Тихая гавань

Амели отложила ручку и на мгновение воцарилась тишина. Она не спешила с ответом, давая Леону возможность полностью вернуться в реальность из своего затянувшегося кошмара. — Сны — это не пророчества и не просто картинки, Леон, — начала она мягко, но уверенно. — Это единственный способ вашего разума поговорить с вами без цензуры. То, что вы увидели Аду, стреляющую вам в голову, — это ваш собственный гнев на самого себя, облеченный в её образ. Она встала и подошла к окну, глядя на город, прежде чем продолжить: — Ваша психика истощена. Вы годами выстраивали стену из профессионализма, сарказма и физической подготовки, чтобы не чувствовать боли. Но пока вы бодрствуете, вы контролируете эту стену. Когда же вы спите — контроль исчезает. Амели повернулась к нему, её взгляд стал пронзительным:— Марвин в вашем сне — это символ вашей утраченной невинности. Того парня-новичка, который верил, что может спасти всех. Его кровь на ваших руках в кошмаре — это не его вина, это ваша неспособность простить себе, что вы всего лишь человек, а не бог. А Ада... — она сделала паузу. — Выбор её в качестве своего палача во сне означает, что вы подсознательно ждете от неё «избавления». Вы хотите, чтобы она закончила эту борьбу за вас, потому что сами вы не можете ни отпустить её, ни быть с ней. Вы превратили её в свой личный смертный приговор. Она снова села напротив него, заглядывая в его измученные глаза. — Ваши сны кричат о том, что вы устали воевать. Не с биотеррористами, а с призраками в собственной голове. Пуля в лоб в вашем кошмаре — это ваше желание прекратить этот внутренний шум. Леон слушал её, и каждое слово ложилось на его плечи тяжелым грузом правды. — И как мне заставить их замолчать? — повторил он свой вопрос, но на этот раз тише. — Перестать сражаться с ними, — ответила Амели. — Принять, что Марвин мертв не из-за вас, а Ада — это не ваша ответственность. Пока вы не признаете свое право на слабость, они будут приходить за вами каждую ночь. Леон почувствовал, как внутри него медленно поднимается глухая, ледяная стена. Каждое слово Амели попадало слишком точно, вскрывая слои, которые он годами лакировал выученным спокойствием и оружейной смазкой. Слышать это было невыносимо — это было сродни капитуляции. Он медленно выпрямил спину, и его лицо вновь превратилось в непроницаемую маску. Взгляд, только что полный боли и растерянности, стал холодным и отстраненным, каким он бывает у него перед прицелом винтовки. — Красивая теория, Амели, — произнес он, и в его голосе проскользнула та самая знакомая сталь. — Жаль только, что призраки не исчезают от того, что ты «признаешь свою слабость». В моем мире слабость — это то, что убивает тебя и тех, кто стоит у тебя за спиной. Марвин умер, потому что мир сошел с ума, а не потому, что я недостаточно плакал о нем. А Ада... — он на секунду замолчал, подбирая слова. — Ада — это просто работа, которая никак не закончится. Амели вздохнула, закрывая свой блокнот. Она видела, как он захлопнулся прямо у неё на глазах. — Вы снова надеваете броню, Леон. Но она уже треснула, вы сами это видели в своем сне. — Броня с трещинами всё равно лучше, чем её отсутствие, — бросил он.