Четвертый Мизукаге

Учихи никогда не прощают обиды, — говорил ему Мадара, пальцами расчесывая его отросшие волосы, явно видя в нём кого-то, кого он знал раньше, — мы всегда всё помним, даже если не хотим этого. Мы позволяет этому пламени гореть и гореть, пока, в конце концов, не останется ничего, кроме праха. Тогда и только тогда мы можем подумать, чтобы остановиться. И что же даст нам этот пепел? — скучающе спросил настоящий четырнадцатилетний Обито, невидящий смерть Рин и не получивший цель. Старик усмехается за его спиной, чужая рука болезненно дёргает его волосы назад, шаринган Мадары похож на острый кунай, на раскалённое железо, на обещание конца. Возрождение, чтобы убить ещё больше, — улыбнулся ему безумец, и Обито был тогда уверен, что никогда не станет таким же. Он оказался прав, он стал хуже.

Боль — это первое, что он чувствует; голова раскалывается, а зрение плывёт, когда он пытается сосредоточиться на небе, всё ещё затянутом пеплом. Он поворачивает голову, что-то белое лежит рядом с ним, непростительно долгая секунда требуется ему, чтобы осознать на что он смотрит. Зецу. В следующий миг он на ногах, его шатает, картинка расплывается, голова кружится, и он отходит на шаг или два, прежде чем падает на колено. Он приглядывается, голова всё ещё кружится, то, что явно был одним из клонов Зецу, не двигается и не шевелится; Обито раскидывает сети чакры, ловя в сенсоре хоть что-то. Ничего. Только он, пепел и шум океана за его спиной. Обито требуется ещё несколько секунд, чтобы понять, почему зрение кажется странным, а голова всё время кружится. Он разворачивается к воде, слабая волна отмывает его ноги, колени и руки, когда он падает в песок, морская пена приходит и уходит, в остаточном отражении он видит себя, видит своё лицо — целое и без единого шрама. Два глаза смотрят на него, один с постоянно включённым шаринганом, а второй чёрный, как у любого Учихи; то, чего он не видел десятилетия. Руки стали одного цвета, он смотрит на ноги, он снимает верхнюю рубашку: его тело — принадлежит ему и только ему. Он садится на песок, волны омывают его, штаны тонут в морской воде, и он смотрит на мир, как в первый раз; океан темнеет от пепла, что он оставил после себя, а солнце едва проглядывается через тёмную завесу, но Обито всё равно не чувствует сожаления. Остатки Зецу, смешанные с ДНК Сенджу Хаширамы, то, что держало его тело вместе и живым, было сожжено им также, как и вся эта страна, когда он встаёт. Огонь приходит даже легче, чем раньше, а его запас чакры, к счастью, не изменился. (Он задумывается, что это значит для него? Будет ли он слепнуть из-за мангёку? Будет ли он уставать? Будет ли он иметь шанс уснуть? Значит ли это, что он свободен от влияния Зецу? Слишком много вопросов, на которые он не готов искать прямо сейчас ответы). Учиха Обито встаёт, спотыкается, тонет в мокром песке, надевает рубашку и плащ, поднимая маску и отряхивая от песка. Он смотрит на стоячую воду, собравшуюся в ямах от его шагов. Его новый глаз краснеет, одно томое вращается и появляется второе, красный продолжает вращаться и появляется третье; шаринган вращается, вращается и вращается, прежде чем мангёку формирует в рисунок, отличный от камуи; его второй мангёку напоминает солнце, когда он надевает маску. Затем он исчезает, оставив лишь пепел, что не покинет эти земли в ближайшие семь лет; солнечный свет больше не освещал эти земли; говорят, солнце украл Четвёртый Мизукаге.