Проект GNS

***

Глава 6. Новые Унижения.

      Я лежал на жесткой койке, свернувшись в позу эмбриона, словно пытаясь вернуться в безопасное утробное тепло. Боль, словно тупой нож, ворочалась внутри, то затихая, то вспыхивая с новой силой. Каждый вдох отдавался в груди тянущей болью, напоминая о клейме, выжженном на моей коже. Я осторожно повернулся на бок, стараясь не задеть раненое место. Прикосновение даже грубой ткани простыни вызывало жжение.       С трудом, преодолевая боль, я дотянулся до ягодицы и провел пальцами по выпуклым линиям свежего клейма — «GNS». Три буквы, выжженные каленым железом, стали символом моего нового статуса. Знаком принадлежности. Я — собственность. Шарик.       Ниже, на внутренней стороне бедра, темнели четкие линии татуировки — 017. Мой номер. Мое новое имя в этом аду. Я смотрел на него, не веря, что это происходит со мной. Что я стал номером в чьей-то жестокой игре.       Что я теперь? Человек? Скорее, сломанная кукла в руках жестокого кукловода. В памяти всплывали обрывки прошлой жизни: солнечный свет, смех, любящие глаза… Как давно это было? Как будто это было в другом измерении. Здесь царили лишь мрак, боль и страх. Страх перед следующим ударом, следующим унижением.       Слезы жгли глаза, но я не мог позволить себе плакать. Слезы — признак слабости. А слабость здесь — непозволительная роскошь. Я должен выжить. Должен найти в себе силы противостоять этому кошмару.       Почему-то где-то глубоко, под слоем боли и отчаяния, все ещё тлел огонек надежды. Он был слабым, едва заметным, но он был. И я должен был сохранить его. Ради себя. Ради будущего, которое я еще не потерял до конца.

***

      Утро пришло безжалостно. Дрессировка. С каждым днем она становилась все более изощренной, все более унизительной.       Дрессировщик ждал меня в центре зала. Он всегда был безупречен: строгий черный костюм, короткая стрижка, ледяной взгляд. В его руке – пульт от ошейника. Инструмент пытки.       — Сегодня у нас новое упражнение, Шарик, — произнес он своим обычным глухим голосом. — Ты должен научиться вилять хвостом.       Я удивленно вскинул голову. Каким хвостом? Что это за очередная извращенная прихоть?       Дрессировщик подозвал одного из охранников, и тот принес небольшой металлический ящик. Открыв его, он достал… искусственный собачий хвост. Черный, пушистый. В основании была видна толстая трубка со штекером, уже смазанным прозрачным гелем.       Ужас сковал меня. Они собирались…       «Ты должен носить это,» — сказал дрессировщик, указывая на хвост.       — Нет… — выдохнул я, отступая назад.       — Ты не рад, Шарик? – в голосе дрессировщика прозвучало легкое удивление. — Я думал, ты любишь сюрпризы.       Он подошел ко мне и протянул хвост. Я стоял, не двигаясь. Никак не мог заставить себя взять эту мерзость.       «Я не буду,» — сказал я. — «Я не надену это.»       Дрессировщик нахмурился.       Ты меня испытываешь? — спросил он. — Ты забыл, кто здесь главный?       — Я не забыл, — ответил я. — Но есть вещи, которые я не сделаю. Я не позволю вам унижать меня до такой степени.       Дрессеровщик рассмеялся. Звук был холодным и жестоким.       Ты думаешь, что у тебя есть выбор? — спросил он. — Ты ошибаешься. Выбора у тебя нет.       Он кивнул охранику, и тот подошел ко мне. Он повалил меня на пол, зафиксировав коленом спину. Я попытался сопротивляться, но он был сильнее. Он грубо раздвинул мои ягодицы.              Не упрямься, — прошипел он мне на ухо, его дыхание было горячим и отвратительным. — Все равно ничего не изменишь.       Холодный, твердый предмет коснулся моего ануса. Напор. Раздирающая боль. Сфинктер сжался в отчаянной попытке сопротивления, но безуспешно. Это вошло внутрь, разрывая плоть, расширяя меня насильно. Хвост. Они засовывают эту хрень в мою задницу.       «НЕТ!» — закричал я, захлебываясь слезами. — «Пожалуйста! Хватит!» Боль была не только физической — она проникала в самую душу, оскверняя ее. Я чувствовал себя грязным, сломанным, уничтоженным.       — Расслабься, Шарик, — проговорил дрессировщик ровным голосом. — Ты же не хочешь, чтобы все порвалось? Тебе же потом будет больнее.       Сквозь слезы и унижение я попытался расслабить мышцы. Охранник продолжал проталкивать хвост, с каждым движением боль становилась все невыносимее. Я чувствовал, как разрывается кожа, как натягиваются мышцы, как сочится кровь. Каждый миллиметр продвижения отдавался пульсирующей болью. Наконец, он оказался внутри целиком. Было больно, противоестественно и мерзко. Я чувствовал себя оскверненным, сломанным, изнасилованным.       — Хорошо, — сказал дрессировщик. — Теперь, когда я скажу «виляй», ты должен двигать задом так, чтобы хвост двигался. Понял?       Я кивнул, не в силах произнести ни слова. Мой рот наполнился слюной, горло сдавило от рыданий.       — Виляй!       Я попытался двигать бедрами, но это вызывало только боль, адскую боль. Хвост почти не двигался.       — Я сказал, виляй! — заорал дрессировщик и нажал кнопку на пульте.       Удар током заставил меня закричать и начать двигаться более интенсивно. Хвост, наконец, начал дергаться. Кровь хлынула сильнее и потекла по моим ногам.       — Хорошо, Шарик, — сказал дрессировщик. — Продолжай. Виляй! Виляй! Виляй!       Я продолжал двигаться, как сломанная кукла, под градом тока и издевательскими командами. Каждое сокращение мышц отзывалось острой болью в заднем проходе, где инородное тело терзало израненную плоть. Слезы текли по лицу, смывая грязь и пот, оставляя соленый привкус унижения на губах. В голове стучала только одна мысль: когда это закончится? Когда я умру?       Когда тренировка, наконец, завершилась, я был выжат до последней капли. Обессиленный, я рухнул на пол, как подкошенный. Охранник, ухмыляясь, грубо выдернул хвост из моего зада. Резкая боль, кровь, перемешанная со смазкой, потекла по бедрам. Тело горело огнем, каждая мышца ныла, пульсировала, напоминая о пытке. Но самая страшная рана — в душе.

***

      На следующий день во время дрессировки что-то сломалось. Когда дрессировщик отдал очередной приказ — ползти на коленях, лая, — я просто не смог. Разум заполнила ярость. И когда он приблизился, чтобы пнуть меня за непослушание, я сорвался с цепи.       С диким рыком я бросился на него, игнорируя боль в каждом мускуле. Я вцепился зубами в его предплечье, вгрызаясь в плоть. Кожа лопнула под моими зубами, кровь хлынула в рот, смешиваясь со слюной. Вкус металла и плоти вызвал первобытное ликование.       Дрессировщик взвыл от боли и ярости, попытался оттолкнуть меня, но я вцепился мертвой хваткой. Я ощущал, как дрожат его кости, как пульсирует кровь под моей хваткой. Только когда охранники начали избивать меня дубинками, я разжал челюсти.       Меня оттащили, швырнули на пол. Дрессировщик, шатаясь, отступил, прижимая к груди окровавленную руку. Кровь сочилась сквозь пальцы, капала на пол. Лицо его исказилось от гнева и боли. В глазах сверкала безумная ненависть.        — Ты, грязная тварь! — прорычал он, с трудом переводя дыхание. — Я вырву тебе язык! Я превращу тебя в ничтожество!       — Непослушание! — взревел он, словно раненый зверь. Его лицо налилось кровью. Он с силой вдавил кнопку на пульте.       Адский разряд пронзил тело. Судорога свела мышцы, выгибая спину дугой. Но я не упал. Стоял, шатаясь, но стоял. Смотрел прямо в его безумные глаза, полные звериной злобы. Я причинил тебе боль. И я не жалею об этом.              — Непослушание! — повторил он, сжимая пульт так, что побелели костяшки пальцев. Он поднял мощность до предела.              Боль разрывала на части, кости горели, как в печи. Казалось, что мозг плавится. Но сквозь адскую агонию пробилось чувство презрения. В голове была только одна мысль: "Я не сдамся, ни за что".              — Ты думаешь, ты можешь меня сломить? — прохрипел я, сплевывая кровь. В голосе не было страха — только ненависть. — Ты ошибаешься. Я никогда не стану твоей послушной игрушкой.       Он лишь презрительно усмехнулся, по-прежнему сжимая окровавленную руку.       — Мы еще посмотрим, — прошипел он, вытирая кровь платком. — Ты будешь умолять о пощаде. Но я не дам тебе ее.       Он подозвал охранника и что-то прошептал ему на ухо. Охранник кивнул и, не говоря ни слова, покинул зал. Вернулся он через несколько минут, держа в руках… намордник. Не просто кожаный ошейник, а массивную стальную конструкцию с толстыми прутьями и острыми шипами внутри. Настоящая клетка для рта, символ подавления и унижения.              — Надень это на него! — приказал дрессировщик, и в голосе его звучала неприкрытая злоба. — Чтобы он больше не мог кусаться. Чтобы он почувствовал, что значит быть беспомощным.       Охранник двинулся ко мне. Я попытался сопротивляться, но ослабшее тело отказывалось повиноваться. Он схватил меня за волосы, откинул голову назад. Холодный металл намордника коснулся моего лица. Я задрожал от отвращения.       "Не сопротивляйся", — прорычал охранник. Он был намного сильнее. Я чувствовал его горячее дыхание на своем лице.       Я попытался вырваться, кричать, но все было тщетно. Охранник с силой раздвинул мои челюсти, вставляя внутрь стальные прутья. Острые шипы впивались в язык и десны, причиняя острую боль. Ремни затягивались, сдавливая челюсти, лишая возможности говорить, кусаться, дышать. Горло сжалось в спазме. Я задыхался. Щелчок застежки. Все кончено.       Теперь я был полностью беззащитен. Лишен голоса, лишен возможности причинить боль своим мучителям. Заперт в стальной клетке.       Дрессировщик подошел ко мне, его лицо исказила злобная гримаса. Он провел окровавленной рукой по моей голове, словно дразня. Его прикосновение вызывало тошноту. В глазах его плясало безумие.       — Ты был очень плохим мальчиком, Шарик. Очень плохим. — Он прошипел каждое слово. — И за это ты будешь наказан.       Он подозвал двух охранников и скомандовал: — Отведите его в комнату воспитания.       Охранники схватили меня под руки и поволокли, как мешок с картошкой. Я сопротивлялся, но намордник мешал дышать, я кашлял, пытаясь вдохнуть, но тщетно. Тело ныло от боли. Они вывели меня и повели по длинному коридору, в конце которого виднелась дверь. За дверью ждал ад.       Комната была освещена тусклой лампой, отбрасывающей зловещие тени на стены. В центре стоял старый деревянный стол, исцарапанный и покрытый пятнами крови. Рядом с ним возвышался палач — старик, который безжалостно отчикурыжил мне все внизу. В его руке был широкий кожаный ремень, отполированный до блеска.       Охранники перекинули меня через стол. Холодный воздух коснулся моей обнаженной задницы. Кожа покрылась мурашками. Стыд и страх захлестнули меня.       Не надо! Пожалуйста, не надо! — пытался кричать я, но из-за намордника вырвалось только сдавленное мычание, полное отчаяния и боли. Шипы впивались в мой язык, и я ощущал привкус крови.       Палач, не говоря ни слова, поднял ремень и замахнулся. Кожа просвистела в воздухе.       Первый удар обрушился на ягодицы. Взрыв боли, оглушительный, невыносимый. Я заорал, но крик заглушил стальной намордник.       — Раз! — произнес палач ровным, бесстрастным голосом.       Второй удар. Боль умножилась. Третий. Каждый удар был сильнее предыдущего, разрывая кожу, оставляя багровые рубцы. Боль становилась невыносимой. Я извивался, дергался, пытался вырваться, но все было тщетно. Намордник сдавливал рот, и я чувствовал, что задыхаюсь.       Старик не обращал внимания на мои мучения. Продолжал наносить удар за ударом, пока моя задница не превратилась в кровавое месиво. Плоть вздулась багровыми полосами, кожа лопнула, сочилась кровью. Я чувствовал, как теряю сознание. Я сломлен. Уничтожен.       Когда он закончил, мир померк. Я провалился в темноту, избавленный от боли и унижения.       Я был сломлен. Унижен. Беспомощен. Раздавлен. Но в самой глубине души тлел уголек ненависти. Я отомщу. Я заставлю их заплатить.       В этот момент дверь камеры распахнулась. На пороге стоял дрессировщик, его лицо искажала злобная ухмылка. За ним, как тень, маячил охранник, держа в руках… что-то блеснуло металлом. Присмотревшись, я понял: это были собачьи ботинки. Но не простые, а какие-то модифицированные, с металлическими фиксаторами и ремнями. Предназначенные явно не для лап.       Что это? — попытался спросить я, но только хрип сорвался с пересохших губ. Они не сняли этот чертов намордник.       — Сюрприз, Шарик, — прошипел дрессировщик, приближаясь. — Сегодня ты будешь есть как собака.       Он кивнул охраннику, и тот с силой схватил меня за руки. Я попытался сопротивляться, но сил почти не осталось. Охранник грубо вывернул мои руки, втискивая их в тесные, жесткие ботинки. Металлические фиксаторы защелкивались, сдавливая кости, лишая возможности даже пошевелить пальцами. Ремни туго перетянули запястья, врезаясь в кожу. Ощущение беспомощности захлестнуло с новой силой.       Дрессировщик подошел ближе и презрительно оглядел меня.        — А теперь, Шарик, пора подкрепиться, — промурлыкал он. — Только есть ты будешь как положено — на четвереньках, из миски.       Он кивнул охраннику, и тот грубо сорвал с моего лица намордник. Острая боль пронзила язык и десны, но я жадно вдохнул свежий воздух. Охранник поставил на пол миску с едой — серой, безвкусной массой.       Я нехотя опустился на четвереньки. Передвигаться было крайне неудобно — связанные руки тянули вниз, а каждый шаг отзывался болью в избитой заднице. Она горела, пульсировала, саднила от малейшего движения. Кожа вокруг ануса была воспаленной, потрескавшейся, чувствительной к любому прикосновению. Внутри всё саднило от недавнего насилия.       Опустив голову, я начал жадно лакать еду из миски. Есть было неудобно и унизительно, но голод оказался сильнее гордости. Я глотал пищу, как зверь, не чувствуя вкуса. В голове стучала только одна мысль: выжить. Выжить любой ценой.       Закончив есть, я поднял глаза на дрессировщика. В его глазах плескалось торжество. Он наслаждался моим унижением, как гурман наслаждается изысканным блюдом.       — Вот так-то лучше, Шарик, — промурлыкал он. — Послушная собачка всегда получает свою награду.       Он кивнул охраннику, и тот снова схватил намордник. Снова сталь сжала мое лицо, снова шипы вонзились в язык.       Они ушли и закрыли дверь камеры. Я уполз к своей кушетке. Лежа на животе, я уткнулся в подушку, не в силах пошевелиться. Тело болело, ныло, пульсировало. Но самая страшная боль была внутри — боль от унижения и бессилия.       Но в самой глубине души тлел уголек ненависти. Он разгорался все сильнее с каждой секундой, с каждым ударом сердца. Вы заплатите. Все заплатите. Я вырвусь отсюда. И когда это случится, вы будете молить о смерти.

***

      Дрессировка становилась все более изощренной. За эти короткие дни я научился выполнять все приказы дрессировщика: ползать, лаять, приносить предметы. Я становился послушной собакой в его руках.       Унижения становились частью моей жизни. Я привык к боли, к наморднику, к собачьему хвосту. Я научился скрывать свою ненависть, чтобы не вызывать гнев дрессировщика.       Но он всегда находил новые способы сломить меня.       Однажды, дрессировщик остановился и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.       — Сегодня мы научим тебя кое-чему новому, — произнес он. — Ты должен научиться делать свои дела по команде.       Я похолодел. Они хотят контролировать даже мои естественные потребности?       Он пнул ногой ярко-красный пластиковый лоток для животных. До этого я использовал для этих целей металлическую миску — холодную, унизительную замену туалета. Но лоток… лоток был предназначен для собак. Меня затошнило.       — Что это? — с издевкой спросил дрессировщик.       — Лоток… для собак, — выдавил я.       — Правильно. И ты будешь им пользоваться. Как собака. И будешь проситься, когда тебе нужно. Понял?       Я терпел до последнего, корчась от боли, но в конце концов, измученный и сломленный, был вынужден подчиниться. Каждый поход к лотку был пыткой.       — Писай! — рявкнул дрессировщик однажды, когда я едва сдерживался.       Я подчинился, и почувствовал облегчение. Но на этот раз он потребовал, чтобы я поднял ногу.       Я колебался. Это было слишком унизительно. Но страх перед наказанием пересилил мою гордость. Я попытался поднять ногу, но это было неудобно и неестественно.        Тогда дрессировщик подошел ко мне и, не говоря ни слова, грубо поднял мою ногу. Я потерял равновесие и чуть не упал в лоток.       – Держи равновесие! – приказал он. – Ты должен научиться делать это правильно.       После нескольких попыток и постоянных унижений я наконец-то смог удержаться, подняв ногу и выписывая на лоток. Это было мерзко и унизительно.       — Молодец! — сказал дрессировщик с садистской улыбкой, похлопав меня по голове. — Теперь ты настоящая собака.       Дрессировщик, словно дрессируя щенка, начал учить меня «проситься». Я должен был скулить, царапать дверь, выполнять унизительные трюки, чтобы получить разрешение воспользоваться лотком. Он щедро раздавал подзатыльники и оскорбления за малейшую провинность.       — Громче скули! — орал он, когда мой скулеж казался ему недостаточно жалким. — Ты должен дать мне понять, что тебе нужно!       За правильное выполнение команды следовала скудная похвала и кусок сухого корма. Я ненавидел себя за то, что радовался этим крохам, как дрессированный пес.       Но однажды все пошло не так. Я почувствовал резь внизу живота. Дрессировщик не обращал на меня внимания.       И тогда это случилось. Теплая струя потекла по ногам.       Дрессировщик обернулся.       — Что это?! — взревел он, бросаясь ко мне. — Ты осмелился?!       Он схватил меня за шкирку и с силой прижал лицом к мокрой луже.       — Нюхай! — прорычал он, вдавливая мою морду в мочу. — Нюхай, что ты натворил!       Меня выворачивало наизнанку от отвращения и унижения. Запах собственной мочи щипал ноздри, вызывая рвотные позывы. Я пытался вырваться, но дрессировщик держал крепко.       Он отпустил мою морду и пару раз шлепнул меня по ягодицам.       — Не уж то тебе памперс нужен, щенок? — издевательски спросил он. — А может, соску? Гадить, как собака, научился, а проситься — нет!       Он продолжал тыкать меня мордой в лужу, приговаривая: "Нюхай! Нюхай! Запоминай!".       ...Когда он отпустил меня, я без сил рухнул на пол, сотрясаясь от рыданий. Тело била крупная дрожь, а в горле стоял ком тошноты. Запах собственной мочи преследовал меня, вызывая рвотные позывы. Унижение было полным, абсолютным. Я чувствовал себя оплёванным, втоптанным в грязь, выпотрошенным изнутри.       — Что, захлебнулся собственной мочой, зассыха? — прорычал дрессировщик, брезгливо глядя на меня. – В следующий раз будешь знать, как пачкать пол.       Он пнул меня ногой в бок, заставляя скрючиться от боли.       — Убери за собой, грязное животное, — приказал он, указывая на лужу мочи. — И чтобы больше такого не повторялось, иначе я тебя заставлю вылизывать все до последней капли.       Он кивнул охраннику, и тот с силой впихнул мне в руки грязную тряпку. Сквозь слезы и отвращение я начал ползать по полу, собирая тряпкой собственную мочу. Запах был невыносимым, тошнота подступала к горлу, но я продолжал тереть пол, пока он не стал относительно чистым.       Дрессировщик стоял надо мной, наблюдая за моими мучениями с явным удовольствием.       — Хорошо, Шарик, — Он поднял мою голову и посмотрел мне в глаза. – Ты должен запомнить этот запах. Это запах твоего унижения.              Затем он отпустил меня и достал из кармана кусок сухого корма.       – А теперь съешь это, Шарик, – сказал он. – И в следующий раз просись лучше.       Вернувшись в свою камеру, я обнаружил, что моей койки больше нет. Вместо нее на полу валялась жалкая собачья подстилка из грубой мешковины, набитой соломой. Рядом стоял неизменный красный лоток и кучка собачьих игрушек: пищащие мячики, потертый канат.       Я оглядел эту убогую обстановку с тошнотой. Это – мой новый дом. Мое новое место в иерархии этого ада.       В голове промелькнула мысль о самоубийстве. Но потом она отступила, уступив место более сильному чувству – жажде мести.       Я ползком добрался до своей подстилки и упал на нее лицом вниз, рыдая в соломенную наволочку. Тело болело, душа кровоточила. Но внутри меня разгорался огонь ненависти, который со временем должен был превратиться в пламя возмездия.       Я выберусь отсюда. И когда это случится, они заплатят за все. За все до последней капли. Мочой. Кровью. Слезами.