Тихая гавань

Леон отодвинул пустую чашку и тяжело оперся локтями о стол, сцепив пальцы. Он посмотрел сначала на Клэр, потом на Шерри — единственных людей, перед которыми ему не нужно было притворяться «неуязвимым агентом». — Она говорит, что я сам себе палач, — начал он, и его голос прозвучал глухо, почти без эмоций. — Амели считает, что мои кошмары — это не просто воспоминания. Это мой мозг наказывает меня за то, что я выжил. Клэр и Шерри переглянулись, не перебивая. — Вчера на сеансе... или это было во сне, я уже сам путаюсь... я видел, как Ада стреляет мне в голову. Прямо в упор. Амели утверждает, что в моих снах Ада — мой «инструмент избавления». Что я подсознательно хочу, чтобы она прекратила мои мучения, потому что сам я не могу ни простить себя за Марвина, других... ни отпустить эту...Аду. Леон потер переносицу, чувствуя, как возвращается та самая фантомная тяжесть в голове. — Она говорит, что я превратил Марвина в «вечный долг», который невозможно выплатить. И пока я считаю себя обязанным ему своей жизнью, я не живу, а просто существую в режиме ожидания следующей пули. Вчера на набережной она рассказала, что тоже теряла людей. Пыталась убедить меня, что обломки прошлого не должны резать изнутри, что их можно превратить в «память». Шерри нахмурилась, обдумывая его слова. — И ты ей веришь? — тихо спросила она. — Я хочу верить, Шерри. Правда, хочу, — Леон поднял на них глаза, и в них отразилась вся усталость последних лет. — Но каждый раз, когда я выхожу из её кабинета, мне кажется, что я предаю тех, кто остался там, в Раккун-Сити. Если я перестану чувствовать эту боль, не забуду ли я их совсем? Не стану ли я просто еще одной бездушной машиной на службе правительства? Клэр мягко положила свою руку поверх его сцепленных пальцев. — Леон, память — это не боль. Это то, ради чего ты продолжаешь бороться. Марвин отдал тебе нож, чтобы ты выжил и защитил таких, как...мы. И ты это сделал. Леон долго молчал, глядя на их руки. В кафе было тепло, пахло выпечкой, и на мгновение призраки в его голове действительно стали тише. Остаток утра в кафе прошел в той редкой для Леона атмосфере, когда время перестает измеряться секундами до взрыва или выстрела. Тяжелый разговор о призраках прошлого постепенно сменился простыми, житейскими вещами, которые возвращали его в реальный мир. Шерри, заметив, как Леон размяк от тепла и компании, начала наперебой с Клэр рассказывать забавные истории из своей агентской практики. Она со смехом вспоминала, как на одном из недавних дипломатических приемов ей пришлось отбиваться от назойливого стажера, который принял её за гражданскую, а Клэр в красках расписывала, как её подопечные в «TerraSave» пытались спасти застрявшего на дереве котенка в зоне гуманитарного бедствия, в итоге застряв там сами вместе с лестницей. Леон слушал их, и на его лице впервые за неделю появилась настоящая, не вымученная улыбка. Он даже подшутил над Шерри, припомнив, какой упрямой она была в детстве, когда отказывалась идти дальше без своей курточки. — Эй, я была напугана! — притворно возмутилась Шерри, толкая его в плечо. — Ты была маленьким танком, — парировал Леон, и в его смехе уже не было той хрипоты. Клэр подливала всем кофе, и они вспоминали не ужасы Раккун-Сити, а нелепые мелочи: как они впервые пробовали нормальную еду после спасения, как Леон в первые месяцы службы умудрился заблудиться в собственном офисе. В эти мгновения они были не выжившими в биологическом аду, а просто старыми друзьями, которые дорожат друг другом. Призраки Марвина и Ады не исчезли совсем, но они отступили в самые дальние углы кафе, не решаясь прервать этот момент тепла. Леон чувствовал, что броня, о которой говорила Амели, всё еще на нем, но сегодня она не давила ему на грудь. Когда пришло время расходиться, на парковке у кафе было уже солнечно — туман окончательно рассеялся. — Береги себя, Кеннеди, — Клэр крепко обняла его на прощание. — И не пропадай. Мы всегда на связи. — Обещаю, — ответил он, чувствуя непривычную легкость. Шерри помахала ему рукой из окна машины, и Леон стоял у своего мотоцикла, провожая их взглядом. На душе было странно тихо. Впервые за долгое время он не чувствовал нужды немедленно куда-то бежать или что-то забывать.