Тьма в его сердце

***

Он ненавидел это чувство. Оно было липким, тяжелым, оно жило где-то под ребрами — темное, скребущееся, словно свора разъярённых котов в тесном мешке его грудной клетки. Паника душила его, выбивая из легких воздух короткими, судорожными толчками. Тело била мелкая дрожь, которую не мог бы унять никакой огонь. Он пришел сюда. Он все-таки пришел. Кладбище встретило его настороженной тишиной и запахом прелой листвы. Охранник в сторожке задремал под монотонный гул старого радиоприемника, и Изуку, тенью скользнув мимо будки, растворился в лабиринте надгробий. Тысячи могил, словно молчаливые солдаты, выстроились ровными шеренгами. Тусклый, призрачный свет экрана телефона вырывал из темноты то угол памятника, то завядшие цветы в вазе. Фонарик он включить не решился — слишком ярко, слишком опасно. Свет был его предателем, но и единственным поводырем. Он и сам не знал, почему крадется. Почему не может подойти к тому сонному старику, который знает здесь каждую историю, каждое имя. Здесь было неуютно. Душно. С голых ветвей старых деревьев доносилось хриплое, надсадное карканье ворон — они словно переговаривались о чем-то своем, древнем и зловещем. Из густых, непролазных кустов неслось стрекотание кузнечиков, которое в этой гнетущей тишине казалось скрежетом не смазанных механизмов. Небо заволокло плотной пеленой туч. Луна спряталась навсегда, словно тоже не желая смотреть на человеческую боль. Прошел час. Другой. Кладбище казалось бесконечным — город мертвых, отстроенный по одному скучному чертежу. Ряды серого камня, одинаковые стелы, и только выбитые на них имена и даты разнились, крича о чьих-то оборванных жизнях. Цифры на экране телефона равнодушно мигнули, перевалив за два часа ночи. И тут он увидел её. Он просто замер, остановившись напротив знакомого имени. Остолбенел. Стыд обжёг его с головы до ног, жаркой, солёной волной ударил в глаза. Словно он стоял не перед куском холодного гранита и истлевшей в земле плотью, а перед живой — перед мамой. В голове на миг пронеслась такая знакомая, родная картинка: вот она хмурит брови, поставив руки на бока, готовая прочесть нотацию. А потом её лицо разглаживается в той особой, только ей присущей улыбке, и она тянет руку, чтобы взъерошить его непослушные зеленые вихры. Так бы сделала его мама. Ноги подкосились. Изуку молча, стараясь не издать ни звука, рухнул на колени прямо в холодную, влажную землю. Он не плакал. Он просто сидел рядом, вцепившись пальцами в пожухлую траву, чувствуя, как могильный холод пробирается сквозь джинсы. Тишина давила на барабанные перепонки. А потом его губ коснулся едва слышный, хриплый шёпот, сорвавшийся прямо из разодранного горла: — Прости, мам. Под плитой лежал почти свежий букет цветов, оставленный Каччаном, который действительно не соврал. — Знаешь..у меня всё хорошо — он трёт рукавом толстовки глаза, стирая подступающие слёзы — помнишь, когда я был маленьким часто жаловался на монстра в темноте? Это была моя причуда, потрясающе правда? Они ошибались, мам..я..я не бесполезный. Он прислонился к могильной плите лбом. — Меня забрали..хорошие люди. Кирито научил меня драться, учитель составлять стратегию, а Томура играть в консоль.. Он всхлипнув сильнее прижимаясь к ледяному камню, слезы стикали куда-то под толстовку. — Мне тебя не хватает, мам..

***

Он сидел на полу, сгорбившись над тетрадями и ноутбуком, чей бледный, призрачный свет выхватывал его лицо из кромешной тьмы комнаты. Спина затекла, шея затекла, в глазах песок, но он не мог остановиться. Не имел права. Точка на карте — Символ Мира, воплощение всего, к чему он когда-то стремился, — перестала двигаться примерно в девять вечера и замерла в башне Hero. Скорее всего, Всемогущий лёг спать. Изуку почему-то было странно это осознавать: величайший герой современности тоже спит. Тоже устаёт. Тоже человек. До этого маячок побывал в районе окраины Токио, на северо-западном побережье Японии и в соседнем от Мустафу городе — Кунидзиоке. Мидория кусал губу, перенося данные с экрана на бумагу. Аккуратный, почти каллиграфический почерк съезжал на бок там, где пальцы переставали слушаться от усталости. Глаза ужасно слипались. На часах в углу экрана горело страшное число — почти четыре утра. Мидория весь день просидел за ноутбуком, записывая каждый шаг героя, и лишь урывками, краем глаза, мониторил HeroTube, где фанаты выкладывали свои видео. Там он находил крупицы информации: чем занимался Всемогущий в том или ином районе. С кем говорил. Кого спас. Кого просто похлопал по плечу, заставив человека рыдать от счастья. Изуку откинулся назад, прислонившись спиной к кровати. Комнату наполнял только шум вентиляторов ноутбука и тиканье старых настенных часов. Тик-так. Тик-так. Время утекало сквозь пальцы, а он всё сидел, вглядываясь в сухие цифры и факты, пытаясь за ними разглядеть правду. По записям, которые он вёл несколько дней, можно было сделать некоторые выводы. И выводы эти, чем дальше, тем больше граничном между анализом фаната и холодным отчётом следователя. 1) Режим активности: Всемогущий вёл активную геройскую деятельность только строго определённое количество времени — примерно шесть часов в день. Это было самым странным, самым кричащим фактом из всех. Шесть часов. Для героя №1, который должен быть везде и сразу, который по всем документам и интервью работал 24/7, это звучало как ересь. Изуку нахмурился, обводя эту цифру красным. Что происходит в остальные восемнадцать? Почему такой колосс тратит на спасение людей лишь четверть суток? 2) Локации покоя: В остальное время Символ Мира проводил либо в полицейских участках (отписывался? давал показания? просто пил кофе с сотрудниками?), либо в своей квартире, в башне Hero. Лишь один раз, всего один раз за несколько дней, он провёл один час и семнадцать минут в маленьком кафе недалеко от полицейского участка Мустафу. Изуку тогда чуть не выпрыгнул из собственной кожи, ломая голову: с кем? зачем? Но, как назло, никаких постов от фанатов в сети не было. Ни одного снимка, ни одного упоминания. Это было странно до мурашек. Изуку даже предположить боялся, но мысль змеёй заползала в голову: даже если допустить, что Всемогущий использовал маскировку, это казалось абсурдом. Всемогущий — человек не той комплекции, чтобы спрятаться от фанатов за дурацкой кепкой и медицинской маской. Его фактуру не скроешь. Его улыбку не спрячешь. Его ауру не погасишь. Значит, либо кафе было каким-то особенным (частным, закрытым), либо... либо Всемогущий был там не в геройском облике. Но в каком ещё? Изуку тряхнул головой, отгоняя бредовые теории. Не время. Факты, только факты. 3) Одиночка: Он не сотрудничал с героями. От слова совсем. Изуку проверил все сводки, все отчёты очевидцев, все коллаборации в сети. Везде, где появлялся Всемогущий, местные герои либо подтягивались уже к шапочному разбору, либо просто маячили на заднем плане, не вмешиваясь. Всемогущий предпочитал разобраться сам. Работа в команде была ему чужда. И тут Изуку вспомнил запись, которую нашёл в первый же день мониторинга. Инцидент с крупным пожаром в Токио. Судя по видео, какой-то местный герой, явно опытный, пытался перекричать шум пламени, жестикулируя и указывая на рушащиеся перекрытия, — он советовал Всемогущему подождать подмогу, соблюсти технику безопасности, не лезть в самое пекло одному. Всемогущий, судя по языку тела, даже не дослушал. Он просто шагнул в огонь. А через три минуты вынес на руках троих детей и женщину. Изуку тогда пересматривал этот момент раз десять. С одной стороны — величие. С другой — ледяной ком в животе. Всемогущий наплевал на советы коллеги. Он спас жизни, да. Но он рисковал собой так, будто собственная жизнь ничего не стоила. Или будто он точно знал, что с ним ничего не случится. Изуку потёр ладонями лицо, чувствуя, как кожа сальная и горячая от недосыпа. Глаза щипало, веки опускались сами собой. Он сделал глоток остывшего кофе из кружки, стоящей на полу. Кофе был горьким и противным, но помогал держаться. Он посмотрел на разложенные вокруг тетради. Десятки страниц убористого текста. Схемы перемещений. График активности. Заметки на полях. Выводы, которые он писал, казались ему самому пугающими. Всемогущий — не просто герой. Он машина, работающая на каком-то внутреннем, скрытом топливе. У неё есть график техобслуживания (шесть часов), есть режим сна и отдыха, есть тайные убежища (типа того кафе) и есть железобетонное убеждение, что он справится сам, без чьей-либо помощи. Изуку отвёл взгляд от ноутбука и взгляд на балкон не задвинутый шторами, лунный свет проникал в комнату. Он посмотрел прямо на полную луну. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Он посмотрел вниз, на море частных домов. Они тянулись до самого горизонта, аккуратные, словно вырезанные из картона — одинаковые прямоугольники с зелёными лужайками, окруженные нейтральными бежево-серыми заборами. Чужие, безликие, словно декорации к фильму, в котором ему не нашлось роли. Но среди этого однообразия его взгляд безошибочно нашел один дом. Всего один. Он мог бы отыскать его вслепую, сквозь пелену дождя или в густом тумане, среди тысяч других. Дом Каччана. Сердце пропустило удар, когда он увидел знакомые очертания. Комната Кацуки находилась на втором этаже, прямо над лужайкой. Он помнил каждую мелочь: широкое панорамное окно, которое так любил его друг, подоконник, на котором они когда-то сидели вдвоем... Это знание жило в нём, обжигающее и ненужное, будто он был там только вчера. И в этом окне горел свет. Странно... Холодок пробежал по спине. Каччан всегда жил по расписанию. Жёсткому, практически военному режиму. Отбой ровно в девять вечера, подъем — в семь утра, без сбоев и поблажек. Нарушение этого порядка было чем-то немыслимым, чуждым его другу детства настолько, насколько чуждым был бы, например, снег посреди лета. Мидория вздрогнул, когда в освещенном прямоугольнике окна увидел силуэт. Кацуки стоял неподвижно, вглядываясь в темноту. Наверное, смотрел на звезды. Или просто думал о чём-то. Но в следующий миг Мидория понял со всей отчётливостью: Кацуки смотрел вверх. Прямо на него. Их взгляды пересеклись сквозь разделяющие их метры темноты. Изуку мог бы поклясться, что увидел, как и без того всегда хмурые брови Кацуки сошлись на переносице, став ещё суровее. Воздух вокруг будто заледенел, по телу прошла обжигающая волна — сначала ледяная, а следом резкая, горячая, от которой перехватило дыхание. Кацуки резко, почти грубо, задернул штору. Свет в комнате погас, погружая улицу в темноту и оставляя зеленоволосого одного в тишине ночи.

***

Ему снился сон. Очень странный сон. Он был в своём доме. Всё вокруг казалось до боли знакомым — эти стены, этот запах, этот свет, льющийся из кухни. Но что-то было не так. Что-то резало по глазам, не вписывалось в картинку, заставляя ныть где-то в груди. И только спустя мгновение Изуку понял: он смотрит на мир снизу вверх. Он был всего лишь ребёнком. Маленьким. Беспомощным. Тем, кем он когда-то был. Его переполняло чувство дежавю — липкое, навязчивое, оно обволакивало сознание, как утренний туман. Я здесь уже был. Я это уже проживал. Мама хлопотала на кухне, готовя ужин. Он, совсем крошечный, крутился у её ног, что-то увлечённо рассказывая — о школе? о героях? о том, что увидел по телевизору? Он не мог разобрать. Собственный голос будто застелен помехами, словно радио, поймавшее чужую волну. Слова рассыпались белым шумом, не долетая до его собственных ушей. Он поднял взгляд на мать. И сердце пропустило удар. Её лицо было размыто. Как старая фотография, с которой стёрлись черты от времени. Ни глаз, ни улыбки — только смутный силуэт, тёплый и родной, но пугающе неуловимый. Нет-нет, он не мог забыть лицо собственной матери... Или мог? Сколько прошло лет? Сколько ночей он провёл в темноте, не осмелившись открыть старые фотографии в телефоне, потому что боль разрывала грудную клетку на части? Память — жестокая штука. Она крадёт то, что не используешь. Мама ласково гладит его по зелёным кудрям — он чувствует это прикосновение, оно живое, настоящее — и мягко указывает на гостиную. Жест такой знакомый, такой привычный: иди, я скоро подойду. Изуку слушается. Его маленькие ноги сами несут его в гостиную. Телевизор включён — он мигает синеватым светом, крутит новостной эфир, где мелькают знакомые силуэты героев. А на диване сидит мужчина. Изуку замирает на пороге. Кто это? Он не помнит, чтобы в их доме были гости. Не помнит этого человека. Но его тело — тело ребёнка — не чувствует угрозы. Оно знает этого человека. Или хочет верить, что знает. У мужчины короткие белые волосы, чуть вьющиеся на концах. Он одет в простую белую рубашку, рукава закатаны до локтя. В руках — несколько бумаг, каких-то документов, которые он держит расслабленно, словно обычную газету. Его поза — домашняя, своя. Так сидят только свои. Только те, кому позволено быть здесь. Мужчина замечает ребёнка. Поворачивает голову. И на его губах расцветает улыбка — широкая, открытая, но в ней есть что-то… несоразмерное. Слишком большая для простой домашней встречи. — Иди сюда, — зовёт он. Голос тёплый, тягучий, как мёд. И такой знакомый. До боли. До дрожи в коленях. Дитя подбегает и запрыгивает на место рядом, вжавшись в мягкую спинку дивана. Мужчина тут же кладёт руку на его кудрявую макушку — тяжело, уверенно, по-хозяйски — и разворачивает его лицом к экрану. — Смотри, Изуку, — говорит он, и в голосе проскальзывает что-то, от чего у спящего мальчика бегут мурашки по спине. — Этот герой такой глупый. На экране мелькают кадры хроники: дым, руины, фигура в ярком костюме, делающая что-то не так. Изуку не успевает разобрать детали. — Он погиб, потому что не знает собственную причуду, — продолжает мужчина, и его губы растягиваются в широкой, почти хищной улыбке. — Как жаль. Терять такую причуду. Мальчик некоторое время всматривается в мужчину перед собой. Его монолог становится чем-то на заднем плане — просто звуком, просто фоном. Изуку пытается разглядеть лицо. Удержать его. Запомнить. Но черты ускользают, как вода сквозь пальцы. Размыты. Смазаны. Словно сновидение нарочно прячет от него правду. Он не помнит его… Нет. Он не знает его? Голос мужчины звучит где-то рядом, обволакивает, проникает под кожу. Изуку чувствует, как сердце начинает биться быстрее. Гулко. Надрывно. Где-то в затылке пульсирует тревога, которую он не может объяснить. Этот голос. Он казался таким знакомым. Откуда? Где? Когда? Сердцебиение нарастает, заполняет собой всё пространство, перекрывает голос с экрана, перекрывает улыбку мужчины, перекрывает даже собственные мысли. Оно стучит прямо в ушах, тяжёлое, громкое, как набат. Тук-тук-тук-тук-тук. И вдруг, в этом хаосе звуков и размытых пятен, из глубины сознания всплывает слово. Не воспоминание. Не факт. А что-то более древнее, чем память. Что-то, что знает тело. Что-то, что живёт в мышцах и рефлексах, в благоговении и страхе, который он носит в себе каждый день. Его губы шевелятся сами собой. — Учитель..? Мужчина на диване улыбается шире. И мир вокруг начинает плавиться. Экран телевизора заливает белым шумом. Стены дома выгибаются внутрь, как рёбра гигантского зверя. Лицо матери, размытое и далёкое, исчезает последним, растворившись в этом сиянии. А улыбка остаётся.

***

Зеленоволосый вскакивает с пола, ударяется плечом в основание кровати и смотрит в темный потолок.В комнате было темно. Сердце колотилось где-то в горле, разрывая тишину ночи глухими, неровными ударами. Футболка прилипла к спине. Дыхание вырывалось из лёгких рваными толчками. Он лежал на полу, привалившись спиной к кровати, так и не добравшись до неё после долгой ночи за записями. Ноутбук давно остыл. Экран погас. Только часы на стене продолжали свой бесконечный отсчёт. Он провёл дрожащей рукой по лицу. В голове всё ещё пульсировал тот голос. Знакомый. Чужой. Родной. Опасный. Учитель. Изуку сел, обхватив колени руками. В темноте комнаты его зелёные волосы казались почти чёрными. Он пытался провести сравнение с тем человеком и учителем. Лицо.. у учителя его не было, точнее было, но из-за какого-то сильного героя больше нет. А тот мудвина хоть и с размытым лицом, но явно имел его в отличном состоянии. Голос.. идентичен. Поведение — идентично.. — Я схожу с ума, как я мог раньше знать учителя.. бред , он бы мне сказал. Но где-то глубоко внутри, там, где кончается разум и начинается чистое, животное чутьё, он уже знал. Этот сон был не просто сном. Это была закладка. То, что было спрятано слишком глубоко. То, что должно было остаться забытым навсегда. И кто-то очень осторожно, очень терпеливо начал распутывать этот узел.