Проект GNS

***

Глава 3: Оскопление

      …Страх и надежда боролись внутри меня — страх перед неизвестностью и надежда на перемену, любую, лишь бы вырваться из клетки. Но все, что я видел, говорило только об одном: перемены будут ужасными. Они тащили меня, как кусок мяса, не обращая внимания на мои протесты, на мои попытки сопротивляться. Каждый шаг отдавал болью в запястьях, где их хватка была нещадной. Запах крови и медикаментов, резкий и едкий, стал сильнее, предвещая нечто ужасное. Меня привели в другое помещение. Оно было ярко освещено резким, холодным светом, от которого резало глаза. В центре стоял металлический стол, похожий на операционный, уставленный блестящими инструментами. Запах металла и лекарств бил в нос, вызывая тошноту. По стенам тянулись какие-то трубки и провода, а в углу стоял большой металлический шкаф, за дверцей которого что-то гудело и мигало.       Двое моих мучителей, теперь при свете, казались еще более отталкивающими. Их лица, грубые и равнодушные, выражали лишь циничное любопытство. Они жестами указали мне на стол.       — Ложись, — грубо приказал один, толкая меня к столу.       Я лег на холодный металл, чувствуя, как дрожь пробегает по голой коже. Они закрепили мои руки и ноги ремнями, лишая возможности двигаться.       В комнату зашли еще 2 в белых халатах.       – Новенького привели на операцию –сказали люди в чёрном и покинули комнату.       Сердце бешено заколотилось. Операция? Что они собираются делать? Страх сковал тело, но в то же время внутри проснулось отчаянное сопротивление. Я должен узнать, что они задумали. Может быть, здесь, в этом помещении, есть шанс…       Надо мной склонились их лица, и один из них взял в руки шприц.       — Успокоительное? — сжатым шепотом спросил я, надеясь на хоть какое-то облегчение.       Один из них рассмеялся, коротким, резким смехом, лишенным веселья. Звук его был похож на скрежет металла.       — Зачем тебе успокоительное, пес? — осклабился тот, кто держал шприц, приближая его к моей руке. Его глаза горели каким-то неестественным светом, полным садистского удовлетворения. Он наслаждался моим страхом, моим бессилием. — Ты должен все чувствовать. Каждую секунду, каждую миллиметровую иголку. Чтобы запомнил урок на всю жизнь. Это – парализующее. Только и всего. Никакой эвтаназии. Только полная ясность сознания.       Прежде чем он успел сделать инъекцию, другой человек быстро подошёл и грубо заткнул мне рот кляпом. Не ткань, а что-то холодное и жесткое, похожее на пластик или резину. Его грубо вдавили мне в рот, прижимая язык к нёбу, и закрепили затылочным ремнём, настолько туго, что зубы свело от боли. Я попытался закричать, издать хоть какой-то звук, но горло словно застыло, а челюсти стиснулись в тисках. Только сдавленный, глухой хрип вырвался из-под этого бездушного, непроницаемого устройства. Кляп. Не просто для того, чтобы я не кричал. Он был частью их контроля, символом полного подчинения, безмолвного смирения перед их волей. Они сделали меня немым, лишили возможности даже сопротивляться звуком, оставив лишь глухое, беспомощное молчание. Они могли делать со мной что угодно, не опасаясь помех, не слыша моих отчаянных протестов. Мое бессилие стало абсолютным.       Игла вошла в вену, и ледяная волна паралича мгновенно разлилась по телу. Я попытался закричать, но кляп во рту заглушил любой звук, кроме сдавленного стона, глухого и беспомощного, как хрип умирающего зверя. Мои глаза оставались открытыми, беспомощно уставившись в их лица, искаженные наслаждением. Я мог только смотреть и чувствовать, как чужие руки действуют с моим телом, не в силах даже пошевелить пальцем, чтобы хоть как-то защитить себя. Паралич сковал меня полностью. Ощущения стали острее, ярче, превратившись в невыносимую пытку. Я чувствовал каждый их жест, каждое прикосновение, каждую иглу, пронзающую мою плоть. Это был мой личный ад. Ад, где я был полностью беспомощен, где каждая секунда была вечностью, наполненной невыносимой болью и унижением.       — Начнем, пожалуй, полное оскопление, — сказал один из мучителей, выбирая скальпель из набора инструментов.       — Именно, — ответил второй, настраивая яркую лампу прямо над моим пахом. — От него требуется только подчинение и служба.       Предложение прозвучало как приговор. «Полное оскопление». Слова пронзили меня острее любого скальпеля. До этого момента, несмотря на невыносимую боль и паралич, в глубине души теплилась надежда. Надежды на то, что это просто пытка, что они остановятся, что всё когда-нибудь закончится. Но эти слова разрушили её окончательно. Это был конец. Конец моей мужественности, конец моей целостности, конец всего, что делало меня мужчиной.       Паралич сковал тело, но не разум. Ужас, холодный и липкий, окутал меня, словно туман. Я чувствовал, как кровь приливает к голове, забивая уши, застилая глаза кровавой пеленой. Сердце бешено колотилось, отбивая отчаянный ритм в груди. Это был не просто страх смерти — это был ужас перед полным и необратимым уничтожением, перед превращением в нечто бесчеловечное, искалеченное и сломленное.       Холод стали коснулся кожи. Скальпель. Первое прикосновение было неожиданно легким, почти ласковым. Но затем давление усилилось, и лезвие врезалось в плоть. Боль. Резкая, обжигающая, пронзительная боль, несмотря на парализующее вещество, растекающееся по венам. Они не обманули, паралич был, но боль… боль была невыносимой. Она пронзала меня насквозь, словно тысячи раскалённых игл, пронзающих каждую клетку моего тела. Это была не просто боль, это была агония, разрывающая меня изнутри.       Линия разреза становилась все длиннее и глубже. Я видел, как кровь начинает сочиться, сначала тонкой струйкой, потом все сильнее, заливая кожу вокруг. Мучитель работал методично, не торопясь, словно наслаждаясь каждым движением. Его руки двигались с жуткой грацией, словно руки опытного хирурга, но в его глазах я читал не профессионализм, а зверский восторг.       — Начало неплохое, — прокомментировал первый, мужчина с лицом, изборожденным глубокими морщинами. Он наблюдал за процессом с профессиональным любопытством, как будто это был не человек на операционном столе, а какой-то сложный механизм. — Хорошо держит кровотечение. Странно, учитывая, что мы не используем никакой анестезии. Интересно, какой у него болевой порог.       — Высокий, судя по всему, — ответил второй, молодой человек с холодными, бесстрастными глазами. Его руки двигались плавно и уверенно, его движения были точными и расчетливыми, лишенными каких-либо эмоций. — Но мы его сломаем. Долго терпеть не сможет. Парализующее, конечно, ослабляет ощущение, но не уничтожает его полностью.       Линия разреза становилась все длиннее и глубже. Кровь хлынула ручьем, окрашивая все вокруг в багряный цвет.       — М-м, — пробормотал первый, почесывая подбородок. — Интересное строение тканей. Более плотные, чем обычно. Надо будет взять образец для исследования. Записать в протокол.       — Не будем отвлекаться, — холодно сказал второй. — Задача – не изучение анатомических особенностей, а создание… ну вы понимаете.       – Для лучшего результата следует изучить– сказал старик.       Разрез был достаточно глубоким, и мучители раздвинули края раны металлическими крючками. Открылся вид на внутренности. Мясо, жилы, сосуды. И… они. Яички. Беспомощно висящие, уязвимые. Мои.       Старик взял зажим, похожий на клещи, и грубо захватил одно яичко. Боль пронзила меня с новой силой, ослепляющей, разрывающей на части, вырывая крик из моего безмолвного горла. Я почувствовал, как что-то тянут, выворачивают, рвут, разрывая ткани, наполняя меня невыносимой агонией.       — Интересно, — сказал второй, наблюдая, как я корчусь от боли, несмотря на паралич. — Как долго он выдержит? Десять минут? Пятнадцать?       Скальпель снова блеснул, и в следующее мгновение яичко было отрезано.       — Первое пошло, — равнодушно констатировал старик, бросая отрезанное яичко на небольшой металлический поднос, стоящий рядом со столом. Звук падения плоти на металл отозвался во мне леденящим ужасом. Это был звук конца, звук моей утраты, звук моего уничтожения.       Затем – второе. Процесс повторился. Зажим, боль, ещё более невыносимая боль, разрез, отрывание, и ещё один кусок плоти упал на поднос, рядом с первым. Два окровавленных куска, когда-то бывшие частью меня, моей мужской сущности. Теперь – просто отбросы, доказательство их власти, символы моего полного порабощения.       — Неплохо, — отметил первый, проверяя скальпель. — Чисто. Аккуратно. Настоящий профессионал. Хотя, конечно, это не самая сложная операция…       — Самая важная, — поправил второй. — Она ломает его. И делает его послушным. А послушание – это самое главное.       Но на этом они не остановились. Старик сменил скальпель на более толстый и грубый инструмент. Его улыбка стала ещё шире, ещё ужаснее              — А теперь — главное, — проговорил второй, наклоняясь еще ближе. — Уберем лишнее. Оставим огрызок, чтобы мог метить территорию, и хватит с него.       Верно, сама кульминация, – объявляет первый хирург, как ведущий на каком-то извращенном шоу. Его глаза блестят холодным садистским удовольствием. - Полное оскопление. Как и обещали. Надеюсь, у него достаточно сил, чтобы… выдержать, — сказал он, касаясь пальцами скальпеля. — Было бы обидно, если бы он отключился раньше времени. Хотелось бы посмотреть на его выражение лица.       — Не беспокойтесь, — уверенно заявил второй. — Он выдержит. Мы позаботимся об этом.       Я не понял сразу, до конца не осознал ужаса предстоящего, пока скальпель не приблизился к моему пенису, не коснулся его острой кромкой. Они собирались отрезать и его. Частично, но отрезать. Лишить меня последнего символа моей мужественности, унизить меня до самого основания. Это был удар ниже пояса, унижение, которое должно было сломить меня окончательно.       Скальпель врезался в плоть. Боль была иной, тупой, разрывающей, словно отрывают кусок тела целиком. Я видел, как кровь хлынула фонтаном, заливая стол и руки мучителей. Они работали быстро и грубо, отсекая плоть за плотью, не обращая внимания на мои мучения.       — Отрежем примерно… вот столько, — сказал один, отмеряя пальцами. Оставим ему около пяти сантиметров. — Хватит ему. Собаке больше не нужно.       И скальпель снова сделал свое дело. Пенис был отрезан. Я увидел, как окровавленный обрубок падает на поднос, рядом с яичками. Теперь на подносе лежали три части меня — трофеи их жестокости, доказательство моей полной и окончательной кастрации.       — Готово! — воскликнул мучитель, откладывая окровавленный инструмент. — Полное оскопление завершено. Теперь он точно наш.       — Отлично сработано, — похвалил второй, рассматривая работу. — Зашьем это безобразие и отправим пса на дрессировку. Когда выдрессируем, приступим к следующему этапу.       Они начали зашивать рану, грубыми стежками стягивая изуродованную плоть. Боль немного утихла, но осталась тупая, ноющая боль, перемешанная с леденящим ужасом. Они обработали рану дезинфицирующим раствором, наложили бинты. И отстегнули ремни.       Паралич начал отступать, тело снова начало слушаться. Но что толку? Что толку от свободы движения, если я уже не мужчина? Если я — кастрированное ничтожество?       Они сняли кляп, и я смог вдохнуть полной грудью. Но воздух казался горьким, отравленным. Я лежал на столе, дрожа всем телом, и слезы текли по щекам. Кричать не было сил. Полное оскопление. Они оскопили меня полностью. Превратили в… нечто среднее между человеком и животным. Уничтожили меня как мужчину.       Постепенно я перестал понимать, что происходит. Мысли спутались, дышать стало тяжело. Боль усиливалась, сердце колотилось. Темнота накрывала меня, и я понял, что сил больше нет. Сознание померкло, и я отключился.