Проект GNS

***

4 глава. Воспитание

      Темнота. Бесконечная, тягучая темнота, пронизанная тупой, ноющей болью. Затем – запах дезинфекции, металла и крови. Я медленно открыл глаза. Память возвращалась осколками: оскопление… ужас… боль… блеск скальпеля… Слезы сами собой потекли по щекам. Боль внизу живота была невыносимой, тупой, пульсирующей. Я осторожно потрогал бинты, пропитанные кровью, стягивающие мою изуродованную плоть. Полное оскопление. Они сделали это. Они отобрали у меня все.       Теперь на этом месте зияющая пустота. Пустота там, где раньше была… моя мужественность, моя идентичность, моя надежда. Все вырезано. Скальпелем. В операционной. Под холодным светом. На металлическом столе. Живьем.       А части меня… лежат сейчас на металлическом подносе, как свидетельство моего окончательного поражения… Моей смерти как мужчины.              В отчаянии я смотрел вокруг. Рядом, в таких же клетках, были другие мужчины. Один, худой, с бледным лицом, смотрел на меня с ужасом в глазах.       — Ты… ты тоже… - прошептал он, голос сорванный от страха.       Я кивнул, не в силах произнести ни слова. Боль заглушала всё остальное.       — Меня зовут Артем, - сказал он, словно пытаясь найти хоть какую-то опору в этом ужасе. — Я… историк.       — Максим, - прохрипел я. – Спортсмен.       В соседней клетке сидел крупный мужчина с бородой. Он выглядел обессиленным.       — А я Кирилл, - буркнул тот, не поднимая головы. - Механик.       — Что с нами будет? - спросил Артём, его голос дрожал. — Что они с нами сделают?       Я пожал плечами, не зная ответа. Ужас, который я пережил, был настолько оглушительным, что я не мог даже представить, что может быть ещё хуже. Мы сидели в своих клетках, как пойманные животные, ожидая неизвестного и ужасающего будущего. Незнание было пыткой, хуже любой физической боли. Страх от неизвестности, предчувствие чего-то непостижимо ужасного, давил на нас тяжелым, липким комом. В воздухе висела напряженная тишина, прерываемая лишь нашим тяжелым дыханием и случайными, слабыми стонами. Мы были вместе, но каждый из нас был один на один со своим ужасом, с предчувствием того, что наши жизни скоро изменятся навсегда, и, вероятно, не в лучшую сторону.       Затем послышались приглушенные шаги, ровные и размеренные, как тихий ход смерти. Я видел, как дверь соседней клетки открывается. В проеме показалось безликое, бесстрастное лицо одного из тех, кто носил белые халаты – лицо палача. За ним маячили другие, словно тени. Они пришли за Артёмом. Он испуганно смотрел на меня, его худые плечи судорожно вздрагивали. Он ничего не говорил, только взгляд его выражал безысходный ужас. Его вывели, без сопротивления, беззвучно, как барана на заклание. Я оставался в своей клетке, наблюдая за всем происходящим.       Часы тянулись, превращаясь в вечность, заполненную этой давящей тишиной, прерываемой лишь приглушенными шуршащими звуками и глухим тупым стуком. Запах крови стал еще сильнее, смешиваясь с резким запахом дезинфекции, образуя удушливую смесь ужаса и смерти.       Потом Артёма вернули. Его несли двое, он был без сознания. Грубо наложенные бинты скрывали область паха, но сквозь них проступали пятна крови. Его лицо было бледным, искаженным. Один из тех, кто нес его, швырнул его на пол клетки, словно он был мешком с мусором.       Затем очередь дошла до Кирилла. Его клетку тоже открыли. Его вывели молча, и я видел, как его огромная, мускулистая рука непроизвольно сжалась в кулак. Надежда, видимо, еще теплилась в нем.       Вернули и его. Без сознания. Бинты, кровь, безжизненное лицо.       Я сидел, прижавшись к холодной клетке, и понимал: оставаться в живых – это ещё не победа. А выживание… это лишь отсрочка неизбежного...

***

      День тянулся мучительно медленно. Боль не утихала, воспоминания не давали покоя. Но ближе к вечеру, когда мрак сгустился, я услышал шаги. Знакомые шаги.       Сердце забилось с бешеной скоростью. Они снова здесь.       Свет – яркий, режущий глаза – ворвался в клетку. В дверном проеме стояли они: старый, с лицом, испещренным морщинами, и молодой, с бесстрастным, словно высеченным из камня, лицом. Палачи.       "Ну что, наш спортсмен, как ты себя чувствуешь?" – проскрипел старый, его голос был полон ядовитой насмешки. "Надеюсь, тебе понравилась наша небольшая операция."       "Ублюдки!" – выплюнул я. – "Я вас всех…!" Я не успел договорить       Старый рассмеялся, перебивая меня.       "Ой, какой злой. Прямо тигр в клетке. Но ты ведь знаешь, что с тиграми делают, да? Его глаза блеснули недобрым огньком предвещая беду"       Они открыли клетку и вошли внутрь. Старый схватил меня за плечо и грубо развернул к себе. Ощущение беспомощности захлестнуло с головой. Полностью голый, выставленный на всеобщее обозрение, словно кусок мяса на продажу. Я попытался вырваться, но молодой, вцепился в мои руки, сковывая движения. Его хватка была подобна стальным тискам, не оставляя ни малейшего шанса.       "Не упрямься, мальчик," – проворковал старый, словно успокаивая дикого зверя. "Мы всего лишь хотим, чтобы ты был хорошим мальчиком."       Он рывком перекинул меня через свое колено. Боль вспыхнула мгновенно, словно раскаленный нож. Эта боль отдавалась в каждой клетке моего тела, напоминая о моей кастрации. Я вскрикнул.       "Пожалуйста…" - слова сорвались хриплым шепотом. Каждое слово отдавалось резкой болью в горле.       "Тише, тише," – проворковал старый, поглаживая меня по спине. – "Сейчас мы просто немного тебя пошлепаем. Чтобы ты не забывал, кто здесь главный." Он поправил мою позу на своем колене, еще больше оголяя задницу и вызывая острую боль в паху. Каждое движение причиняло нестерпимую муку.       И началось.       Удар. Жесткий, болезненный, унизительный.       "Раз," – произнес старый ровным, спокойным голосом, словно объясняя ребенку простое правило. – "За грубость. Нельзя так разговаривать со старшими."       Второй удар. Слезы непроизвольно потекли из глаз. Я попытался вывернуться, дернуться, но его хватка была железной, а колено врезалось в мой живот, лишая возможности дышать и усиливая боль в паху.       "Два," – промурлыкал старый. – "За непослушание. Ты должен делать то, что тебе говорят. Сопротивление – это тоже непослушание. А за непослушание положено более строгое наказание. Ты должен усвоить этот урок, щенок."       Он сменил положение, приподняв меня выше и оголив задницу еще больше. Весь вес моего тела давил на область паха, вызывая невыносимую боль. Я почувствовал, как по ногам потекла струйка мочи, вызванная не только страхом, но и нестерпимой болью.       "Ах ты, какой плохой мальчик," - произнес он спокойно, не повышая голоса. "Написал на дядю. Нельзя так делать. Плохой, плохой мальчик."       Он отдернул колено и злобно посмотрел на меня, но быстро взял себя в руки. Он вытер колено своим халатом, стараясь не запачкаться и вернул меня на место.       Новый удар был гораздо сильнее предыдущего, словно он вложил в него всю свою злость, вымещая раздражение от происшествия.       "Штрафной," – прорычал старый, его голос остался ровным, но в нем чувствовалась сдерживаемая ярость. – "За непослушание и попытку сопротивляться. И за то, что написал на дядю. Запомни: каждое твое движение против меня будет стоить тебе дороже, щенок."       Боль стала невыносимой. Я почувствовал, как лопаются капилляры, и кровь приливает к коже, делая ее нестерпимо горячей. Все тело горело. Кожа натянулась, словно барабан, готовый лопнуть от напряжения. А внизу, в паху, все пульсировало и ныло, напоминая о моей беспомощности.       Третий удар. Соленые слезы жгли глаза, смешиваясь с потом, стекающим по лицу. Воздух перехватило. Я попытался снова вырваться, но старый был готов. Он схватил меня за волосы и с силой откинул голову назад, заставляя смотреть в потолок. Кадык уперся в его колено, и я чуть не задохнулся.       "Ах ты, маленький сорванец," – прошипел он, сильно дергая мои волосы. – "Я научу тебя хорошим манерам! Ты будешь вести себя прилично, как хороший мальчик. Или будет еще хуже, понимаешь?"       Он сменил руку и ударил ладонью по моей заднице с такой силой, что я почувствовал, как буд-то что-то хрустнуло внутри. Все поплыло перед глазами.       "Три," – прошипел старый, его глаза сузились, блеснув садистским удовольствием. Он слегка оттянул кожу на моей ягодице, готовясь к следующему удару. – "Чтобы ты запомнил свое место. Ты - наша игрушка. И мы можем делать с тобой все, что захотим. За сопротивление – двойная порция, уяснил, щенок?"       Следующий удар пришелся чуть выше, по пояснице. Боль пронзила меня, как удар током. Я закричал, задыхаясь от рыданий. “Четыре,” – бесстрастно констатировал старый. – “За крики. Хорошие мальчики не кричат. Они терпят.”       Он снова ударил, и еще, и еще. Каждый удар был как вспышка боли, обжигающая, разрывающая тело. Я извивался на его колене, пытаясь увернуться, но тщетно. Крепкие руки держали меня мертвой хваткой. Мир вокруг расплывался, сознание то ускользало, то возвращалось, принося с собой новые волны боли.       “Пять… Шесть…Семь” – старик отсчитывал удары, словно вел счет в какой-то ужасной игре. Его голос, ровный и холодный, казался голосом самого судьбы, выносящим мне приговор.       Я уже не кричал, только хрипел, захлебываясь слезами и соплями. Тело горело, ягодицы превратились в сплошное месиво боли.       “Десять,” – произнес старый, и внезапно остановился. Он приподнял меня, позволяя сделать жадный глоток воздуха.       “Ну что, щенок, ты усвоил урок?” – спросил он, его голос звучал уже не так холодно, в нем появились нотки… удовлетворения?       Я не мог ответить. Я только рыдал, беззвучно, из последних сил цепляясь за сознание.       “Молчишь?” – старик снова перекинул меня через колено. – “Значит, не усвоил. Ну, ничего. Мы тебя еще научим.”       И возобновил свою ужасную экзекуцию. Удар за ударом, ровно и методично, он вбивал в меня свой “урок”. Урок боли, урок унижения, урок беспомощности.       Каждый удар отдавался эхом в моем изуродованном паху, напоминая о моей ничтожности. Старый явно наслаждался моей болью и бессилием, но его голос оставался спокойным и ровным, словно он проводил урок. Он бил безжалостно, методично, словно выбивая из меня дурь и волю к жизни. С каждым ударом боль становилась все сильнее и острее. Я почувствовал, как кожа на заднице горит огнем, а под ней что-то рвется и лопается. Каждый удар отдавался эхом в моем изуродованном паху, напоминая о моей ничтожности.       Я потерял счет ударам. Время потеряло всякий смысл. Осталась только боль – всепоглощающая, жгучая, пульсирующая. Каждая клеточка моего тела кричала в агонии. Я уже не плакал, не кричал, не пытался вырваться. Просто существовал в этом кошмаре, словно бесчувственная кукла в руках кукловода.       В какой-то момент старик остановился. Я почувствовал, как он приподнял меня, и безвольно повис на его колене, не в силах даже пошевелиться.       "Ну вот и все," – произнес он спокойным, почти ласковым голосом. – "Теперь ты хороший мальчик. Правда?"       Он поставил меня на ноги. Я пошатнулся, чудом удержавшись от падения. Ноги не держали, тело сотрясала дрожь. Я стоял, опустив голову, не смея взглянуть на своих мучителей. Все, что я чувствовал – это адская боль и унижение. Я уже перестал сопротивляться.       Я молчал, не в силах произнести ни слова. Мое тело дрожало от боли, а сознание затуманилось. Все, что я чувствовал – это адская боль и унижение. Я уже перестал сопротивляться.       "Какой ты чувствительный," – заметил старый, поправляя свой халат. – "Но ничего, со временем привыкнешь. А сейчас, пожалуй, мы займемся твоим "мужским достоинством", - сказал он и ухмыльнулся.       Мне охватил дикий ужас. Чего они еще хотят? Все уже отобрали, больше нечего... Слезы снова потекли ручьем.       "Спокойно, спокойно," – проворковал старый, словно успокаивая ребенка. "Мы просто поменяем тебе бинты. Не стоит так нервничать."       Он уложил меня на пол и силой раздвинул ноги. Я попытался сопротивляться, но он придавил мои ноги коленями, лишая возможности двигаться.       "Тихо," – прошипел молодой, придерживая мои руки.       "Какой кошмар" – сказал старый, осматривая мои изуродованные гениталии. – "Но мы все исправим."       Он принялся снимать бинты. Делал это нежно, но боль все равно была адской, так как прилипшие к ранам бинты отрывались вместе с кожей.       Когда бинты были сняты, я увидел… зрелище, от которого хотелось выть. Рубцы, кровоподтеки, изуродованная плоть…       "Какая прелесть," – заметил старый, рассматривая мои шрамы. – "Настоящее произведение искусства. Посмотри, Володя, какая тонкая работа!"       Он обработал раны дезинфицирующим раствором. Жгло, словно кислота. Затем взял чистые бинты и начал перевязывать. Делал это туго, сдавливая раны, словно пытаясь остановить кровь, которой уже почти не было.              "Вот и все," – сказал он, отстраняясь и с удовлетворением рассматривая свою работу.       "Ну и напоследок – витаминка," – сказал старый, доставая шприц.       Мои глаза расширились от ужаса. "Что это?" – прохрипел я.       "Это… особенное лекарство," – ответил старый, с дьявольской улыбкой. "Оно поможет тебе подготовиться к следующему этапу. Чтобы все изменения прижились… как надо."       Я попытался вырваться, но было поздно. Молодой перевернул меня на живот и зафиксировал, прижав к полу, как бабочку булавкой, лишив последней надежды на спасение.       "Не сопротивляйся, мальчик. Это для твоего же блага."       Старый всадил иглу в мою ягодицу. Боль пронзила все тело, оставив после себя странное онемение.       Они ушли, оставив меня в темноте, с новым ощущением страха. Я чувствовал, как что-то меняется внутри меня. Что-то ломается. Что-то… звереет. И это пугало меня больше всего.