосе зазвучали новые, ужасающие нотки. — Ты думал, что я просто так влюбилась в тебя, такого… обычного? Ты думал, это случайность, что тебя "подобрали"?       Она легонько сжала мою челюсть, заставляя поднять голову и смотреть ей прямо в глаза.       — Ты был… идеальным материалом. Идеальным. Ни семьи, ни друзей. Просто идеальный кандидат для нашего проекта. И я… я была рада помочь.       Её глаза блеснули холодным огнём.       — И знаешь что? Мне не терпится увидеть, как ты будешь выполнять свою новую функцию. Особенно после того, как тебе представят твоего… партнёра.       Я вздрогнул, когда она произнесла последнее слово. Я вспомнил тяжелое дыхание за стеной, огромный силуэт. Я хотел закричать, спросить, но слова застряли в горле. Даша лишь улыбнулась, увидев ужас в моих глазах. Эта улыбка была хуже любого удара.       — А теперь… — она встала, её тень нависла над ним, — давай посмотрим, насколько хорошо ты адаптировался, Шарик. Тебе нужно быть в форме для Грозы. Мне нужно убедиться, что всё функционирует должным образом.       Даша вновь присела передо мной. Её взгляд скользнул по моему обнаженному телу, задерживаясь на груди и внизу живота. Она медленно, почти любовно, провела пальцем по моей груди. Я вздрогнул, шипя от вспышки болезненной чувствительности.       Её палец скользнул ниже, к лобку. Она отодвинула край памперса, обнажая длинный, тонкий, аккуратный шрам, пересекающий его, и ту самую "пустую глубину", которая теперь зияла там, где раньше был мужской признак. Она наклонилась, внимательно изучая.       — Всё выполнено ровно, чисто; шрамы почти не видно, ювелирная работа. И "входной тракт" тоже сформирован идеально. Хирурги постарались.       Я замер, пытаясь отползти, но мои ноги не слушались. Я чувствовал, как краска стыда заливает моё лицо, а она, заметив это, лишь усмехнулась, наслаждаясь моей реакцией.       — Не нужно прятаться, Максим, — её голос был полон ледяной насмешки. — Теперь ты — открытая книга. Моя книга. И я буду изучать каждую её страницу.       Дверь за спиной Даши вновь открылась. В проёме показался Александр, крепко удерживающий короткий поводок. За ним, массивным тёмным пятном, вошёл пёс, огромный хаски, остановился в нескольких шагах от меня.       Даша посмотрела на Максима, её глаза сверкнули торжеством.       — Познакомься, Максим, — голос её был теперь сладок, как яд, — это Гроза. Твой будущий… муж. И… причина твоей новой жизни.       Я поднял глаза на пса, потом на Дашу, и мир вокруг меня потемнел. Я больше не чувствовал боли, только чистый, всепоглощающий ужас. Я посмотрел на свою бывшую возлюбленную, затем на зверя, который стал моим приговором.       Даша наблюдала за мной, и на её губах расцвела настоящая, жестокая улыбка.