Тихая гавань

Доктор Миллер откладывает планшет в сторону. Она не спешит с блокнотом, не проверяет часы. Она просто смотрит на него — прямо, но без вызова. Леон чувствует, как это спокойствие начинает его раздражать. — Леон, в ваших последних рапортах часто упоминается «повышенная утомляемость», — начинает она тихим, ровным голосом. — Но я посмотрела записи камер из тренировочного зала. Вы проводите там по четыре часа в личное время. После смены. Она делает небольшую паузу, давая словам осесть в тишине кабинета.— Скажите мне правду, агент Кеннеди… Сколько часов вы спали на этой неделе, прежде чем картинки в вашей голове заставили вас открыть глаза? Вопрос бьет точно в цель. Леон чувствует, как у него внутри всё каменеет. Это не просто вопрос о графике — она залезла в ту зону, которую он охраняет тщательнее, чем секретные объекты. Леон инстинктивно выпрямляет спину, его взгляд становится холодным и колючим. Он чувствует, как ладони начинают потеть, напоминая о том самом ощущении из сна. Перед глазами на долю секунды вспыхивает образ: коридор полицейского участка, залитый кровью, и чьи-то серые, мертвые руки, тянущиеся к нему. Он сглатывает комок в горле. Он пытается выдавить из себя привычную ухмылку, но она получается кривой. — Сон — это роскошь, которую я не всегда могу себе позволить, доктор, — бросает он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — У меня много работы. А картинки... у всех нас есть телевизор в голове, разве нет? Но Амели не отводит взгляд. Она видит, как у него едва заметно дернулось веко. Она знает, что он лжет. — Вы тренируетесь до изнеможения не ради формы, Леон, — спокойно продолжает она. — Вы надеетесь, что если тело откажет, то и мозг наконец замолчит. Но это не работает, верно? Они приходят, как только вы выключаете свет. Леон чувствует, что воздух в кабинете стал слишком густым. Ему хочется встать и уйти, хлопнув дверью, но он понимает: если он сорвется сейчас, это будет означать поражение. — Что вы хотите услышать? — наконец цедит он сквозь зубы. — Что я вижу мертвецов? Что я чувствую запах гари каждый раз, когда закрываю глаза? Поздравляю, док, вы прочитали меня. Теперь мы можем закончить этот цирк? Доктор Гарсиа не вздрагивает от его резкого тона. Напротив, она слегка подается вперед, и в её взгляде появляется нечто, что Леон ненавидит больше всего — проницательное сочувствие. — Вы говорите, что это «цирк», Леон. Но я вижу человека, который запер себя в клетке из собственного прошлого. Она делает паузу, и её следующий вопрос звучит как выстрел в упор: — Скажите, когда вы закрываете глаза, чье лицо вы видите первым? Лейтенанта Марвина Брэны? Того самого человека, который дал вам шанс выжить, а вы взамен… что вы сделали, Леон? Вы до сих пор чувствуете тяжесть того выстрела в полицейском участке? Леон чувствует, как в груди разливается холод. Упоминание Марвина — это старая, незаживающая рана. Он почти слышит хрип лейтенанта и щелчок затвора в тишине пустого холла R.P.D. Пальцы на коленях сжимаются так сильно, что костяшки белеют. — Марвин сделал свой выбор, — глухо бросает Леон, глядя в пол. — Я сделал свой. Это была работа. — Допустим. — Доктор приподнимает бровь. — Тогда почему... вы позволяете Аде Вонг раз за разом исчезать, оставляя вас в этой пустоте? Вы спасаете мир, Леон, но не можете спасти себя от призрака женщины, которая использует вашу преданность как щит. Это имя — Ада — звучит в кабинете как запретный код. В голове Леона мгновенно вспыхивают кадры: мост в Раккун-сити, её падение, её холодная улыбка в Испании. Это его личный ад — вечная погоня за той, кто никогда не захочет быть спасенной. — Не впутывайте её в это, — его голос становится опасно низким, почти рычащим. — Вы ничего не знаете о ней. И о том, через что мы прошли. — Я знаю достаточно, — парирует Амели, не отступая. — Вы живете в кошмаре, где Марвин — это ваша вина, а Ада — ваша недостижимая искупительная жертва. Вы наказываете себя этим одиночеством, Леон. Вы считаете, что не имеете права на спокойный сон, пока они... или их тени... преследуют вас. Леон резко встает. Он чувствует, что еще секунда — и он либо разобьет что-нибудь в этом стерильном кабинете, либо у него просто не хватит воздуха. — Сеанс окончен, доктор, — цедит он, направляясь к выходу. — Вы можете уйти из кабинета, Леон, — доносится ему в спину её спокойный голос. — Но вы не уйдете от них. Они придут к вам сегодня ночью. Снова. И Марвин, и Ада. И вы снова будете стрелять в пустоту. Леон замирает у двери, его рука дрожит на ручке.