Strawberry Fields Forever

Уилл замечает машину своей матери издалека — маленькую металлическую точку, блеснувшую в дневном солнце — и понимает, что пришло время приводить их дурацкий план в действие. Он ненавидит этот план. Он ненавидит его потому, что он безрассудный. Потому что он абсурдный. Потому что он никогда не сработает. Но ещё глубже, в том месте внутри себя, к которому он боится прикасаться, он ненавидит его потому, что знает, каким унизительным будет ощущение, если он всё-таки сработает — словно это станет ещё одним доказательством того, что любовь Майка просто недостаточно сильна. И Майк. Майк со своими красивыми, печальными щенячьими глазами, смотрящий на Уилла и просящий снова быть с ним близким. Уилл может только представить, каково это — быть любимым Майком сейчас, после того как он знает, сколько лет ждал этого момента. Да, это и так было ошеломляющим опытом, даже без воспоминаний Майка, потому что даже за одну неделю он умудрился так глубоко влюбиться в него. Но Уилл не уверен, что сможет выдержать эту реальность теперь. Его любовь кажется древней — тяжёлым якорем, который тянет его ко дну. А любовь Майка — как новая песня, слова которой он только пытается выучить. Он вбегает в дом, прежде чем его колени успевают подогнуться, и жестом показывает Уилерам спрятаться. — В мою комнату! Тихо! — шепчет он, его сердце колотится о рёбра. Джойс входит в дом, дверь щёлкает за её спиной. — Джонатан? Ты уже дома? Что-то случилось? — зовёт она. Её голос острый — тот самый материнский инстинкт, который всегда чувствует изменение атмосферы. Она, должно быть, увидела его машину на подъездной дорожке. Джонатан выходит из комнаты. Его движения напряжённые. Он вытирает ладони о джинсы, лицо спокойное — слишком спокойное. — У меня просто было срочное дело по работе, мам. Ты же знаешь, какая непредсказуемая бывает газета. Джойс подходит обнять его. Затем она поворачивается к Уиллу. Её взгляд тяжёлый от беспокойства — она ищет в его глазах того сломленного мальчика, которого видела прошлой ночью. Их план требует, чтобы Уилл солгал. Вес этой лжи заставляет кожу зудеть. Он ловит взгляд Джонатана через комнату — молчаливый, настойчивый толчок продолжать. — Уилл, милый, ты поговорил с братом о вчерашнем? — мягко спрашивает она. Её рука тянется к его лицу, словно он может сломаться от прикосновения. — Да, мам. Прости, — говорит Уилл, глядя в пол. — Парень, с которым я… встречался… он со мной расстался. Думаю, я просто плохо пережил отказ. Это лишь наполовину ложь. Осознание того, с кем именно он спал, и было центром его кризиса. — Ох, мне так жаль, малыш, — говорит его мать, её лицо сжимается от сочувствия, когда она обнимает его. — Это его потеря. Ты самый драгоценный человек в мире, Уилл. Когда-нибудь кто-то будет невероятно счастлив иметь тебя. Уилл прижимается к ней. Ком поднимается в горле. Он думает, что, возможно, она действительно не хочет вспоминать ужасы. Может быть, несправедливо возвращать призраков Хокинса в её жизнь, когда она наконец нашла покой в этой солнечной, пустой реальности. — Мне нужно в ванную. Я сейчас вернусь, — говорит Уилл, аккуратно высвобождаясь из объятий. Когда он оказывается в ванной, его сердце начинает бешено биться. Отвёртка уже лежит на раковине. Он работает быстро. Пальцы дрожат, когда он ослабляет трубы под раковиной и возится с клапаном душа — так, как показывал Джонатан. Холодная вода сначала шипит. Потом брызжет. А затем начинает заливать пол стремительным, неконтролируемым потоком. — Мам? — кричит он. Его голос звучит именно той нотой паники, которую они репетировали. — Что там происходит, милый? — спрашивает она, приближаясь к двери. — Кажется, что-то сломалось! Уилл быстро прячет отвёртку за корзиной для белья и открывает дверь. Вода уже вытекает в коридор, пропитывая ковёр. Чувство вины приходит мгновенно и почти физически. Он видит, как лицо матери бледнеет, когда она осматривает беспорядок. Джонатан обещал оплатить ремонт, но выражение стресса на лице матери заставляет Уилла чувствовать себя преступником. — О нет! Что случилось? — спрашивает Джойс, прижимая руки к щекам. — Не знаю… кажется, труба просто… взорвалась, — говорит Уилл, его голос дрожит. Джойс смотрит на затопленную ванную, её мысли явно перебирают их скромный банковский счёт. — С этим домом это было лишь вопросом времени. Можешь попробовать зажать это полотенцем, пока я ищу сантехника? — У меня есть человек, мам! Сейчас ему позвоню! — кричит Джонатан из другой комнаты, точно по сценарию. Пожалуйста, пусть это сработает, думает Уилл. Его ноги уже полностью мокрые и холодные. Он и мать начинают судорожно поднимать коврики и корзины с пола, чтобы спасти их от воды. Джонатан звонит, его голос тихий и срочный. Уилл не слышит разговор из-за того, что мать продолжает жаловаться на ужасные трубы в доме. Когда Джонатан заканчивает разговор, он бросает Уиллу быстрый, значительный кивок. Следующие двадцать минут они пытаются вычерпывать воду к сливу. Но её становится только больше. Вскоре тонкий слой воды покрывает пол до их щиколоток. И тогда — громкий стук в дверь. Уилл подталкивает мать к входу. Она открывает дверь. На пороге стоит Джим Хоппер. На нём потёртая рабочая куртка. Он выглядит крепким, надёжным — резкий контраст хаосу внутри дома. Уилл готов поклясться жизнью, что они оба чувствуют то же электрическое притяжение, которое он почувствовал, когда увидел Майка в кафе. Он наблюдает за ними. Его мать стоит, застыв с рукой на ручке двери. Хоппер смотрит на неё с такой интенсивностью, будто даже не замечает воды у своих ног. Они потерялись в взглядах друг друга. Тишина между ними густая, заряженная. Уилл и Джонатан стоят в стороне, затаив дыхание. Ждут, когда щёлкнет воспоминание. Когда вспыхнет искра. Наконец Джойс нарушает молчание. — Привет… вы сантехник? — Только в свободное время, — отвечает Хоппер с медленной ухмылкой. Он откровенно флиртует. И это зрелище — этот странный, знакомый мужчина, заигрывающий с его матерью — одновременно отвратительно и невероятно облегчает Уилла. Джойс осматривает его с головы до ног. Её взгляд задерживается на пистолете на его поясе. — Похоже, вы из полиции? Хоппер смеётся. Глухой, хриплый звук заполняет маленький коридор. — Телохранитель, вообще-то. Ну что ж. Неожиданный поворот. Но с этим тоже можно работать. Полицейский был бы лучше. Но хотя бы Хоппер всё ещё в форме и готов к бою. — Показать вам, где проблема? — спрашивает Джойс. Её голос слегка запыхавшийся. — Да. Ведите. Он жестом предлагает ей идти вперёд. Они проходят мимо мальчиков, словно тех вообще нет. Джойс и Хоппер заходят в ванную. Их голоса заглушаются шумом воды. Уилл слышит, как Хоппер болтает, пока работает. А потом — смех его матери. Настоящий. Светлый. Такого смеха Уилл не слышал слишком давно. Он и Джонатан прислоняются к стенам коридора, подслушивая с широко раскрытыми глазами. — Ваш муж плохо работает руками? — слышится голос Хоппера. — Ну, раз вам пришлось вызывать меня для такой простой поломки. Джойс снова смеётся. — Никакого мужа. Избавилась от него давно. Тон её голоса заставляет Уилла подавить рвотный позыв. Он никогда раньше не слышал, чтобы его мать флиртовала. Но если это отвратительно — значит, план работает. Через несколько мгновений шум воды прекращается. Хоппер объявляет, что закончил. — Огромное спасибо. Вы спасли нас, — говорит Джойс. Даже не видя её, Уилл слышит улыбку в её голосе. — Слушайте… может, сходим куда-нибудь? Поужинаем? — спрашивает Хоппер. Уилл и Джонатан обмениваются безмолвным, восторженным взглядом. Они поднимают кулаки в воздух, словно только что выиграли чемпионат. Но затем — из комнаты словно выкачивают весь воздух. — Я ценю предложение, — говорит Джойс, её голос становится вежливым и отстранённым. — Но сейчас я не ищу ничего подобного. Лица мальчиков мгновенно опускаются. Шок сменяется паникой. Они не планировали услышать «нет». Они ожидали, что притяжение будет неоспоримым — таким же, каким оно оказалось для них. Когда Уилл слышит тяжёлые шаги Хоппера, приближающиеся к двери ванной, он понимает, что должен действовать. Он становится перед дверью, перекрывая выход. — Нет, мам! Тебе стоит сходить с ним на свидание! — кричит он. Хоппер останавливается, удивлённая, но развеселённая улыбка касается его губ. Уилл испытывает облегчение: он никак не смог бы остановить такого человека, как Хоппер, силой. — Уилл, милый, что с тобой сегодня происходит? — спрашивает Джойс, появляясь в дверном проёме за спиной Хоппера. — Ничего! Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, мам! И он выглядит очень хорошим человеком! — настаивает Уилл. Джонатан становится рядом с ним. — Да, мам! Тебе стоит сходить с ним! Почему бы и нет? Хоппер выглядит более чем довольным; его ухмылка становится шире, когда он бросает взгляд на Джойс. — Да, Джойс. Почему бы и нет? Их мать выглядит взбешённой. Её лицо заливает густой, смущённый румянец, и она выглядит совершенно сбитой с толку. — Мальчики! Это не ваше дело. Пожалуйста, дайте мне проводить этого приятного человека. Она пытается протиснуться мимо них, но Уилл и Джонатан теперь действуют синхронно. — Эй, мам, кажется, там всё ещё течёт, — говорит Джонатан, указывая за её спину. И Джойс, и Хоппер поворачиваются посмотреть. В ту же секунду Уилл захлопывает дверь ванной. Он знает, что с внутренней стороны нет ручки — она отвалилась месяц назад, и никто из них не знал, как её починить. Он выдёргивает наружную ручку. Его мать и Хоппер оказываются заперты. — Мальчики, вы издеваетесь? Откройте чёртову дверь! — кричит Джойс, её голос приглушён, но полон возмущения. Внутри Хоппер начинает смеяться. Это громкий, раскатистый смех, который разносится сквозь дерево. — Что тут смешного? — сердито спрашивает Джойс. — Никогда не видел детей, которые так стремятся снова выставить свою маму на рынок знакомств, — говорит Хоппер, всё ещё посмеиваясь. — Я серьёзно, Уилл! Открой дверь! Это из-за вчерашнего? — требует Джойс. — Мы не откроем её, пока вы не познакомитесь получше, мам! — кричит в ответ Джонатан. — Да, мам! Мы идём в мою комнату, чтобы не подслушивать. Просто… поговорите! Или делайте всё, что покажется правильным! Мы вернёмся позже! — добавляет Уилл, его сердце бешено колотится от дерзости того, что они только что сделали. Они отступают в комнату Уилла, где Майк и Нэнси буквально катаются по полу от смеха. Напряжение последних дней, кажется, ломается в этот момент чистого хаоса. Майк хватает стереосистему Уилла, выносит её в коридор и ставит прямо перед дверью ванной. Он включает кассету со сборником самых драматичных романтических песен, какие есть у Уилла. Уилл помнит, как делал её. Он думал о дыре в своей груди и надеялся, что мысль о том, что однажды найдётся кто-то, с кем можно будет её слушать, поможет. Не помогло. — УИЛЛ! Я ТЕБЯ УБЬЮ! — кричит Джойс сквозь музыку. Они все снова забиваются в спальню и закрывают дверь. Уилл прижимает ладонь ко рту, пытаясь подавить смех — он боится ещё сильнее разозлить мать, но не может удержать истерический приступ. — И что теперь? — спрашивает Уилл, глядя на Нэнси. — Не знаю, — признаётся она, переводя дыхание. — Я думала, они просто… узнают друг друга и сразу это почувствуют. По крайней мере, Хоппер не злится. Уилл знает: такой человек легко мог бы выбить дверь или выстрелить в замок, если бы захотел. То, что он остаётся, означает, что он совсем не против быть вынужденным провести время с их матерью. Майк и Уилл садятся на край кровати, Нэнси занимает стул у стола, а Джонатан садится на пол. Они ждут. Майк специально садится близко к Уиллу. На матрасе достаточно места, но Майк выбирает прижаться к нему боком. И Уилл не отодвигается, потому что он слабый и глупый и не может перестать думать о том, как хорошо было бы просто отпустить всё и снова быть с Майком, не думая о последствиях и о том, что это значит. Майк медленно ведёт рукой по покрывалу, пока его мизинец не цепляется за мизинец Уилла. Контакт крошечный, но ощущается как оголённый провод. — Думаю, мы можем спланировать следующий шаг, — говорит Уилл, его голос дрожит, когда он пытается сосредоточиться на чём угодно, кроме тепла пальца Майка. — Да. Хорошая мысль, — соглашается Нэнси, её взгляд на секунду задерживается на них, прежде чем она отводит глаза. Уилл думает, что она пытается загладить свою прежнюю резкость. — Допустим, мама и Хоппер на нашей стороне, — говорит Джонатан, в его голосе звучит хрупкая надежда. — Тогда следующий шаг — найти Джейн, верно? Надежда в голосе Джонатана разбивает сердце Уилла. Они оба её братья, и они не имеют ни малейшего представления, где она. Уилл видит в глазах Джонатана ту же вину, что чувствует сам. Джонатан всегда берёт ответственность на себя, выступая щитом. — Подумайте, — говорит Нэнси, её лицо становится серьёзным. — Если Векна заставил нас всех забыть, он не позволил бы Эл гулять на свободе. Она его самая большая угроза. Она должна быть в Хокинсе. Логика безупречна — и пугающа. Уилл представляет свою сестру: снова ли она заперта в клетке? Её мучают? Она вообще жива? Мысли поднимаются тёмной волной, угрожая утянуть его на дно. Джонатан наклоняется к нему, чувствуя, что он начинает срываться. — С ней всё хорошо, Уилл. Я знаю это. Она самый сильный человек из всех, кого я знаю. Уилл кивает, моргая, чтобы прогнать слёзы. Он должен в это верить. — Значит, Хоппер и мы будем собирать информацию о Хокинсе. Там мы найдём ответы о Эл, — говорит Нэнси. Все мрачно кивают. — А остальные? — спрашивает Уилл. — Какие остальные? — спрашивает Майк растерянно. Его разум, должно быть, кладбище имён, которые он не может связать. — Партия, — объясняет Уилл. — Ты, я, Дастин и Лукас — я рассказывал тебе о них. Потом есть Макс — мы не знаем, что с ней случилось после проклятия Векны. И Стив с Робин. Он останавливается, пытаясь подобрать слова. — Стив — бывший Нэнси? И вроде как старший брат для всех нас. — Скорее обеспокоенная мать, — вставляет Нэнси, и в комнате раздаётся короткий, такой необходимый смех. — Суть в том, — продолжает Уилл, его голос становится ровнее, — что мы должны найти всех. Они могут быть в опасности. — Мы с Джонатаном попробуем найти информацию о них, — решает Нэнси. Она бросает Уиллу озорной, понимающий взгляд — молчаливое «пожалуйста» за приватность, которую она сейчас им подарит. — А вы двое присмотрите за нашими пленниками. Старшие выходят из дома; входная дверь закрывается с окончательным щелчком, эхом раздающимся в коридоре. Майк и Уилл остаются в комнате одни. Сквозь стены всё ещё приглушённо слышны романтические баллады из стерео, стоящего перед дверью ванной. Уилл прислоняется к закрытой двери. Его сердце колотится в груди в бешеном, дробном ритме. Он слушает музыку, пытаясь за неё уцепиться, но воздух в комнате уже вибрирует невыраженным электричеством, от которого волосы на его руках встают дыбом. — Ты подумал о моём предложении? — спрашивает Майк. Его голос низкий и хриплый, тёмная вибрация, которую Уилл чувствует где-то в глубине живота. Звучит так, будто они делятся секретом, который остальной мир не имеет права слышать. — Не знаю, Майк. Давай просто… посмотрим, что будет с моей мамой. Сейчас я не могу думать о нас так, — говорит Уилл. Он чувствует, как его лицо начинает гореть, предательский, глубокий румянец расползается по шее и спускается на грудь. Он смотрит на торчащую нитку на своей рубашке, зрение начинает расплываться. — Почему нет? — спрашивает Майк. В уголках его губ тянется самодовольная, понимающая улыбка. — Ты знаешь почему! — шипит Уилл, почти крича, но резким, ломаным шёпотом. — Потому что ты этого хочешь, — говорит Майк. Он наклоняется ближе, загоняя Уилла в деревянную раму двери, пока тому больше некуда отступать. Плохая идея — стоять здесь, прижатым и полностью открытым для всей силы обаяния Майка Уилера: запах его кондиционера, ощутимое тепло, исходящее от его тела, и то, как тёмные кудри отбрасывают тень на его напряжённый, хищный взгляд. — Конечно я этого хочу, Майк, — признаётся Уилл, его дыхание становится коротким и рваным, потому что присутствие Майка захлёстывает его чувства. То, что Майк Уилер так отчаянно хочет быть рядом с ним, так жаждет прикоснуться и почувствовать его, — это опьяняющий удар по самолюбию. Младшая версия Уилла — та, что годами жаждала хотя бы крошечной доли такого безраздельного внимания — ликует внутри. Дрожащие, уязвимые слова Уилла, кажется, только подпитывают уверенность Майка; он закрывает последний дюйм расстояния между ними. Их бёдра соприкасаются, и трение джинсов о джинсы посылает разряд по позвоночнику Уилла, заставляя пальцы на ногах поджаться. Их лица так близко, что Уилл чувствует влажность дыхания Майка на своих губах. Уилл уже ощущает, как его тело реагирует, первобытная волна жара оседает низко в животе. Взгляд Майка ощущается как физический груз на нём — тяжёлый и требовательный. — Тогда что нас останавливает, Уилл? — шепчет Майк, слова едва касаются кожи Уилла дыханием. Уилл совершает непростительную ошибку — поднимает взгляд и встречается глазами с Майком. Это первый раз, когда они смотрят друг на друга так интимно с тех пор, как Уилл вернул свои воспоминания. Ощущение нереальное. До того как память вернулась, Уилл чувствовал, что власть у него; он смотрел на Майка и видел мальчика, который сделает всё, о чём он попросит. Это был опьяняющий вид контроля. Но теперь, когда на него давит вес всей их истории, болезненно ясно, кто на самом деле держит власть. И это не Уилл. Даже близко. Смотря в тёмные, ищущие глаза Майка, Уилл вынужден напрягать каждый мускул своего тела, чтобы не опуститься на колени и не дать Майку всё, о чём тот попросит. Он пытается найти слова, чтобы объяснить, что их останавливает, но его мозг буквально коротит под магнитным притяжением Майка Уилера. — Моя мать в конце коридора, Майк, — наконец выдавливает он. Взгляд Майка на секунду скользит к губам Уилла, и Уилл неконтролируемо прикусывает нижнюю губу — нервный, отчаянный рефлекс, который он никогда не мог удержать, когда Майк смотрит на него с такой голодной интенсивностью. — Боже, ты меня убиваешь, — стонет Майк, его голос трескается. Осознание того, что он всё ещё так сильно влияет на Майка, волнует Уилла сильнее, чем должно. Это опасная форма власти, которая делает его только ещё более безрассудным. Слишком поздно спасать себя от собственной глупости. Особенно когда Майк смотрит на него так, словно перед ним пир, который ждёт, чтобы его пожрали. Уилл чувствует твёрдое, тяжёлое доказательство возбуждения Майка, прижимающееся к нему сквозь одежду, и это ощущение опьяняет. Он хочет чувствовать власть. Он хочет быть абсолютным центром вселенной Майка. Хотя бы на эту ночь. Поэтому Уилл делает самое импульсивное, что только приходит ему в голову. Он тянется рукой за спину и запирает дверь. Щелчок замка — это признание, полная и безоговорочная капитуляция. Практического смысла в этом нет, ведь единственные люди в доме заперты в ванной, но этот звук вызывает у Майка первобытную реакцию. Он крепко хватает Уилла за талию, его пальцы впиваются в мягкую кожу, а глаза горят тёмным голодом. — Это просто чтобы ты вспомнил, — шепчет Уилл, пытаясь убедить самого себя, что эту потерю контроля можно оправдать их планом. — Конечно, — бормочет Майк, его голос падает почти на целую октаву ниже, когда он наклоняется и зарывается лицом в изгиб шеи Уилла. Уилл внезапно благодарен за громкую музыку в коридоре, потому что звук, вырывающийся из его горла, выходит слишком высоким и неловким. Майк не просто целует его; он впивается зубами в чувствительную линию на шее Уилла, резкий, собственнический укус заставляет колени Уилла ослабеть. Он хватается за плечи Майка, дыхание сбивается. Он чувствует, как его собственная эрекция упирается в ткань джинс — прямой, лихорадочный ответ на трение от прикосновений Майка и на жар его тела. Затем Майк начинает целовать его по-настоящему. «Целовать» — слишком вежливое слово для этого. Это пир. Майк полностью погружается в него, его язык захватывает рот Уилла, не дожидаясь разрешения, исследуя каждый уголок с отчаянным, знакомым голодом. Осознание накрывает Уилла как приливная волна: Майк Уилер целует меня. Это действительно происходит. Эта мысль настолько ошеломляющая, что придаёт ему внезапный прилив энергии. Он толкает Майка назад, направляя его к кровати, пока Майк не падает на матрас, глядя на него снизу широко раскрытыми, потемневшими от возбуждения зрачками. — Сними футболку, — приказывает Уилл. Его голос теперь звучит увереннее, подпитанный редкой вспышкой доминирования. Майк мгновенно подчиняется, стягивая ткань через голову и отбрасывая её в сторону. Он смотрит на Уилла теми самыми прекрасными, отчаянными глазами, его грудь вздымается с каждым вдохом. Уилл стоит между бёдер Майка, глядя на него сверху — редкий ракурс, которым он намерен насладиться. Майк смотрит на него взглядом чистой, ничем не сдерживаемой преданности. В этот момент Уилл действительно верит ему. Этот Майк, тот, что без воспоминаний, действительно его любит. И, возможно… возможно, этого может быть достаточно. Уилл стягивает собственную рубашку, его кожа покрывается мурашками от прохладного воздуха, соски уже напряглись и ноют, требуя прикосновения. Майк на мгновение просто смотрит на него, его взгляд скользит по линиям тела Уилла с благоговением, от которого Уилл чувствует себя… красивым. — Ты чертовски привлекательный, — выдыхает Майк, его голос полон изумления. Он сразу тянется вперёд, его руки находят талию Уилла и притягивают его ближе, пока Уилл не оказывается прямо перед его лицом. Он начинает целовать его, поднимаясь от пупка вверх, его язык кружит по коже, пока он не достигает одного чувствительного соска. Ощущение электрическое, дрожь проходит по всему телу Уилла, направляя каждую каплю крови к его уже болезненно напряжённому члену. Голова Уилла автоматически откидывается назад, глаза закрываются, когда тепло растекается по его телу. Его пальцы находят тёмные кудри Майка, крепко сжимают их, притягивая Майка ближе к своему телу. Если цель — заставить Майка вспомнить, Уилл знает, что должен сделать это незабываемым. Он точно знает, как сломать Майка Уилера. — Ты так хорошо со мной обращаешься, Майк, — стонет Уилл, его голос густой от удовольствия. Майк реагирует мгновенно, его движения становятся торопливыми, когда он притягивает Уилла на свои колени. — Да? Что ещё? — спрашивает Майк, его голос низкий и отчаянный у самого уха Уилла. Уилл никогда не имел ни единого шанса отказать этому человеку. — И я не могу дождаться, когда почувствую, как твой длинный, красивый член двигается внутри меня, — шепчет Уилл, слова звучат дерзко и шокирующе даже для него самого. Он не может поверить, что говорит это Майку Уилеру, и не может поверить, насколько сильно Майк, похоже, жаждет это услышать. Это признание сводит Майка с ума. Одним плавным движением он переворачивает их, прижимая Уилла к матрасу и нависая над ним, тяжело дыша. Он останавливается, чтобы посмотреть Уиллу в глаза. На мгновение Уилл хочет отвернуться — эта близость слишком настоящая, слишком оголённая. Но он знает: если всё это действительно ради воспоминаний (хотя они оба знают, что это не так), Майку нужна близость. Ему нужны эмоции. Ему нужна любовь. Это та часть, о которой Уилл забыл подумать, когда был слишком занят тем, что думал своим идиотским членом. И Уилл боится, что у него слишком много любви, чтобы её отдавать. Он всё равно смотрит Майку в глаза, тая под взглядом мальчика, о котором мечтал всю свою жизнь. Майк тянется вперёд, его большой палец нежно проводит по щеке Уилла, и от этой нежности у Уилла наворачиваются слёзы. Он убирает выбившиеся пряди волос за ухо Уилла, задерживая прикосновение. Затем Майк начинает целовать его челюсть, чувствительные уши, каждый участок кожи, до которого может дотянуться. Уилл чувствует, как распадается на куски, каждая клетка его тела кричит о том, чтобы раствориться в нём. Сильные руки Майка передвигают их к центру кровати, а руки самого Уилла действуют словно сами по себе, снимая штаны и бельё. Майк останавливается, чтобы посмотреть на него. Его рука медленно и собственнически скользит от шеи Уилла вниз — по животу — к паху. Когда пальцы Майка наконец сжимаются вокруг его твёрдости, Уиллу на долю секунды кажется, что его душа покидает тело. Майк Уилер держит его член. Майк отстраняется и устраивается между ног Уилла. Он берёт его в рот, и жар этого оказывается ошеломляющим. Ощущение тёплого языка Майка, кружащего вокруг головки, заставляет всё тело Уилла напрячься, его пальцы на ногах сжимаются в простынях. Майк двигается вперёд и назад, ритм ровный и неумолимый, пока Уилл не оказывается на грани взрыва. — Это не…, — задыхается Уилл, его слова прерывает глубокий, прицельный толчок ртом Майка. — Это не… поможет тебе вспомнить. — Это помогает мне увидеть в точности то, как именно я заставляю тебя чувствовать, — бормочет Майк прямо в его кожу, и Уилл остаётся совершенно без слов. Но без слов — это не помогает. Ему нужно поощрять это, ему нужно дать Майку понять в точности, что тот с ним делает. — Ты заставляешь меня чувствовать себя так хорошо, Майк, — удаётся выдавить Уиллу сквозь всхлип, голос ломается. — Пожалуйста, не останавливайся. Я так долго этого хотел. Я так долго хотел тебя. Сквозь полуприкрытые веки Уилл наблюдает, как Майк смачивает пальцы, его движения полны тёмной, сосредоточенной интенсивности, пока он начинает готовить Уилла. Каждое прикосновение — обещание, каждое растяжение — подготовка к чему-то более глубокому. Когда Уилл уже на грани потери рассудка, Майк отстраняется и упирается в изголовье кровати. Уилл мысленно благодарит за набор принадлежностей, которые он купил несколько месяцев назад в приступе одинокого отчаяния и надежды. — Думаю, нам стоит немного изменить всё, если мы хотим получить другой результат на этот раз, — говорит Майк, жестом приглашая Уилла забраться сверху. Уилл делает именно то, что ему велено. Похоже, Майк сегодня твёрдо решил его убить. Майк берёт руку Уилла и прижимается к его ладони долгим, нежным поцелуем. А потом Уилл ощущает давление, медленное, ошеломляющее чувство, как его заполняет член Майка. Он выпускает длинный, дрожащий выдох, опускаясь вниз, чувствуя, как толщина растягивает его, завершает его. Он сам контролирует темп, сначала двигаясь медленно, глаза прикованы к глазам Майка, пока он погружается. Он чувствует, как раскрывается, твёрдые руки Майка на его бёдрах надёжно удерживают, не дают потерять равновесие. — Вот так, — шепчет Уилл самому себе, находя ритм. Он наклоняется вперёд, ладони упираются в грудь Майка, ощущая бешеный стук его сердца. — Да, Майк. Именно так. Ты такой чёртовски большой внутри меня. Майк издаёт низкий, гортанный стон, который проходит вибрацией прямо через то место, где они соединены. Он перехватывает бёдра Уилла, направляя движения, попадая в ту самую внутреннюю точку, от которой по нервной системе Уилла прокатывается чистый, ослепительный экстаз. — О… Боже. Да, Майк. Вот здесь. Прямо здесь, — выкрикивает Уилл, все попытки сдерживать громкость окончательно проваливаются. — Не останавливайся, Майк. Пожалуйста, дай мне это.Мне так сильно нужен ты. Глаза Уилла автоматически закрываются, когда наслаждение становится невыносимым, но Майк тянет его к себе, требуя внимания. — Смотри на меня, Уилл. Я хочу видеть тебя, когда ты кончишь, — командует Майк хриплым голосом. Уилл не спорит. Он открывает глаза, вглядываясь в самую глубину души Майка, надеясь, что этот общий пик станет тем спасательным тросом, который вытащит воспоминания Майка на поверхность. Он двигается бёдрами сильнее, трение и эмоции стирают из головы всё остальное. Он хочет слиться с ним. Хочет, чтобы они разлетелись на осколки вместе. — Да, Майк… спасибо, что заставляешь меня чувствовать себя так, так хорошо, — стонет Уилл, голос превращается в надломленный шёпот. Взгляд в глазах Майка мгновенно меняется — полная, абсолютная потеря контроля, и он начинает дрожать под Уиллом. Руки Майка сжимают талию Уилла так сильно, что точно останутся следы, и Уиллу всё равно — быть помеченным руками Майка Уилера для него честь. Уилл отпускает всё, позволяя реальности раствориться, и кончает сильно, изливаясь на грудь Майка, чувствуя, как член Майка пульсирует и взрывается внутри него в идеальной, мучительной синхронности. Они падают друг на друга, единственный звук — рваное, отчаянное дыхание и затихающая музыка из коридора. Уилл тянется к пачке салфеток на прикроватной тумбочке, движения медленные, тягучие. Он начинает обтирать их обоих, руки слегка дрожат. Майк всё ещё лежит под ним, грудь вздымается, пока он пытается отдышаться, кожа раскрасневшаяся и влажная от их усилий. Воздух в комнате тяжёлый, пахнет потом и угасающим ароматом кондиционера для волос Уилла. — Это было…, — начинает Уилл, но слова умирают в горле. Он понимает, что нет таких слов ни на одном языке, нет такого сочетания букв и слогов, которое могло бы хоть сколько-нибудь описать, как именно Майк Уилер заставляет его себя чувствовать. Это ощущение глубже кожи, глубже костей. И это осознание пугает. — Да. Было, — тихо говорит Майк. Он смотрит на Уилла снизу вверх, но в тёмных глазах мелькает проблеск разочарования, от которого сердце Уилла падает. — Никаких воспоминаний? — спрашивает Уилл. Он старается держать голос ровным, звучать как объективный рассказчик их трагедии, хотя внутри что-то трескается от этого подтверждения. Майк качает головой, и Уилл видит, как одинокая, беззвучная слеза выкатывается из уголка глаза Майка и катится по щеке. Уилл не медлит — прижимает большой палец к влажной дорожке, стирая соль с такой нежностью, что самому больно. — Я правда думал, что сработает», — шепчет Майк, голос ломается. Уилл просто кивает, не в силах солгать. Он падает на грудь Майка, обнимает его руками. Контакт кожа к коже заземляет, тёплый якорь посреди бури. Майк зарывается лицом в плечо Уилла, горячее, рваное дыхание обжигает шею. — Прости. Прости меня, пожалуйста, — бормочет Майк прямо в кожу. — Тебе не нужно извиняться, Майк. Это не твоя вина, что нашу историю украли, — говорит Уилл, перебирая пальцами тёмные кудри на затылке Майка. Он старается быть якорем, уверять, что всё вернётся, но в голове пускает корни тёмная, эгоистичная мысль. Может, для него лучше, если Майк никогда не вспомнит. Прямо сейчас, в этой странной, искажённой реальности, Майк любит его. Любит Уилла-художника, Уилла-баристу, парня, которого он встретил в залитом солнцем кафе в Калифорнии. Этот Майк смотрит на Уилла и видит человека, мужчину, душу. Он не видит мальчика, который исчез, или пустую оболочку, которой завладела тень. Уилл боится, что если воспоминания вернутся, тот Майк, который смог его полюбить, будет вытеснен версией, которая увидит в нём только жертву. Ему надоело быть мальчиком на больничной койке, мальчиком, которого все должны защищать, мальчиком, чья ценность измеряется количеством пережитой травмы. Если Майк вспомнит — превратится ли его любовь в жалость? Будет ли он смотреть на Уилла и видеть только шрамы? Уилл пытается затолкать эту мысль обратно в темноту, туда, где ей место, стыдясь холода в собственном сердце. Потому что в то же время в нём грызёт другой голод — потребность настолько древняя, что она старше его собственных воспоминаний. Больше всего на свете Уилл хочет знать, что он не был один в своей тоске. Он смотрит на Нэнси и Джонатана и чувствует резкую, колючую зависть к той уверенности, которой они обладают. Их любовь — крепость, укоренённая в общей истории, которую даже Векна не смог полностью стереть. Они помнят, потому что их связь — сила природы, взаимная и неоспоримая истина, пережившая огонь и тень. Уилл жаждет этого подтверждения. Ему нужно знать, что мальчик, который сидел рядом с ним на качелях, мальчик, который знал о нём всё, любил его в ответ с той же силой. Он хочет знать, что это была не просто детская путаница и не отчаянная привязанность, а любовь, которая была предначертана, так же как у их брата и сестры. Он хочет услышать, как Майк говорит: «Я всегда тебя любил», — и чтобы это было воспоминанием, а не просто обещанием. Этот конфликт разрывает его — желание оставаться той «идеальной» версией себя, которую Майк видит сейчас, и отчаянная, болезненная потребность в той истории, которая доказала бы, что они всегда были предназначены друг для друга. — Мы можем попробовать снова. Мы можем найти другие способы. Мы можем воссоздать наше детство, одну историю за другой. Это не конец, Майк. Всё будет хорошо, — говорит Уилл, обнимая его так, словно может защитить его от пустоты в его сознании. — Ты мне веришь? Что я люблю тебя? Мне нужно, чтобы ты верил мне, — говорит Майк, его голос отчаянно звучит у груди Уилла. — Верю, Майк. Я тебе верю. И я тоже тебя люблю. Всегда любил, — отвечает Уилл, и правда этих слов вибрирует во всём его существе. Они остаются, прижавшись друг к другу, долгие минуты; единственный звук — ритмичный стук их сердец. Руки Майка медленно и успокаивающе гладят спину Уилла кругами, а Уилл держится за него, как за спасательный круг. Но затем резкий металлический звук разрезает тишину — звук резко захлопнувшегося окна. Уилл и Майк мгновенно выпрямляются, глядя друг на друга широко раскрытыми от ужаса глазами, когда резкий звук из коридора разбивает воздух. Их пузырь не просто лопается — он рассыпается, оставляя их оголёнными и беззащитными. Когда Уилл вскакивает с кровати, он ощущает резкое, оглушающее чувство, от которого перехватывает дыхание. Это физическая реальность разъединения — влажное, скользящее ощущение того, как Майк покидает его тело. До этой самой секунды Майк всё ещё был частью его, тяжёлым и тёплым присутствием, заполнявшим пустоту, которую Уилл носил в себе годами. Теперь, когда он двигается, он ощущает внезапную холодную пустоту там, где раньше был Майк. Каждый нерв в теле Уилла кричит от этой потери. Он чувствует себя выскобленным изнутри, словно, поднявшись, он отдал единственный якорь, связывавший его с настоящим. Воздух в комнате, который ещё мгновение назад казался тёплым коконом, теперь ощущается льдом на его чувствительной коже. Он лихорадочно тянется к одежде, его руки так сильно дрожат, что он едва может ухватить ткань. Он возится с пуговицами, зрение расплывается от смеси адреналина и остаточного жара. Он чувствует взгляд Майка на своей спине, вероятно испытывающего ту же резкую оторванность, но Уилл не может обернуться. Если он обернётся, он может снова залезть в ту постель и позволить миру сгореть, лишь бы ещё одну минуту оставаться наполненным им. Он распахивает дверь ванной. Она пуста. Окно широко открыто, занавеска колышется на ветру. Его мать и Хоппер сбежали. — Чёрт! — шипит Уилл. По пути он хватает рисунок Джейн со стола в столовой и вылетает на улицу, его ноги едва касаются тротуара. — ПОДОЖДИТЕ! — кричит он, и его голос разносится по тихой улице. Он видит, как его мать провожает Хоппера к машине, её осанка напряжённая и оборонительная. Джойс оборачивается и бросает на него тот самый убийственный взгляд — тот, от которого Уиллу обычно хочется провалиться сквозь землю. Но он не может это отпустить. Не сейчас. Всё их существование зависит от этого человека. — Она согласилась сходить со мной поужинать, парень. Теперь я могу просто поехать домой? — говорит Хоппер, подбрасывая ключи в воздух и ловя их. Он выглядит усталым, но на его лице играет ухмылка, намекающая, что заточение ему понравилось больше, чем он признаёт. — Вы… что-нибудь помните? Что-нибудь странное? — спрашивает Уилл, переводя взгляд с одного на другого; его дыхание сбивается. — Я так и знала, что всё из-за вчерашнего, — говорит Джойс устало и резко. — Уилл, хватит. Но Уилл это видит — вспышку в глазах Хоппера. Тень сомнения. — Мам, я знаю, ты думаешь, что я сошёл с ума. Я знаю, это звучит безумно. Но наши воспоминания были стёрты. Все до единого. И ты и он, — говорит Уилл, указывая дрожащим пальцем на Хоппера, — вы были влюблены. Мы подумали, что если вы будете рядом друг с другом, это поможет вам вспомнить. Джойс собирается снова оборвать его, её рот уже открывается для очередной лекции о здравом смысле, но Хоппер перебивает. — Вы все действительно выглядите странно знакомыми, — говорит Хоппер, нахмурившись и изучая лицо Уилла. — Но, думаю, это просто совпадение, парень. Тебе стоит послушать свою мать. Иди домой. Уилл понимает, что должен использовать тяжёлую артиллерию. Он должен ранить его, чтобы спасти. — Откуда бы я знал о Саре, если бы не знал вас? — говорит Уилл, и всё его тело напрягается в ожидании реакции Хоппера. Он вырос с жестоким отцом; наверное, ничто не может стереть инстинкт отшатываться от взрослых мужчин. Но Хоппер не выглядит злым — он выглядит потрясённым. Словно его только что подстрелили. Цвет уходит с его лица, а глаза наполняются внезапным, ослепительным блеском слёз. — Как… как ты знаешь мою девочку? — спрашивает Хоппер едва слышным, сломанным шёпотом. — Мы были вместе в детском саду. Вы всё время о ней рассказывали, Хоп. Вы говорили мне, как сильно она любила науку, вселенную, и какая она умная, — говорит Уилл. Эти слова заставляют и его самого плакать. Он не помнит Сару идеально — они были слишком маленькими — но он помнит тяжесть горя Хоппера, то, как он носил память о ней, словно священное писание. Выражение лица Джойс меняется. Гнев исчезает, уступая место растущему, испуганному осознанию. Она смотрит на Хоппера, потом снова на сына. — И у меня есть это… Я сделал этот рисунок. Я вспомнил свою сестру. Она была вашей дочерью, — говорит Уилл. Хоппер и Джойс обмениваются взглядом чистого ужаса. Уилл быстро добавляет: — Она не была вашей биологической дочерью, но вы оба были её родителями. И она нуждается в вас. Он протягивает им рисунок Джейн. Они оба берут его, их пальцы касаются бумаги, когда они смотрят на лицо девушки, которую Уилл нарисовал с такой любовью и болью. Они долго стоят молча, улица вокруг них абсолютно тихая, пока их взгляды следят за линиями её лица. — Она ваша дочь. И она нуждается в вас. И я нуждаюсь в вас, — говорит Уилл, слова вырываются из него лихорадочным, неудержимым потоком. — Неважно, что вы пока не помните. Я расскажу вам всё. Я расскажу каждую деталь, пока всё не станет понятным. Но, пожалуйста, поверьте мне. Не ведите себя так, будто я сумасшедший. Клянусь Богом, я говорю правду. Спросите Джонатана — он тоже помнит. Уилл говорит так, словно боится, что они исчезнут, если он остановится; его голос дрожит от силы отчаяния. Но они не уходят. Они не отмахиваются от него. Они смотрят на него — по-настоящему смотрят — и впервые с начала этого кошмара Уилл видит мерцающий огонёк веры в глазах своей матери. Они напуганы. Но они слушают.