Тьма в его сердце

***

Ветер, этот вечный скиталец набережной, не просто гнал туман – он терзал его в клочья, мешал с едким пеплом дыма, поднимающимся от всполохов на ладонях Кацуки. Воздух был влажным, солёным и горьким, как невыплаканные слезы. Фонарный столб, к которому он прислонился, был ледяным и липким от морской соли, его ржавчина въелась в ладони, напоминая о тлене, который разъедал все вокруг. А впереди, на самом краю мира, где заканчивались скрипучие доски и начиналась черная, маслянистая бездна залива, стоял силуэт. Неподвижный, как памятник собственному без участию. В его позе была не просто спокойствие – леденящая, инопланетная отрешенность, будто душа давно улетела, оставив лишь красивую, натянутую куклу. Блондин притащил его сюда, на край света их детства, подальше от назойливых огней города, от героев в ярких костюмах, от людей со служебных машин, от репортёров. И теперь они стояли в тишине, которая гудела в ушах громче любого взрыва. Эта тишина длилась вечность, отмеряемую лишь тягучими ударами сердца и далекими криками чаек, похожими на скрип ржавых петель. Он снова появился из ниоткуда. Не из тумана, а будто из самой тьмы, материализовался из теней, как призрак, преследующий живых. Так было с тех самых пор, как замолчало сердце тёти Инко. Кацуки смотрел на это лицо – знакомое до каждой веснушки и одновременно абсолютно чужое – и не узнавал ничего. Ничего, кроме отголоска, тени, бледного оттиска на песке, который вот-вот смоет прилив. Он больше не видел того мальчика, который широко раскрыв глаза следовал за ним. А вокруг было их царство. Этот прогнивший пирс, пахнущий рыбой, водорослями и железом. Здесь они, два мальчишки с ржавыми банками в руках, охотились на медуз – призрачных, дрожащих существ. Здесь строили планы о побеге на самодельном плоту к маяку, что мерцал на горизонте обещанием иной жизни. Теперь маяк был просто тусклой точкой в пелене, а обещания сгнили вместе с досками под ногами. — Любуешься? — сорвал тишину голос Кацуки. Он прозвучал хрипло, сорвавшись, как якорь о скалистое дно. — Вид, правда, говно. Как и всегда. Изуку обернулся медленно, будто движения стоили ему невероятных усилий. Его глаза... Когда-то это были два всплеска живой зелени, два светляка, горящих неистовым любопытством. Теперь они напоминали затопленный лес – тусклый, бездонный, лишенный света изнутри. Ни улыбки, ни привычной суетливой вспышки. Просто кивок. Механический, безжизненный. — Каччан, что ты от меня хочешь? Кацуки фыркнул, сделав резкий шаг вперед, сократив расстояние до метра. До опасной близости, на которую он всегда имел право. Теперь это право казалось призрачным. — Смотрю и вспоминаю, как тут один лузер чуть не отправился на корм рыбам, пытаясь вытащить жалкого щенка. Помнишь? На маске, которую носило лицо Изуку, дрогнула тень. Не эмоция, а ее бледная проекция, словно кто-то коснулся экрана с потухшим изображением. — Смутно. Это было давно. — «Смутно», — передразнил его Кацуки, и в его голосе закипела знакомая, едкая смесь злости и чего-то еще. — А как насчет того, как мы тут клялись кровью, что будем первыми? На плоту из старых ящиков и надежд? Ты тогда всю свою потрёпанную тетрадь исписал расчетами, ветрами, течениями... Бредил этим. — Детские игры, — отрезал Изуку, и его безразличие было острее любого лезвия. Он отвернулся к воде, к той черной пустоте, что, казалось, манила его. — К чему этот спектакль? Решил поностальгировать по тому, что сам же и растоптал? Это было последней каплей. Безразличие стало стеной, и Кацуки, всегда ломавший стены, рванулся вперед. Его пальцы впились в мокрую ткань толстовки, в подкладку из тьмы, что теперь обитала под ней. На кончиках пальцев захлопали крошечные, нервные огоньки, освещая бледное, незнакомое лицо перед ним. — Глазами на меня смотри, когда я с тобой говорю, тварь! — прошипел он, впиваясь взглядом в эту пустоту. — Какого черта ты себя так ведёшь! Зачем ты вообще полез меня спасать! — его лицо напряглись в привычной ярости — Где ты был? Куда сбежал, Деку? Твоя мать... — Голос дрогнул, споткнулся о ком в горле. Он видел это. Видел, как в землю опускали тепло, смех и доброту – тётю Инко. Это были самые тихие похороны в его жизни. Маленькая группа, шепот соседей. И гробовый, вопиющий отсутствием звон – его, единственного сына, того самого мальчика с веснушками и безудержной верой. Он исчез. А когда материализовался вновь, то оказался этим – ходячей раной, затянутой тонкой, холодной пленкой и..уже с причудой. — Моя мать умерла, — голос Изуку был ровным, как линия горизонта в штиль. — Со мной всё в порядке. Я занимался... делами. — Какими делами?! — Кацуки тряхнул его, и тело Изуку отозвалось вялой тяжестью, как мешок с песком. — Какие «дела» стирают человека в порошок? Ты даже на ее могиле не был! Я ходил! Каждый месяц, как последний идиот, носил цветы! И за тебя тоже! Потому что знал – ей это было бы важно! И тут, в глубине этих мертвых озер, что были когда-то глазами, мелькнуло что-то. Быстрое, черное, скользкое. Как тень хищника в глубине. Исчезло. — Это не твоё дело, Кацуки, — выдохнул Изуку, и слова повисли в воздухе ядовитым туманом. — С чего вдруг такой порыв благотворительности? Проснулась совесть? — О, «не моё дело»? — Кацуки оттолкнул его, и Изуку отступил на шаг, край пирса стал опасной чертой под его пятками. — А что, по-твоему, я должен сделать? Встретить тебя, похлопать по спине: «О, Деку вернулся, как круто», «Ох, Деку, у тебя вдруг откуда не возьмись появилась причуда, как же круто!».Ты на себя посмотри! Ты... ты как восковая фигура! Где твои идиотские веснушки? Где эти глаза, которые всегда таращились на мир, будто он – чудо? Где, блять, ТЫ?! — Я здесь, — ледяной эхо прозвучал в ответ. Изуку поправил воротник, движение было отточенным, лишенным привычной суетливости. — Просто я вырос. Тебе тоже пора. Мир не вертится вокруг твоего эго и твоей причуды. Слово «вырос» взорвалось в Кацуки ослепительной, немой вспышкой ярости. Разум отключился. Остался только этот сгусток боли, гнева и отчаяния, вырвавшийся наружу через кулак. Удар был сокрушительным, честным, лишенным всякой хитрой механики – чистый выплеск всего, что копилось неделями. Изуку отлетел, ударился о древнюю, облезлую сваю, но не упал. Он медленно выпрямился, провел тыльной стороной ладони по рассеченной губе. Капли крови, черные в этом тусклом свете, остались на его коже. И тогда Кацуки увидел ЭТО. Не боль, не ответный гнев, не огонь сопротивления. Он увидел Пустоту. Абсолютную, всепоглощающую. Она смотрела на него из глаз Изуку, и она была в миллион раз страшнее любой ненависти. — Легче? — спросил Изуку. Его голос не дрогнул, будто он спросил о погоде. — Нет, не легче! — заревел Кацуки, бросаясь в новую атаку. Это уже не был бой. Это был ритуал экзорцизма. Попытка выбить дух, засевший в этой оболочке, силой, болью, яростью. Но Изуку не дрался. Он оборонялся. Его движения были резкими, экономичными, лишенными детской неуклюжести или страстного отчаяния. Он блокировал, отклонял, использовал инерцию Кацуки против него самого. Вспышки взрывов озаряли пирс кроваво-красным, его собственная, тьма гасила их, поглощала, как черная дыра. Это была дуэль не причуд, а экзистенций: всесжигающего пламени против всепоглощающей пустоты. Кацуки бил, хватал, пытался свалить, задавить, достучаться до чего-то живого под этой броней. Взрыв опалил рукав, запахло паленой тканью и кожей. — Где он?! — хрипел Кацуки, его голос сорвался на визг. — Куда ты его дела?! Ты исчез, а вернулся уже не Деку! И откуда эта хрень?! Ты что, все время меня за идиота держал?! Более мощный, отчаянный взрыв рванул у груди Изуку. Тот впервые издал звук – короткий, сдавленный стон боли. И его тело среагировало само. Из потемневших кончиков пальцев выросли острые, хитиновые когти. Один взмах – и на груди Кацуки, сквозь порванную ткань, расцвел ярко-алый цветок. Боль, острая и очищающая, пронзила его. Они замерли. Кацуки, сидя на Изуку, с занесённой для удара рукой. Изуку под ним, с когтями, еще дрожащими от выброса адреналина. В глазах зеленоволосого на миг вспыхнул не пустой ужас, а животный, чистый страх – страх перед тем, что он сделал. Перед тем, кому он это сделал. — Ублюдок... — выдохнул Кацуки, глядя на кровь на своей груди. — Ты не Деку. — Деку? — Изуку слизнул кровь с губ. Голос его снова стал гладким, но в нем появилась ядовитая, искривленная усмешка. — Так ты хочешь вернуть того беспричудного неудачника? Зачем? Чтобы снова указывать ему его место? Он воспользовался мигом шока. Резкий рывок – и теперь уже Изуку был сверху, коленом прижимая Кацуки к холодным, грязным доскам. Дыхание перехватило. Новый удар, точный и безжалостный, обрушился на челюсть. Хруст, огненная боль. В ушах зазвенело. — Прекрати, — сказал Изуку, и в его голосе, наконец, появилась трещина. Не гнев, не боль. Бесконечная, космическая усталость. Усталость всего сущего. — Того, кого ты ищешь, нет. Он ушел вместе с ней. Понял, наконец? Кацуки, задыхаясь, смотрел снизу вверх. И в этих близких, тусклых глазах он не увидел отражения их общего прошлого. Не увидел мальчика, который боялся темноты, но шагал за ним сквозь лес. Не увидел того, чей смех звенел, как разбитое стекло, после удачной атаки в компьютерной игре. Он увидел саркофаг. Идеальный, прочный саркофаг, в котором тот мальчик был похоронен заживо. Веснушки казались теперь не милыми пятнышками, а пеплом, разбросанным по слишком бледному лицу. Синяки под глазами выкраивали изможденный, чужой лик. — Это не он, — выдохнул Кацуки, и его собственный голос сломался, рассыпался на осколки детской беспомощности. Ком в горле распух, стал невыносимым. Глаза предательски зажглись, затуманились. Слезы, горячие и постыдные, смешались с кровью и грязью на лице. — Это не он... Изуку замер. Его колено все еще давило, но напряжение из него будто ушло. — Верни его, — прошептал Кацуки, и этот шепот был сломан, обнажён, неприличен. Он вырвался из самой глубины, из того места, куда он всегда боялся заглядывать. — Верни мне моего блядского задрота! Верни того, кто верил что станет героем..вместе со мной! Верни того, кто... кто был моим... — голос сорвался, поднялся до хриплого крика, в котором выплеснулась вся неприкрытая, уродливая правда, — единственным другом, блять! Последнее слово прозвучало как взрыв, от которого, казалось, содрогнулся сам туман. Изуку вздрогнул, будто его хлестнули раскаленным прутом. Он отпрянул, резко отдернув руку, встал. Его лицо исказилось не болью, а чем-то более похожим на ужас. Ужасом перед этой обжигающей, сырой, неудобной искренностью, которая угрожала размыть все четкие границы его новой, холодной реальности. — Друг? — он усмехнулся, но усмешка была кривой, болезненной. — Ты никогда не считал меня другом. Ты терпел меня. Как обузу. Как ошибку природы. — Тебе было плевать на это! Ты был упёртым Деку, который несмотря на отсутствие причуды бежал за мной! — Кацуки приподнялся на локтях, тело гудело от боли, но голос набирал силу, ярость возвращалась, сплетаясь с горем в один тугой узел. — Ты сам себе это вбил в голову! А потом просто! Как последний трус! Не от мира – от самого себя! И придумал себе эту... эту черную скорлупу, чтобы спрятаться! Изуку стоял, отвернувшись к реке. Его плечи, острые под тонкой тканью, были напряжены до дрожи. — Тебя там не было! — в мгновение он снова был рядом, его пальцы впились в воротник куртки Кацуки, притягивая их лица так близко, что можно было видеть каждую трещинку в этой ледяной маске. — Ты не видел! Если бы... если бы на моем месте был ты — она бы жила! — Его лицо наконец прорвало. Не слезами – водопадом отчаяния, горького, жгучего, стекающего по щекам и капающего на окровавленную ткань куртки Кацуки. Глаза, на миг ставшие снова ярко-зелеными от этой влаги, метались, ища виноватого и находя его только в собском отражении в широких зрачках блондина. Кацуки медленно, с трудом, вытер лицо рукавом. Грязь размазалась, оставив грязную полосу, символ всего этого вечера. — Поздравляю, — прохрипел он, и голос его был пуст, как и глаза Изуку минуту назад. — Ты добился, чего хотел. Теперь ты сильный. Теперь у тебя есть причуда. И ты теперь совершенно, абсолютно один. Он повернулся и пошел. Шаг был тяжелым, болезненным. Каждый отдавался эхом в разбитых рёбрах и в бездне, которая внезапно разверзлась у него внутри. — Каччан... — голос позади был тихим, потерянным. Таким, каким бывает голос ребенка, оставшегося в темной комнате. Кацуки остановился. Не обернулся. Стоял, сжав кулаки так, что в ладонях выступила кровь. — Спасибо... за цветы... — Изуку замолчал, и в тишине, гулкой после боя, послышался прерывистый, сдавленный звук. Попытка вдохнуть, подавить рыдание, которое рвалось наружу сквозь все плотины. Кацуки стоял, спиной к тому, что осталось от его детства. Он хотел закричать. Хотел вернуться и разбить этот саркофаг голыми руками, даже если придется истечь кровью. Но он лишь выдохнул. Белое, призрачное облачко пара повисло в ледяном воздухе и медленно растаяло. — Сходи к ней, придурок, — бросил он через плечо, и слова прозвучали не как приказ, а как просьба. Последняя, отчаянная просьба. — Хоть раз. И он пошел дальше. В сгущающийся туман, в ночь, унося с собой образ темного силуэта на краю пирса – человека-гроба и мальчика-призрака, который навсегда остался плакать в пустом доме у моря, где на столе пылится банка с высохшей медузой. Больше ничего не было. Только вечный шепот черной воды внизу, да одинокий, тоскливый гудок баржи, теряющейся где-то в пелене. Будто сам мир выдохнул, затих, и теперь только ждал, что же из этой тишины родится вновь.

***

Время потеряло свой смысл. Оно текло сквозь него, как та ледяная вода сквозь щели пирса, не задерживаясь. Сознание вернулось постепенно, просочилось сквозь толщу онемения – не резким толчком, а медленным, тягучим подъемом со дна темного колодца. Зеленоволосый моргнул, словно пробуждаясь от глубокого сна. Он медленно выпрямил затекшую спину, и первым делом его взгляд, острый и настороженный, как у раненого зверя, метнулся по периметру. Всё та же картина забвения. Пирс, погруженный в сизую предрассветную муть, был пуст. Скрип старых досок под ветром, далекий плеск воды – единственные звуки, нарушавшие гробовую тишину. Он всегда был таким – этим забытым богом и людьми местом на краю города. Случайным прибежищем для редких стариков с их потрёпанными удочками и немудреными снастями, появлявшихся здесь на закате, как сезонные призраки, и растворявшихся в сумерках. Сейчас же, в этот час между ночью и утром, он принадлежал только ветру, туману… и ему. Мидория почувствовал холодную тяжесть в груди – не физическую, а ту, что оседает после бури эмоций, как шлак. Он повернул голову, его взгляд упал на темный силуэт рюкзака, прислоненного к прогнившим перилам. Та самая точка, от которой он отсчитывал свой уход… и к которой теперь вернулся. Он двинулся к нему, шаги были неслышными на скрипучих досках. Присел на корточки, колени щелкнули от напряжения. Пальцы, холодные и негнущиеся, нашли металлическую собачку молнии. Резкий, слишком громкий в тишине звук «ззз-ип» разрезал воздух. Внутри, среди темного хаоса сменной одежды и безликих предметов первой необходимости, лежал комочек тепла и мягкости – Ному. Существо давно спало, свернувшись калачиком, его бока ровно поднимались и опускались, маленькая вселенная неведения и покоя. Лицо Мидория на миг смягчилось, в глазах мелькнуло что-то почти человеческое – тень былой нежности. Он осторожно, почти благоговейно, отодвинул теплый бок, стараясь не потревожить сон. Под ним лежал холодный, жесткий прямоугольник. Телефон. Он вытащил его. Гаджет был ледяным в его дрожащей ладони, как осколок иного, технологичного мира, вторгшийся в это царство ржавчины и тоски. Экран, черный и безжизненный, отразил его собственное искаженное лицо – бледное, с синяками под глазами, с запекшейся кровью в уголке рта. Он отвёл взгляд. Дрожь в пальцах была мелкой, нервной, будто по ним пропускали слабый ток. Он все же набрал пароль, последовательность цифр, выжженную в мышечной памяти. Экран вспыхнул холодным синим светом, осветив его черты снизу, придав им жутковатый, нереальный вид. Палец нашел иконку. Неприметную, безликую. Один тап. Приложение открылось беззвучно. На черном фоне зажглась яркая, ядовито-алая иероглифическая надпись – холодный привет из другого измерения его жизни. А ниже – карта. Детализированная, точная, цифровая паутина Токио. И на ней – точка. Ярко-красная, пульсирующая, как живое, зловещее сердце. Она не стояла на месте. Она двигалась. Плавно, неуклонно, прокладывая маршрут по улицам спящего мегаполиса. Прямо сейчас. В реальном времени. Центральный район. Значит, он сделал всё правильно. Не упустил свой последний шанс. Он ловким движением рук зацепил устройство в прядях волос. Мидория выдохнул. Звук вышел длинным, сдавленным. В нем не было торжества, лишь слабое чувство облегчения. Было лишь леденящее, безошибочное подтверждение. «Трекер успешно установлен», – гласил скупой системный текст под картой. Он смотрел на эту пульсирующую красную каплю, эту цифровую метку на теле Всемогущего. Смотрел, и пустота в его глазах начала заполняться иным – не болью, не печалью, а холодной, сфокусированной расчётливостью. Яростью охотника, нашедшего след. Тихой, беззвучной, абсолютной. Пирс, ветер, воспоминания, боль от ударов и сломанные слова Каччана – всё это отступило на второй план, свернулось в темный комок где-то на периферии сознания. В центре теперь была только она. Эта точка. Эта цель.

Миссия продолжалась.