Столкновение миров

Алексей опрокинул очередной бокал сидра. Сладковатый, пенистый напиток не приносил желанного забвения, лишь оставлял на языке приторное послевкусие. Он смахнул ладонью капли с усов и усталым, слегка затуманенным взглядом окинул пространство вокруг. Банкетный зал дворца Принцессы Селестии был чудом архитектуры и магии. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, откуда мягкий, теплый свет лился от гигантских парящих кристаллов. Стены, украшенные тончайшей фресковой росписью, отсвечивали золотом инкрустаций. Повсюду вились ажурные арки, а по полу, отполированному до зеркального блеска, скользили отражения сотен копыт. Зал кишел пони. Они сновали повсюду с невероятно важным и озабоченным видом. Алексей видел всё их разнообразие. Земные пони, коренастые и крепкие, сбивались в кучки, громко обсуждая урожай или цены на стройматериалы. Их мощь была почти осязаемой. Пегасы, изящные и легкие, порхали между группами, их радужные крылья вспыхивали в свете кристаллов. Они общались быстрыми, отрывистыми фразами, их взгляды постоянно блуждали по залу, оценивая обстановку. И, наконец, единороги. Они держались с особым, аристократическим достоинством. Их рога время от времени вспыхивали мягким свечением, и в воздухе парили блюда с закусками или бокалы с напитками, послушно следуя за мысленными приказами своих хозяев. Алексей отметил про себя, насколько их магия облегчает быт — слуг в зале почти не было. Его внимание привлекли и редкие экземпляры. В углу он заметил нескольких пони с кожистыми, как у летучих мышей, крыльями и узкими, кошачьими глазами, которые отсвечивали в полумраке. Они перешептывались, явно чувствуя себя не в своей тарелке среди этой пастельной радужности. Все эти создания, как он успел понять, были мэрами городов Эквестрии. По его приблизительным подсчетам, их было около сорока трех. Цифра осела в сознании тяжелым грузом — сорок три города, сорок три центра потенциального сопротивления или, что более важно, сорок три источника ресурсов и информации. Большинство собравшихся были одеты в подобие одежды. Это зрелище вызывало у Алексея странное чувство — смесь брезгливости и любопытства. Животные, пытающиеся подражать людям. На многих земных пони были надеты жилеты, часто из дорогой парчи, подчеркивающие их мощные шеи и грудь. Пегасы щеголяли в лёгких накидках и шарфах, которые развевались при каждом взмахе крыльев. Единороги предпочитали более изысканные детали — шелковые галстуки-бабочки, крошечные монокли, которые они, казалось, носили исключительно для вида, и изящные шляпки с перьями на головах у кобыл. Выглядело это нелепо и в то же время демонстрировало их стремление к цивилизованности, что было на руку Алексею. Чем больше они пытались быть «как люди», тем проще было их понять и предсказать. Он отодвинулся к колонне, стараясь быть менее заметным, и прислушался к разговору двух земных пони по соседству. Один, крупный гнедой в бархатном жилете, с раздражением ворочал бокал с сидром в копыте. Другой, более субтильный, в очках и с седыми бакенбардами, внимательно его слушал. — …и я тебе говорю, Хартланд, этот новый, с севера… — гнедой кивнул в сторону Алексея, не глядя прямо. — это сплошная головная боль. Откуда он взялся? Кто его знает? Говорит, городок их только на копыта встал. Какие там могут быть ресурсы? Одни проблемы. Пони в очках, которого его собеседник назвал Хартландом, хитро прищурился. Он отпил глоток своего напитка, явно чего-то более крепкого, чем сидр. — Проблемы, Торнфилд? Или возможности? — его голос был тихим и скрипучим. — Ты слишком много времени проводишь на своих яблочных плантациях, голова у тебя забита удобрениями. Ты слышал, что он сказал на общем собрании? Их город — горнорудный. Торнфилд фыркнул. — Руда? Какая руда? Железо? У нас своего железа хватает. Медь? Тоже не дефицит. — А если не железо? — Хартланд подошел ближе, понизив голос до конспиративного шепота. — Он сказал «редкие металлы». И «самоцветы». Ты посмотри на него. Одежда простая, но ткань качественная. Держится слишком уж прямо для мэра захудалого городишки. У него вид не просителя, а… наблюдателя. Я думаю, они там, на севере, нашли что-то серьезное. Что-то, что позволяет им так уверенно себя вести. — И что с того? — буркнул Торнфилд, но в его голосе уже появилась нотка заинтересованности. — А то, что пока крупные гильдии вроде твоей или маги из Кантерлота не протянули к ним свои щупальца, есть шанс заключить эксклюзивный договор. — Хартланд облизнулся. — Мы могли бы стать их единственными партнерами в поставках продовольствия. Я — зерна, ты — яблок. По заниженным, «дружеским» ценам, разумеется. А взамен… мы первыми получим доступ к их рудникам. Представляешь? Если они нашли залежи орихалкума или даже вульцита… Торнфилд задумался, его тяжелая голова склонилась. — Рискованно. Никто не знает, что они за пони. — Именно поэтому и нужно действовать быстро! — прошипел Хартланд. — Пока остальные ворочают носами и смотрят на него как на диковинку, мы можем подойти и предложить сотрудничество. Просто, по-соседски. Пригласить его в наш клуб, показать, что мы — надежные жеребцы. Создать у него впечатление, что без нас на севере им не выжить. Они замолчали, оба разглядывая Алексея украдкой. Тот делал вид, что изучает фреску на стене, но каждое их слово отпечатывалось в его сознании. «Рудники… редкие металлы… эксклюзивный договор…» Эти жадные, короткозоркие животные сами несли ему всю необходимую информацию. Они видели не офицера Империи, не угрозу, а возможность нажиться. Их наивность была ошеломляющей. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Он медленно повернулся и встретился с ними взглядом. Затем слегка кивнул, поднимая свой пустой бокал в немом приветствии. Оба пони засуетились, Торнфилд смущенно откашлялся, а Хартланд ответил подобострастной, широкой улыбкой. Алексей позволил своему взгляду медленно скользнуть по ломящемуся от яств столу. Причудливые пирожные, заливные из фруктов, тарталетки с неведомыми начинками — всё это выглядело ярко, даже аппетитно, но было обманчивой обёрткой для вкусовой катастрофы. Он убедился в этом в самом начале банкета, поддавшись любопытству. Маленькое, изящное пирожное с воздушным кремом манило его. Ожидая нежности, он откусил кусочек — и его рот заполнила волна горькой, терпкой ягоды, от которой свело скулы и запершило в горле. Желудок тут же сжался в тугой, протестующий ком. Спасти ситуацию смог лишь сидр, чья сладость хоть как-то перебила это вкусовое кощунство. Последней каплей стало безобидное с виду песочное печенье, в котором его зубы наткнулись на жёсткие, волокнистые вкрапления сена. После этого он мысленно поставил крест на всех местных деликатесах. Он плавно развернулся, отворачиваясь от стола, и его взгляд упал на кобылу, стоявшую неподалёку. Это была земная пони светло-сиреневого окраса, с ухоженной, тёмно-фиолетовой гривой, уложенной в элегантную, но не вычурную причёску. Её отличала лёгкая, почти грациозная стать, несмотря на мощное сложение, характерное для её рода. На ней было простое, но хорошо сшитое платье цвета спелой сливы, подчёркивавшее достоинство её осанки. Она наблюдала за ним с лёгким, ненавязчивым интересом. Встретив его взгляд, она не отвела глаза, а напротив, мягко улыбнулась и сделала несколько шагов навстречу. — Наш северный гость, кажется, не впечатлён кухней дворца. — произнесла она. Её голос был низким и мелодичным, без суетливых ноток, свойственных многим собравшимся. Алексей, вспомнив все те мучительные часы с пленными и учебниками, заставил себя ответить, тщательно подбирая слова и не скрывая лёгкого акцента. — В Новоградске… привыкли к другой пище. Более простой. Здесь всё слишком… ярко для моего желудка. — Понимаю. — кивнула кобыла. — Меня зовут Вайола Блум. Я мэр Вайндейла. Наши вкусы тоже довольно консервативны. Мы предпочитаем вина сложным десертам. — Она окинула его дружелюбным, но оценивающим взглядом. — Ваше выступление было весьма… сдержанным. Большинство мэров любят рассказывать о своих городах часами. Вы же уложились в пару минут. Алексей внутренне напрягся, но внешне сохранил спокойствие. — На севере не любят лишних слов. Ценят дела. Мы добываем руду, строим. Нам есть что предложить, но не время для громких речей. Только результат. Вайола внимательно слушала, и в её глазах мелькнуло одобрение. — Редкое качество в наше время. В Эквестрии многие забыли, что за словами должны следовать поступки. — Она сделала паузу, давая понять, что светская часть беседы окончена. — Мой город, Вайндейл, расположен в долине к юго-западу отсюда. Наши склоны покрыты виноградниками и садами. Мы выращиваем лучшие ягоды и фрукты для лучших вин Эквестрии. Я слышала, ваш город горнорудный. Уверена, вашим труженикам после смены требуется хорошее, крепкое вино, чтобы согреться и расслабиться. А нашим виноделам для перевозки своей продукции всегда нужны прочные телеги и надёжная металлическая фурнитура. Она говорила плавно, но каждое её слово было взвешено и имело цель. — Я думаю. — продолжила Вайола, понизив голос. — нам было бы полезно обсудить возможные торговые отношения. Без лишней суеты и посредников. Гильдии… они иногда берут слишком большую плату за свои услуги. Прямой договор между двумя городами был бы выгоден для нас обоих. Алексей мысленно отметил про себя её прагматизм. Она не лезла с расспросами, не пыталась выведать лишнего. Она предлагала сделку. Это был именно тот язык, который он понимал. — Это… интересное предложение, мэм Блум. — ответил он, намеренно используя формальное обращение. — Новоградск заинтересован в надёжных партнёрах. Но прежде чем что-то обсуждать, мне нужно увидеть всё своими глазами. Оценить масштабы, качество. Вайола кивнула, и в её улыбке появилась тень удовлетворения. — Разумный подход. Я как раз собиралась предложить вам нанести визит в Вайндейл. Убедитесь сами в качестве наших вин и плодов. У нас вы сможете отдохнуть от шума и суеты столицы. Наш воздух чист, а виды… они способны растопить сердце даже самого сурового северянина. — В её голосе прозвучала лёгкая, игривая нотка. Она достала из складок платья небольшую, изящную визитную карточку с вытесненным изображением виноградной лозы и протянула её ему. — Здесь указано, как найти меня. Надеюсь, вы подумаете над моим предложением, мэр Орлов. Алексей взял карточку, чувствуя тонкую, плотную бумагу под пальцами. — Я подумаю. — ответил он просто, опуская карточку во внутренний карман кителя. Вайола Блум кивнула в знак прощания и уже собиралась отойти, как вдруг пространство рядом с Алексеем взорвалось движением. С визгливым смехом и порывом воздуха, сметающим крошки со стола, прямо перед его лицом пролетел пегас цвета морской волны. Ветер от мощных крыльев ударил Алексею в щёку, взметнув прядь волос. Сознание отключилось. Сработал чистейший, отточенный годами окопный инстинкт. Рука сама рванулась к кобуре. Мгновение — и холодная сталь нагана была уже в его руке, ствол чётко наведён на спину пегаса, который, ничего не подозревая, грациозно приземлился в паре метров, хватая с подноса печенье. — Эй, Скайлайнер! Опять ты свои фокусы выделываешь! — крикнул он кому-то через зал, его голос был полон веселья, а жевательные мышцы работали, перемалывая сладость. Алексей застыл. Его палец лежал на спусковом крючке. Сердце колотилось где-то в горле. Прошла всего одна секунда — адская, растянутая вечность, — но ему хватило её, чтобы осознать: он чуть не пристрелил это крылатое существо здесь, при всех, в самом сердце вражеской столицы. Хладный пот выступил на спине под мундиром. Скотина быстрая. — пронеслось в голове обезьянье, животное оправдание. Благо, эти твари не имели ни малейшего понятия, что такое огнестрельное оружие, и приняли его молниеносный выхват за странный, резкий жест. Он медленно, с усилием, заставил мышцы руки расслабиться. Плавно, стараясь не привлекать внимания, он вернул наган в кобуру. Свободной, чуть дрогнувшей рукой он поправил воротник кителя, смахнул невидимую пылинку, возвращая лицу маску спокойствия. Но было поздно. Вайола Блум видела всё. Она смотрела на него с новым, острым интересом. В её глазах не было страха, скорее — аналитическое любопытство. — Вы… испугались? — мягко спросила она, без упрёка, констатируя факт. Внутри Алексея всё напряглось и закипело. Глухое, яростное презрение, которое он испытывал ко всему этому зверинцу, вырвалось наружу коротким, отрывистым рычанием по-русски: — Да чтоб его разорвало, паршивую тварь… Он тут же осекся, почувствовав, как по спине пробежали ледяные мурашки. Идиот. Дисциплина. Он силой воли погасил огонь в глазах и, сделав небольшую паузу, чтобы перевести дух, вежливо, с лёгким акцентом, ответил: — Прошу прощения. Не привык, когда кто-то так стремительно пролетает в непосредственной близости. В наших краях в воздухе обычно только снег и ветер. Вайола слегка улыбнулась, но в её улыбке не было прежней теплоты. Она кивнула в сторону пегаса. — Пегасы… их вполне можно назвать вольным племенем. У них своя логика, своё понимание личного пространства. Они живут порывом, ветром. Иногда это восхитительно, а иногда… несколько утомляет. Алексей кивнул, делая вид, что понял. Его мозг лихорадочно работал, пытаясь вернуть разговор в безопасное русло и извлечь из ситуации пользу. Он вспомнил главную цель — разведка. — Понятно. — сказал он, переводя взгляд с пегаса обратно на Вайолу. — А Селестия? Она тоже из «вольного племени»? Почему её не было на общем собрании? Вайола на мгновение замерла, и её улыбка стала официальной, почти заученной. — Мэр Орлов. — произнесла она с лёгким укором, но без враждебности. — мы, мэры городов, как и все пони в Эквестрии, обращаемся к ней как к Принцессе Селестии. Она — наше солнце, наш свет и наш правитель. Алексей скептически хмыкнул про себя, но на этот раз сумел удержать язык за зубами. Однако мысль, ядовитая и презрительная, тут же оформилась в голове: «На хую я вертел такое обращение к животному. Сидит, наверное, в конюшне, сено жует, а они тут „принцесса“». Внешне же он лишь слегка наклонил голову. — Приношу извинения. В Новоградске мы далеки от придворного этикета. Просто любопытно. Вайола смягчилась, увидев его «искреннюю» неосведомлённость. — Всё в порядке. Принцесса прибывает, как правило, после перерыва, когда все собрались и готовы к официальному началу. Её появление… это особый момент. Оно знаменует начало самой важной части нашего совета. — Значит, самое интересное впереди. — заметил Алексей, вкладывая в голос нотку подобострастного ожидания, которое вызывало у него тошноту. — Именно так. — подтвердила Вайола. — И, поверьте, когда Принцесса Селестия войдет в зал, вы всё поймёте. Её присутствие невозможно игнорировать. «Посмотрим, скотина, посмотрим». — подумал Алексей, глядя в её честные, наивные глаза. «Посмотрим, как ты будешь копытом махать, когда наши пушки начнут крошить твой мраморный дворец в пыль. Всех вас, „вольных“ и „принцесс“, к ногтю.» Он вежливо попрощался с Вайолой Блум, снова поблагодарив за приглашение, и отошёл в сторону, оставшись наедине со своими мыслями. Инцидент с пегасом был тревожным звонком. Он должен был лучше контролировать свои рефлексы. Но он также получил ценную информацию. Скоро он увидит эту так называемую «Принцессу» собственными глазами. И тогда он сможет оценить, является ли она реальной угрозой для Империи или просто очередным пугалом для тёмных, суеверных умов, заслуживающим лишь того, чтобы быть застреленной, как та крылатая тварь, или загнанной в стойло. Алексей отвернулся от удаляющейся фигуры Вайолы Блум, и в этот миг его лицо преобразилось. Притворная учтивость испарилась, словно её и не было, обнажив истинное — жёсткое, со сведёнными скулами и холодными глазами, в которых стояла серая усталость окопной грязи и дыма сожжённых деревень. Маска «мэра» треснула и рухнула, и на её месте проступил оскал солдата, видавшего за свою недолгую, но густо насыщенную жизнь слишком много смертей, чтобы церемониться с притворством дольше необходимого. Он отошёл к высокой арке, выходившей в ночной сад, и прислонился спиной к прохладному мрамору, глядя в стеклянную дверь, за которой отражалась вся эта нелепая, шумная ярмарка тварей. И тут, сквозь привычный гул ненависти и презрения, в его сознании, словно раскат грома в звенящей тишине, вспыхнула чуждая, почти крамольная мысль. Какого лешего я тут делаю? Она пронеслась с такой ясностью и силой, что он внутренне аж качнулся. Доброволец. Он вызвался добровольцем. Стоял тогда в кабинете Дмитрия, видел муку в его глазах, знал, что друг посылает его, по сути, на смерть, и сам, своими устами, произнёс эту фатальную фразу: «Я готов». А мог бы остаться. В России. В своей, настоящей, пахнущей дымом и хлебом России. Война в Азии заканчивалась. Его, поручика с «Георгием» на груди и Золотым оружием, ждала если не блестящая, то уж точно спокойная карьера. Кадетский корпус, штабная должность в губернском городе, тихий дом. Жениться. Да запросто. С его регалиями и положением он был бы завидным женихом. Анна, Софья… их тени мелькнули в памяти, но он отогнал их. Не о них думать. Две, три жены — Империя бы только одобрила. Дети. Нормальная, человеческая жизнь, а не это… это цирк уродов, где он вынужден кланяться и улыбаться существам, которых в иной ситуации приказал бы пришпорить или пустить на кожу для сапог. Его рука, будто сама по себе, поднялась и легла на пояс. Пальцы скользнули по прохладному металлу пряжки, прошли ниже, по грубой ткани мундира, и наткнулись на знакомую, тяжёлую рукоять кортика. Того самого. Тот самый кортик, что был ему вручён вместе с первыми офицерскими погонами. Символ чести, который он чуть не потерял из-за мародёрства своих же солдат и который ему вернули, как вернули и честь. Лёгким, почти интимным движением он вытащил клинок из ножен, прикрывая его от посторонних глаз полой шинели. Короткий, обоюдоострый клинок холодно блеснул в свете магических кристаллов. Он не стал разглядывать узор — он знал его наизусть. Его беглый, привычный взгляд скользнул к основанию лезвия, к выгравированной там надписи. Не длинной, не пафосной. Всего два слова, выбитые чётким казённым шрифтом. «За Веру и Царя». Он прочёл их, и что-то ёкнуло внутри. Не покаяние, нет. Скорее, горькое, циничное осознание абсурда. Во имя этой веры и этого царя он сейчас торчал в сказочном дворце, населённом говорящими животными, притворяясь их другом, зная, что в любой момент может отдать приказ стереть их всех в кровавую пыль. Аккуратно, без единого звон, он вложил клинок обратно в ножны. На его губах, холодных и тонких, дрогнула слабая, беззвучная усмешка. В ней не было ни капли веселья. Лишь ледяная, всепоглощающая усталость от всего этого грандиозного, бессмысленного маскарада. В этот момент рядом раздался мягкий, но отчётливый цокот копыт. К нему подошла одна из прислуг — молодая кобылка-земняшка светло-розового окраса, с большими, наивными глазами. На подносе, который она ловко держала на спине, дымились маленькие пирожные. — Господин мэр? — тихо и услужливо начала она. — Не желаете ли попробовать наше фирменное угощение? Это облачный торт с зефиром из облаков Клаудсдейла, он… Алексей медленно повернул к ней голову. Он не стал снова надевать маску. Он смотрел на неё прямо, его глаза, серые и пустые, впились в её наивную мордочку. В них не было ни вежливости, ни притворного интереса. Лишь плоская, безраздельная презренная усталость. Голос его прозвучал тихо, но с такой неумолимой, стальной интонацией, от которой у кобылки задрожали уши. — Свали нахрен отсюда. Он не кричал. Он не рычал. Он просто приказал. Тоном, каким отдают приказ о расстреле. Тоном, не допускающим возражений. Зрачки кобылки моментально сузились в испуганные точки. Вся её приторная услужливость испарилась, сменённые животным, первобытным страхом перед внезапно обнажившимся хищником. Она дёрнулась назад, поднос на её спине закачался, пирожные едва не полетели на пол. Не сказав больше ни слова, развернулась и почти побежала, быстро удаляясь в толпу, стараясь раствориться в ней. Алексей снова остался один. Он глубоко вздохнул, снова надевая на себя, как тяжёлый, неудобный доспех, маску цивилизованного «мэра». Мысль, принесшая минутную слабость, была задавлена, загнана обратно в самый тёмный угол сознания. Вопрос «зачем?» был не для солдата. Для солдата существовал только приказ. А всё остальное — и наивные кобылки, и собственные сомнения, и мысли о другой жизни — было суетой, которую следовало игнорировать. Или уничтожать. Алексей вернулся в общий зал. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по пространству. Он сразу отметил изменения. Стража — единороги в золоченых латах и пегасы с начищенной до блеска амуницией — перестала бесцельно стоять по периметру и теперь выстраивалась в два ровных ряда, образуя широкий коридор от массивных двустворчатых дверей до мраморного подиума с пустующим троном. Поведение мэров тоже изменилось: их беспечная суета сменилась сдержанным, почтительным ожиданием. Они стайками подтягивались к краям этого импровизированного коридора, навострив уши и вытянув шеи. Приближается королева улья. — с ледяным презрением подумал Алексей, машинально проверяя, на месте ли кортик и аккуратно ли заправлен мундир. Он уже было потянулся к очередному бокалу с противным сидром, чтобы занять руки, но в этот момент сцена перешла в новую фазу. Огромные двери дворца бесшумно распахнулись, и пространство вокруг них окуталось мягким, тепло-золотистым сиянием. Оно не било в глаза, а словно разливалось по залу, наполняя его мерцающим светом, в котором пылинки танцевали, как живые. Тишина, установившаяся в зале, стала абсолютной, напряженной, звенящей. И вошла она. Селестия. Алексей, оставаясь в тени высокой алебастровой колонны, мгновенно провел тактическую оценку цели. Первое, что его поразило — рост. Она была значительно выше всех остальных пони, её холка находилась практически на одном уровне с его собственной головой. Один рост со мной. — констатировал он с долей неприязненного удивления. Это делало её не просто вождем стада, а существом физически выдающимся. Ее сложение было одновременно мощным и изящным. Белоснежный мех отливал перламутром в магическом свете, а развевающиеся грива и хвост цвета зеленоватой радуги струились, словно жидкий шелк, переливаясь пастельными оттенками розового, синего и зеленого. Но главное — ее атрибуты власти. Изогнутый, острый рог на лбу сиял внутренним светом, а огромные, белоснежные крылья с перьями, похожими на лебединые, были небрежно-изящно сложены за спиной. Они были куда массивнее и величественнее, чем у обычных пегасов. В памяти Алексея всплыли слова, вытянутые с боем у одного из пленных магов в лагере: «Аликорн… Бессмертная… Поднимает Солнце…» Он наблюдал, как она движется. Её походка была не просто медленной — она была плавной, величавой, каждый шаг отмерен с неземным достоинством. Она не спешила, её высоко поднятая голова была неподвижна, а большие, цвета сирени глаза мягко скользили по собравшимся. Пони по обеим сторонам коридора замирали в низких, почтительных поклонах, некоторые земные пони припадали на одно колено. Воздух гудел от беззвучного обожания, исходившего от сотен существ. Почти целую минуту потребовалось ей, чтобы преодолеть расстояние от дверей до трона. Она поднялась на подиум, развернулась к залу, и её крылья на мгновение расправились, осыпая пространство вокруг мелкими искрами магии. И тут её взгляд, широкий, всевидящий и спокойный, остановился на Алексее. Он стоял в тени, но это не помогло. Она смотрела прямо на него, и на её устах расцвела мягкая, приветливая улыбка. Не торжествующая, не надменная, а… доброжелательная. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Видит. Знает. Затем её взгляд оторвался от него и обвел весь зал. — Мои дорогие подданные. — ее голос прозвучал, заполнив собою все пространство без малейшего усилия. Он был низким, мелодичным и полным безмятежной уверенности. — Друзья, хранители городов и земель Эквестрии. Я приветствую вас на четыреста пятьдесят первом Великом Собрании Мэров. Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание каждого. — В четыреста пятьдесят первый раз мы собираемся в этих стенах, чтобы обсудить наше общее благо. В четыреста пятьдесят первый раз мы доказываем, что сила Эквестрии — не в отдельных копытах или рогах, а в единстве, в той прочной нити дружбы и взаимопонимания, что связывает Вайндейл и Кантерлот, облачные города пегасов и подземные кузни единорогов, яблочные сады и хрустальные шахты. Алексей слушал, стоя навытяжку, как полагалось «мэру», но внутри него все сжималось в тугой, злой комок. «Четыреста пятьдесят одно собрание… Боже, да они тут веками эту жвачку пережевывают». — В этом году нас ждут важные вопросы. — продолжала Селестия, ее голос по-прежнему тек плавно и неспешно. — Обновление Великой Западной Дороги, что свяжет отдаленные фермы с рынками больших городов. Улучшение системы погодного патрулирования, чтобы ни одно поселение не страдало от засухи или ураганов. И, конечно, подготовка к грядущему Празднику Зимы, что напомнит нам о тепле очага даже в самые холодные дни. «Дороги… Погода… Праздники». — мысленно перечислял Алексей с нарастающим цинизмом. — Но сегодняшний день знаменателен не только этим. — голос Принцессы вновь привлек его внимание. — Сегодня к нашему кругу присоединился новый голос. Голос с далекого, холодного, но, я уверена, прекрасного Севера. Мы рады приветствовать мэра нового города — Новоградска. Пусть ваша земля, какой бы суровой она ни была, найдет здесь друзей и поддержку. Эквестрия открыта для всех, кто несет в сердце гармонию. Она снова посмотрела прямо на Алексея, и ее улыбка стала чуть шире. В зале пронесся одобрительный гул. Алексей, стиснув зубы, сделал вежливый, короткий кивок. «Открыта, говоришь?» — подумал он, глядя на это величественное, сияющее создание. «Мы это проверим. Мы проверим, насколько прочны твои стены, «Принцесса». Насколько крепка твоя «гармония» против воли Императора и шквального огня». — Однако наш мир не ограничивается границами Эквестрии. — продолжила Селестия, и ее голос приобрел оттенок дипломатической серьезности. — Как вам известно, наши братья-грифоны с западных островов за морем всегда были ценными, хоть и порой непростыми, партнерами. Их кузнечное мастерство не имеет себе равных, а их крылья бороздят морские просторы, куда не долетают даже наши самые отважные пегасы. Она сделала паузу, позволяя собравшимся пони мысленно представить этих воинственных, гордых соседей. — После долгих переговоров. — объявила Принцесса, и в зале повисла напряженная тишина. — мы достигли предварительного соглашения по новому торговому пакту. Грифоны готовы поставлять нам высококачественную сталь для инструментов и уникальные руды, которые не встречаются на наших землях. В обмен они просят увеличения квот на поставки нашей знаменитой сладкой пшеницы и, что особенно интересно, организации совместной метеорологической службы для безопасного судоходства в проливах. Это соглашение может открыть новую главу в наших отношениях, укрепив мост дружбы и взаимной выгоды через морские просторы. По залу пронесся одобрительный гул. Алексей, стоя в тени, мысленно отметал эту информацию. «Грифоны… Сталь… Руда». Сведения о потенциальных союзниках или, наоборот, будущих противниках. Все это ложилось в копилку разведданных. Пока что эти «грифоны» звучали как проблема местного масштаба, не сравнимая с мощью РИ. — Но. — голос Селестии вновь призвал к тишине, и на этот раз в нем прозвучала легкая, едва уловимая озабоченность. — сегодняшнее собрание омрачено одним досадным отсутствием. Мы ожидали прибытия официального посла от наших ближайших соседей, от Новой Грифонии. Однако, как мне доложили стражи, его делегация так и не пересекла нашу границу. Никаких вестей, никаких предупреждений о задержке. Это… нехарактерно для них. Грифоны Новой Грифонии — народ честный и пунктуальный в своих делах, какими бы суровыми они ни были. Слово «Новая Грифония» мягко коснулось слуха Алексея, и его сознание, до этого пассивно фильтровавшее информацию, внезапно сфокусировалось с остротой боевой пружины. «Новая Грифония…» Этот топоним ударил в память с отчетливостью штабной карты. Он пронесся сквозь шум боя, сквозь гул моторов и треск пулеметов, и вынырнул из самых первых, самых хаотичных докладов разведки, сделанных сразу после перехода через Врата. «Ваше Благородие, по данным пленных… местные называют эти земли «Новой Грифонией»… Говорят о каких-то «грифонах», но пока видели только этих… пони». Именно так. Самые первые захваченные поселения, первые стычки с теми самыми «крылатыми рыцарями в полулатах» — все это происходило на территории, которую местные обозначали как Новая Грифония. Та самая страна, что первой встала на пути экспедиционного корпуса. Та самая, чьи немногочисленные и плохо организованные гарнизоны были сметены шквальным огнем за считанные часы. Чьи поселения теперь стояли пустыми или превратились в лагеря для рабочих, а поля и шахты работали на Империю. Внешне Алексей оставался невозмутимым, лишь его пальцы чуть сильнее сжали пряжку пояса. Но внутри его ум работал с лихорадочной скоростью. «Значит, тот «посол», которого они ждут… Он либо бежал, едва заслышав гул наших моторов. Либо его труп уже давно удобряет землю где-нибудь под развалинами его же столицы. Либо… он в одном из наших лагерей, и сейчас его допрашивают». — Это отсутствие вызывает у меня беспокойство. — голос Селестии вернул его к реальности. — И я вношу этот вопрос на обсуждение собрания. Возможно, кто-то из мэров приграничных городов слышал какие-либо слухи? Или, быть может, наши друзья-пегасы, патрулирующие границы, заметили что-то необычное? Любая информация может быть важна. Благополучие и безопасность наших соседей — это залог нашего собственного спокойствия. Мы не можем оставаться в неведении. Алексей наблюдал, как пони вокруг начинают перешептываться, пожимать плечами, качать головами. Никто ничего не знал. Почему? Потому что между Новой Грифонией и Эквестрией теперь лежала буферная зона, начисто выжженная и контролируемая ротами РИА. Потому что любая попытка местных пересечь этот кордон заканчивалась либо бегством под огнем, либо молчаливым исчезновением. Он стоял, источник этой самой страшной новости для всего их мира, и смотрел на их наивные, озабоченные морды. Они искали пропавшего посла, не подозревая, что его государство, по сути, уже перестало существовать. Они говорили о торговых соглашениях, не зная, что на их северных границах уже вовсю работает куда более жесткая и бескомпромиссная экономическая модель — модель грабежа и принудительного труда. Алексей коротко, беззвучно усмехнулся про себя. «Ищут своего пернатого посла… Нашли бы кого попроще». Он потянулся к ближайшему бокалу с сидром. Хрустальная ёмкость легко легла в его ладонь, и он сделал небольшой, скорее ритуальный, глоток. Но на этот раз вкус показался ему особенно отвратительным — приторно-сладкий, с какой-то травяной горечью, будто кто-то выжал в него сок из удобренной навозом лужайки. Он с трудом сглотнул, облизал губы, чувствуя, как противная сладость прилипла к нёбу, и убрал бокал обратно на поднос проходящей мимо слуги. Его взгляд, полный нескрываемого отвращения, скользнул по мордам окружающих пони. В этот момент его с невероятной силой потянуло к нормальной, человеческой еде. Не к этим цветочным лепесткам и сенным лепёшкам, а к чему-то настоящему. К куску жареного мяса, пропитанного дымом и кровью. К острой, копчёной колбаске. А лучше всего — к толстому ломтю свежего чёрного хлеба, с прослойкой душистого, солёного сала, чтобы жир стекал по пальцам. И всё это — под кружку холодного, кисловатого кваса, от которого щиплет в горле. От одних лишь воспоминаний о вкусе привычной пищи, которую он оставил у Врат, по спине Алексея пробежали предвкушающие мурашки. Здесь же его желудок был вечно полупустым и недовольным. Именно в этот момент его внимание привлекло движение у одного из дальних дверных проёмов, ведущих, вероятно, во внутренние покои дворца. В проёме на мгновение застыла тёмная, неясная фигура. Он не мог разглядеть её точно — слишком далеко, да и свет в том конце зала был приглушённым. Это не была ни одна из ярких, пастельных пони, ни золочёная стража. Очертания казались более угловатыми, тёмными, почти силуэтными. Что странно — никто из местных, казалось, не обратил на неё никакого внимания. Пегасы продолжали перешёптываться, единороги — обсуждать новости, а стража у дверей стояла недвижимо, словно не замечая посторонних в запретной зоне. Зрачки Алексея слегка сузились, пытаясь поймать детали, но через мгновение фигура бесшумно отпрянула вглубь коридора и исчезла. «Кто это? Шпион? Другая фракция? Или просто обслуга?» — вопросы пронеслись в его голове, но ответа не было. И тут голос Принцессы Селестии, прозвучавший прямо на него, моментально вернул его к реальности, словно обливание ледяной водой. — …и поскольку мы все здесь собрались, чтобы лучше узнать друг друга. — говорила Селестия, её взгляд вновь был мягко и неуклонно направлен на Алексея. — я полагаю, было бы прекрасно, если бы наш новый друг с Севера, мэр Новоградска, ненадолго поднялся сюда и рассказал нам о своём городе. Мы все слышали ваше краткое представление ранее, но уверена, вам есть что добавить. Поделитесь с нами, пожалуйста. Давайте сделаем наше собрание по-настоящему открытым для нового голоса. Это было не предложение. В её тоне, при всём её спокойствии, сквозила лёгкая, но неоспоримая повелительная нотка. Приглашение, от которого нельзя отказаться. На мгновение в зале воцарилась тишина, и сотни пар глаз устремились на Алексея. Он почувствовал, как под мундиром по телу пробежала волна адреналина. Маска должна была быть безупречной. Он сделал глубокий, незаметный вдох, выпрямил плечи и, оттолкнувшись от колонны, направился к трону. Его шаги были твёрдыми и уверенными, отмеренными с той самой «северной» сдержанностью, которую он себе приписал. Внутри же всё застыло в ледяном, бдительном спокойствии снайпера, выводящего цель на прицельную марку. Он шёл по ковровой дорожке, чувствуя на себе взгляды — любопытные, оценивающие, некоторые, возможно, завистливые. Он проходил мимо Вайолы Блум, которая смотрела на него с одобрительным интересом, мимо двух земных пони, что обсуждали его ранее — теперь они смотрели на него с новым, деловым вниманием. Он поднимался по невысоким ступеням подиума, и с каждой ступенькой громадная, сияющая фигура Селестии становилась всё больше, заполняя собой всё пространство. Он остановился на почтительном расстоянии, чуть в стороне от трона, и повернулся к залу, чтобы встретить море ожидающих, наивных лиц. В его голове пронеслись последние инструкции Дмитрия, выученные как мантра: «Кратко. Уверенно. Делай упор на ресурсы, но не расписывай. Вызови интерес, но оставь недосказанность. Ты — скромный, но твёрдый управленец, а не болтливый придворный». Он был готов. Театр одного актёра продолжался. — Благодарю за возможность, Принцесса. — кивнул он в сторону трона, соблюдая минимальные приличия. — Как уже было сказано, наш город — Новоградск. Мы горняки и ремесленники. Наши дома — это скалы, наше богатство — недра. Живём трудом, ценим прочность и порядок. Он умолк, давая своим словам просочиться в сознание слушателей. Тишина в зале была звенящей. Первой нарушила её одна из кобылок-единорожек в изящной шляпке. — Это так захватывающе! Но, простите за любопытство, откуда вы прибыли изначально? Ваш народ… он не похож ни на один из известных нам. Алексей встретил её взгляд, внутренне готовясь к этому неизбежному вопросу. — С Севера. С далёких земель за морем. — его голос прозвучал ровно. — Наши торговые корабли… потерпели крушение у берегов, что к северу от ваших земель. Немногие выжили. Мы собрались, нашли пригодное для жизни место в горах и начали строить свой дом с нуля. Так родился Новоградск. Он видел, как пони переглядываются, в их глазах читалось сочувствие и интерес. Ложь, подкреплённая крупицами правды о выживании, ложилась на благодатную почву. — А как вам живётся в ваших горах? — подал голос один из коренастых земных пони, мэр какого-то сельскохозяйственного городка. — Почвы там хоть сколько-нибудь плодородные? Чем вы питаетесь, кроме того, что добываете? Вопрос был невинным, но для Алексея он таил опасность. Он мысленно прокрутил в голове всё, что узнал от пленных: эти твари были травоядными. Их рацион состоял из злаков, овощей, фруктов и, как он с отвращением убедился, сена. Мысль о том, что они едят мясо, вызывала у них чуть ли не физиологическое омерзение. Лишь грифоны, по слухам, могли употреблять рыбу, что и так считалось здесь дикостью. — Почвы скудные. — честно признался Алексей, что было правдой. — Выращивать что-либо сложно. Мы делаем упор на выносливые культуры. Картофель. Репа. Рожь. Делаем из неё хлеб. — Он специально использовал знакомые им по звучанию, но чуждые по сути слова, чтобы создать образ суровой, но приемлемой для них жизни. — И, конечно, торговля. Мы обмениваем добытую руду и металлы на зерно и другие припасы у… соседних поселений. — Он сделал небольшой акцент на слове «соседних», давая понять, что не все их контакты были столь дружелюбны, но не вдаваясь в подробности. — А ваша магия? — оживился один из единорогов, его рог слабо светился от возбуждения. — Я не чувствую от вас привычного магического фона. Ваш народ не обладает даром? Этот вопрос был одним из самых опасных. Алексей помнил доклады о своей «невосприимчивости». — На Севере… магия иная. — ответил он уклончиво. — Она не в жестах или рогах. Она в стали, которую мы куём. В огне наших печей. В точности наших механизмов. Наша сила — в труде и упорстве, а не в заклинаниях. Его слова вызвали новый гул. Для одних это звучало как примитивная дикость, для других — как завораживающая экзотика. — А праздники? — вмешалась другая кобыла. — Как вы отдыхаете? Устраиваете ли вы фестивали, как наше Лето Солнцестояния? Алексей чуть не фыркнул. «Праздники… После двенадцати часов у доменной печи лучший праздник — это сон». — Наши праздники… тихие. Мы ценим покой. Собираемся семьями, делимся едой, вспоминаем павших в кораблекрушении. Мы не привыкли к шумным торжествам. Он отвечал на вопросы ещё несколько минут, каждый раз тщательно фильтруя информацию. Он говорил о суровом климате, о важности дисциплины, о необходимости крепких стен — всё это было правдой, но подано в таком ключе, чтобы вызвать сочувствие и уважение, а не страх. Он создавал образ выносливого, немного угрюмого, но честного и трудолюбивого народа, который просто хочет выжить в этом мире. Когда поток вопросов иссяк, он снова повернулся к Селестии и склонил голову. — Надеюсь, я смог немного приоткрыть завесу тайны над нашим домом, Ваше Высочество. — Благодарю вас, мэр Орлов, за столь… содержательные ответы. — произнесла она, и её слова повисли в воздухе, наполненные невысказанным смыслом. Её взгляд, казалось, был прикован к нему с неослабевающим вниманием. Алексей почувствовал, как по спине пробегает холодок. Публичный допрос закончился. Теперь начиналась приватная беседа с главой этого зверинца, и он понимал — это будет куда опаснее. — Ваша история о кораблекрушении, конечно, впечатляет. — продолжила она, и Алексей уловил в её тоне лёгкий, едва заметный скепсис. — Столь долгий путь через океан… Вы должны были быть великолепными мореплавателями. Скажите, а на каких судах вы совершали свои плавания? Деревянные, парусные? Или, быть может, в ваших землях использовались иные технологии? Вопрос казался невинным, интересом историка. Но Алексей, наученный горьким опытом штабных игр и чтения между строк в докладах о «дружественных» нейтралах, услышал подтекст: «На что вы способны? Как далеко простираются ваши знания?» — Дерево и паруса, Ваше Высочество. — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что может быть надежнее для долгого пути? — Он не стал упоминать стальные броненосцы или паровые турбины. Пусть думают, что они имеют дело с примитивными мореходами. — Понимаю. — кивнула Селестия, и в её глазах мелькнула искорка, которую Алексей счёл за разочарование или, наоборот, удовлетворение от полученного ответа. — Вы упомянули, что цените порядок и дисциплину. Это похвально. А как устроено управление в вашем Новоградске? Есть ли у вас… избираемый совет? Или, быть может, руководящая должность наследуется? «Кто держит власть? Где слабое место в вашей цепи командования?» — услышал он за этими словами. Его пальцы непроизвольно сжались, но он тут же заставил их расслабиться. — У нас нет времени на долгие обсуждения. — сказал он, и в его голосе на мгновение прозвучала привычная командирская твердость, которую он тут же постарался смягчить. — Решения принимаются быстро. Я, как мэр, несу ответственность за город и его жителей. Мы выбираем не словами, а делами. В этот момент его взгляд, скользнув по её величественной фигуре, на долю секунды выдал его. В глубине его серых глаз вспыхнула искра неприязни, почти физиологического отвращения к этому существу, которое задавало ему вопросы, как равному. Он тут же опустил веки, сделав вид, что поправляет манжет, но было поздно. Селестия не проронила ни слова, но он почувствовал, как её внимание стало ещё более пристальным, словно невидимые щупальца ума начали осторожно, но настойчиво ощупывать каждую его реакцию. — Дела — это действительно важно. — согласилась она, и её голос стал ещё мягче, почти интимным. — Вы сказали, что хороните павших. Это очень трогательно и говорит о глубоком уважении к жизни. А часто ли вам приходилось… защищать свой новый дом? Встречали ли вы на своих границах кого-то, кто вызвал у вас опасения? Алексей внутренне напрягся до предела. «Она знает? Чувствует? Или просто проверяет?» Перед его мысленным взором промелькнули образы: первые залпы по крылатым рыцарям, горящие поселения грифонов, испуганные морды пленных пони. — Север — суровый край, Принцесса. — его голос прозвучал чуть хриплее, чем он хотел. — Опасности там повсюду. Холод, голод, дикие звери… Мы научились быть бдительными. — Он уклонился от прямого ответа, нарисовав картину борьбы с природой, а не с разумными противниками. Он видел, как её большие, сиреневые глаза внимательно изучают его лицо, будто читая по едва заметным мышечным сокращениям скрытый текст его истинных мыслей. Ещё один неверный шаг, ещё одна вспышка откровенного презрения — и его легенда могла рухнуть. — Дикие звери… — протянула она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая грусть. — Да, иногда нам и самим приходится сталкиваться с существами, что несут хаос. Но мы всегда стараемся найти способ ужиться с ними, понять их, а не уничтожить. Я надеюсь, что и вы, обретя новый дом, найдёте способ жить в гармонии со всеми обитателями этих земель. Эти слова, полные её наивной, с точки зрения Алексея, философии, вызвали у него такую волну цинизма, что он с трудом удержался от язвительной усмешки. «Гармония… Пока мы не принесли им настоящий порядок». — Мы ценим мир, Ваше Высочество. — выдавил он из себя, чувствуя, как фраза горит на его языке, словно ложь. — И будем рады, если нас оставят в покое, чтобы мы могли спокойно трудиться. Селестия смотрела на него ещё несколько секунд, и ему показалось, что в её взгляде промелькнуло что-то древнее и печальное, словно она видела не его маску, а ту пропасть, что лежала между их мирами. — Я уверена, что так и будет. — наконец сказала она, и её голос вновь приобрёл официальные, благожелательные нотки. — Благодарю вас вновь, мэр Орлов. Ваш народ… несомненно, уникален. И я надеюсь, что со временем мы сможем узнать друг друга лучше. Он поклонился, чувствуя, как с него градом льёт холодный пот. Отступая от трона, он понимал, что прошел лишь первый раунд. И его противница была куда проницательнее, чем он предполагал. Она не верила ему. Она изучала его. И игра только начиналась. Вскоре зал погрузился в хаос, который местные, по-видимому, считали упорядоченным обсуждением. Мэры городов, единороги, пегасы и земные пони, наперебой выкрикивали свои проблемы, обвиняли друг друга в недопоставках зерна, в нарушении погодного графика, в том, что соседи используют слишком громкие фейерверки, пугающие постройки. Воздух гудел от десятков голосов, перекрывающих друг друга. Картина напоминала Алексею не совет офицеров, а скотный двор, где одновременно мычат, блеют и хрюкают. И самое отвратительное было в том, что этот шумный базар мгновенно затихал, стоило лишь Селестии поднять копыто или произнести несколько спокойных слов. Какое-то волшебное слово «гармония», упоминание о «дружбе» — и эти взрослые, казалось бы, существа, тут же успокаивались, кивая своими глупыми мордами и начиная говорить вполголоса. Выглядело это как дрессировка. «Отвратительно». — мысленно констатировал Алексей, смотря на это представление из своей тени. Ему было плевать на их споры о ценах на овес или о распределении дождевых туч. Весь этот скот был для него лишь фоном, ресурсом или помехой. Его интересовала лишь одна тварь в этом зале. Селестия. Она восседала на своем троне, неподвижная и величественная, как идол. Её грива мягко переливалась в свете кристаллов. Она не суетилась, не повышала голос. Лишь изредка она произносила фразу, чтобы утихомирить спор, или выносила вердикт, который все тут же, безропотно, принимали. Эта её спокойная, незыблемая уверенность начинала действовать Алексею на нервы. Мысли, тёмные и практичные, роились в его голове, вытесняя всё остальное. Он смотрел на неё, и его взгляд мысленно проводил линию от дула его нагана до её груди, до её высокого лба. Что будет, если выстрелить? Прямо сейчас? Он представлял это в деталях. Резкий хлопок, разрывающий гул голосов. Свинец, впивающийся в белую шкуру. Удивлённый взгляд в сиреневых глазах, прежде чем в них потухнет жизнь. Она умрёт. Просто и понятно. Он убьёт потенциального врага номер один. Обезглавит это стадо. Выполнит главную задачу разведки — ликвидацию ключевой цели. Но следом возникала другая картина. Пуля, замершая в сантиметре от её тела, наткнувшись на невидимый, вспыхнувший магический барьер. Или же она просто отклонит её движением крыла, словно муху. А потом… потом эти десятки стражников. Маги, чьи рога вспыхнут яростью. Пегасы, что сомнут его с воздуха. Его разорвут на куски здесь же, на этом мраморном полу. Его миссия провалится. Дмитрий так и не узнает, что здесь произошло. Чем дольше он смотрел на неё, тем сильнее разгоралось в нём знакомое чувство — то самое, что он испытывал к особо упрямым и заносчивым вражеским офицерам, которых приходилось ломать. Презрение. Глубокая, пронизывающая ненависть. Кто она, блять, такая? — этот вопрос, грубый и солдатский, бился в его висках. Королева говорящих лошадей? Маг с крыльями? Он не видел доказательств. Со слов пленных — да, она «поднимает солнце». Но он не видел этого своими глазами. Он не видел её силы. Он видел лишь существо, которое хорошо говорит и умеет успокаивать толпу. Он не видел её в бою. Не видел, как она противостоит артиллерии. Не видел, как её магия справляется с хлорпикрином или ипритом. Он не видел слишком многого, чтобы делать окончательные выводы о её силе. Но он видел достаточно, чтобы возненавидеть её уверенность, её власть, её спокойствие. Она была тем центром, вокруг которого вращался этот нелепый мир. И он, офицер Русской Императорской Армии, был вынужден стоять перед ней и кланяться. Его рука сжалась в кармане шинели, сжимая воображаемую рукоять нагана. Сейчас — нет. Слишком рискованно. Слишком много неизвестных. Но мысль, ядовитая и соблазнительная, уже была посеяна. Когда-нибудь. В подходящий момент. Он или кто-то другой проверит, что крепче — её магия или сталь имперской пули. А пока что он должен был терпеть. Собирать информацию. И смотреть, как эта тварь разыгрывает из себя богиню перед своим стадом. ***** Алексей шёл по просторному, пустынному коридору, его шаги глухо отдавались от полированного мраморного пола. Сводчатый потолок терялся в полумраке, а по стенам тянулся ряд картин в золочёных рамах. Его взгляд скользил по ним без особого интереса. Сюжеты были однообразны: идиллические пейзажи с пасущимися пони, битвы с какими-то тенеподобными существами, в которых побеждали радужные лучи, портреты предыдущих правителей — таких же аликорнов, как и Селестия, с тем же невозмутимо-величественным выражением на мордах. «Хроники табуна». — ядовито подумал он. По левую руку тянулись высокие арочные окна, и Алексей невольно замедлил шаг, бросив взгляд наружу. Ночной Кантерлот, утопающий в свежевыпавшем снегу, открывался перед ним как сверкающая диорама. Башни и мосты, подсвеченные мягким магическим светом, были укутаны белым покрывалом, создавая обманчивое впечатление безмятежности и чистоты. Где-то там, в этой иллюзорной красоте, стояли на тёмных улицах его броневики, а солдаты курили в темноте, щурясь на чужие огни. Чуть впереди, в паре шагов, плавно двигалась Селестия. Её белоснежный силуэт казался призрачным в полумраке коридора. Время от времени она чуть поворачивала голову, бросая короткий, но внимательный взгляд через крыло, явно проверяя, не отстаёт ли он. Этот жест, полный показной заботы, вызывал у Алексея лишь раздражение. «Следит, как кобыла за жеребёнком». Собрание закончилось всего несколько минут назад. Большинство мэров остались в банкетном зале, пользуясь внезапно свалившейся на них «свободой» для общения и заключения сделок. Но у него не было выбора. Как только шум начал стихать, Селестия мягко, но неумолимо предложила ему пройтись и продолжить их беседу в более спокойной обстановке. Отказаться было невозможно. Они миновали ещё один поворот, и коридор упёрся в высокую дубовую дверь с инкрустацией. Селестия коснулась её рогом, и дверь бесшумно отворилась, впуская их в небольшой, но изысканно обставленный кабинет. Здесь не было пафосной позолоты, царившей в тронном зале. Стены были обиты тёмным деревом, на полках стояли фолианты в тканевых переплётах, а в камине с тихим потрескиванием горели дрова, наполняя комнату запахом смолистого дыма и… яблоневых поленьев, как с удивлением определил Алексей. В центре стоял низкий стол и несколько удобных кресел. Селестия легко вспорхнула на одно из них, сложив крылья, и жестом пригласила Алексея занять место напротив. — Надеюсь, вы не устали от сегодняшних событий, мэр Орлов. — начала она, её голос в этой камерной обстановке звучал ещё более глубоко и бархатисто. — Первое собрание всегда волнительно. — Всё прошло… познавательно, Ваше Высочество. — отозвался Алексей, опускаясь в кресло и снова ощущая нелепость ситуации: он, офицер, сидит в кресле напротив говорящей лошади, ведущей светскую беседу. — Я рада. — она кивнула. — А скажите, вам удалось осмотреть наш город? Хотя бы беглым взглядом, по дороге во дворец? Кантерлот особенно прекрасен в снежную ночь. Алексей мысленно прокрутил в памяти мелькавшие за бронестеклом улицы, заставленные этими тварями, которые с любопытством таращились на его колонну. — Признаться, нет. — ответил он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ничего, кроме нейтральной вежливости. — Въезд был… стремительным. У меня не было возможности оценить виды. Мы сосредоточились на том, чтобы благополучно добраться до дворца. — Понимаю. — в голосе Селестии прозвучала лёгкая, притворная жалость. — Тогда, надеюсь, у вас ещё будет время прогуляться. Наши сады, даже под снегом, обладают своим очарованием. А расскажите о вашем городе. Новоградск. Я представляю его себе суровым, но, несомненно, прекрасным по-своему. В чём, по-вашему, его главная красота? Вопрос был задан мягко, но Алексей снова ощутил подвох. Она пыталась заставить его описать несуществующее, вынудить дать волю фантазии и, возможно, допустить ошибку. — Красота Новоградска… — Алексей сделал небольшую паузу, глядя на язычки пламени в камине. — Она не в резных фасадах или зелёных парках. Она в другом. В ровном, мощном гуле доменных печей на рассвете. В чётких линиях новых цехов и крепких, добротных домах для рабочих. В знании, что каждый камень в мостовой, каждое окно в здании — это результат нашего собственного труда. Наша красота — это прочность. Надёжность. Уверенность в том, что мы сами построили свой дом и в состоянии его защитить. Он не смотрел на неё, чувствуя, как его слова, выстраданные и честные по сути, но лживые в данном контексте, наполняют тишину комнаты. Он описывал не мифический Новоградск, а идеальный образцовый город-завод где-нибудь на Урале, воплощение имперской мощи. Селестия слушала его, не перебивая. Когда он замолчал, в комнате повисла пауза, нарушаемая лишь треском огня. — «Прочность. Надёжность»… — тихо повторила она, и в её голосе прозвучала неподдельная, глубокая задумчивость. — Это редкие и ценные качества. Иногда мне кажется, что мы здесь, в нашем стремлении к легкости и гармонии, немного… забыли о их важности. Спасибо вам, что напомнили. Она смотрела на него, и в её сиреневых глазах Алексей, к своему величайшему изумлению, не увидел ни подозрения, ни насмешки. Он увидел что-то похожее на уважение и лёгкую, странную грусть. Этот взгляд смутил его больше, чем любая уловка. Потому что он не мог понять, что скрывается за ним на этот раз. И эта неизвестность была хуже любой очевидной опасности. — Простите мою бестактность, мэр Орлов. — начала она, и в её голосе звучала искренняя, хотя и настораживающая, забота. — но я не могла не заметить, что за всё время собрания вы так ни разу не притронулись к угощениям. Долгие речи и новые знакомства требуют подкрепления сил. Позвольте предложить вам что-нибудь? Чай? Может быть, что-то более существенное? Я могу распорядиться, чтобы вам принесли то, что пожелаете. Внутри Алексея всё сжалось. Мысль о том, чтобы снова пытаться проглотить их омерзительные травяные смеси или, того хуже, обнаружить в изысканном десерте сено, вызывала у него настоящую тошноту. — Благодарю за заботу, Ваше Высочество. — он покачал головой, стараясь, чтобы жест выглядел просто сдержанной благодарностью, а не отвращением. — Я не голоден. Селестия не настаивала, но и не отступала. Её взгляд мягко давил на него. — Уверяю вас, наши повара способны на маленькие чудеса. — она произнесла это с лёгкой, почти игривой улыбкой. — Есть один особенный торт, который я бы очень рекомендовала. Медово-яблочный, с ореховой крошкой. Он способен поднять настроение даже в самый хмурый день. Видение этого «медово-яблочного чуда», вероятно, приторно-сладкого и не имеющего ничего общего с нормальной человеческой едой, переполнило чашу его терпения. На мгновение контроль над собой ослаб, и с губ сорвался тихий, сдавленный возглас, произнесённый по-русски, больше для самого себя, полный раздражения и усталости: — Да отъебись ты уже от меня с этим предложением… Он тут же осекся, почувствовав, как по спине пробежали ледяные мурашки. «Идиот! Совсем рехнулся!» Селестия замерла. Её уши чуть настороженно подрагивали, а в глазах отразилось чистое, ничем не замутнённое недоумение. Она не поняла слов, но прекрасно уловила интонацию — резкую, нетерпеливую, граничащую с грубостью. Тишина в кабинете стала тягучей и неловкой. Алексей заставил себя выдохнуть и, с трудом вернув лицу выражение вежливой отрешённости, поспешил исправить оплошность. — Прошу прощения, Ваше Высочество. — его голос вновь стал ровным и почтительным, хотя и чуть более напряжённым. — Это… просто оборот речи с моей родины. Я имел в виду, что вы слишком беспокоитесь. Я правда не очень-то и голоден. Селестия медленно кивнула, но в её взгляде появилась новая, более острая грань внимания. Она изучала его теперь не просто как нового, интересного гостя, а как нечто… иное. Непредсказуемое. — Я понимаю. — сказала она, и её голос снова стал гладким, как шёлк, но в нём появилась лёгкая стальная нить. — Однако нам предстоит долгая беседа. Без хотя бы глотка прохладительного разговор быстро станет утомительным. Уверяю вас. Это уже не было предложением. Это был мягкий, но недвусмысленный ультиматум, замаскированный под заботу. Он должен был что-то взять. Хоть что-то. Продолжать упорствовать значило бы вызывать ещё больше подозрений. Алексей почувствовал, как его загнали в угол. Он не мог пить их сидр, не мог есть их пирожные. Ему нужен был самый простой, самый нейтральный вариант. — В таком случае… — он сделал небольшую паузу, будто обдумывая. — Если это возможно… немного ягодного сока. И… стакан простой воды, если есть. Это был наименее рискованный выбор. Сок, даже если он будет противным, можно было сделать глоток для вида. Вода же была водой в любом мире. На лице Селестии вновь расцвела улыбка, но на этот раз она была более сдержанной, оценивающей. — Конечно. — она легко соскользнула с кресла и подошла к тонкой серебряной цепи у камина, слегка дёрнув за неё. — Ягодный сок и вода. Практичный выбор. Надеюсь, наш сок придётся вам по вкусу. Мы используем только самые спелые ягоды с солнечных склонов. В дверь бесшумно вошла служанка-земная пони. Селестия отдала ей распоряжение тихим, мелодичным шёпотом. Алексей наблюдал за этим, сидя в кресле и чувствуя, как напряжена каждая его мышца. ***** Улица была мертва. Тишину нарушал лишь шепот падающего снега, да редкие потрескивания языков пламени, вырывавшихся из-под развороченной брони подбитого броневика. Огонь яростно вылизывал почерневшую сталь, но был бессилен против всепоглощающей белизны. Лишь вокруг самого костра снег подтаивал, обнажая обугленную, грязную землю, образуя призрачный ореол в этом царстве холода. Снег укрывал всё, как саван. Ровный, почти неестественный слой лёг на обломки стен, некогда бывших домами, на искорёженные остовы повозок, на груды кирпича. И на тела. Десятки тел в серых шинелях. Они лежали в неестественных, застывших позах — кто-то замер в последней штыковой атаке, кто-то сжимал в окоченевших пальцах винтовку, кто-то просто распластался на земле, пытаясь укрыться от свинца. Алый цвет медленно, но верно расползался из-под них, проступая сквозь белизну уродливыми, рваными пятнами, которые снегопад пытался безуспешно скрыть. На некоторых уцелевших фонарных столбах качались тяжёлые, неподвижные гирлянды. Это были солдаты. Их руки были грубо связаны за спиной, шинели расстёгнуты, а на груди у каждого болталась самодельная табличка. На одной кривыми буквами было выжжено слово: «ДЕЗЕРТИР». На другой — «ПАНИКЁР». На третьей — «ПРЕДАТЕЛЬ». Их посиневшие лица, обращённые к пепельному небу, были искажены последней гримасой ужаса, а выступивший на губах иней делал их похожими на маски из льда. Они висели как безмолвное предупреждение для тех, кто ещё мог его видеть. По этому аду, утопая в снегу по колено, медленно, с трудом, шла одна-единственная фигура. Солдат. Его длинная шинель была покрыта слоем снежной пыли и бурыми подтёками засохшей грязи. На голове — тёплая шапка-ушанка, из-под которой выбивались тёмные пряди волос, тут же покрывающиеся инеем. Но лицо его было скрыто. На нём был противогаз — старый, с круглыми, стеклянными линзами-окошками, за которыми угадывалась лишь темнота. Резиновые щёки противогаза слабо, ритмично вздрагивали в такт его тяжёлому, хриплому дыханию, вырывавшемуся сквозь фильтр с шипением. В его правой руке, зажатой от холода перчатке, была винтовка с примкнутым штыком. Он не нёс её наготове, а скорее волок, используя как посох, опираясь на приклад при каждом шаге. Левая же рука была прижата к животу. Сквозь прореху в шинели была видна тёмная, промокшая ткань, а поверх неё — перчатка, с силой вжатая в рану. Но усилия были тщетны. Медленная, неумолимая струйка крови сочилась сквозь пальцы, капала на снег, добавляя новые алые точки к уже нарисованной на улице картине смерти. Каждый его шаг давался с огромным усилием. Он кряхтел, его плечи напрягались, а в горле стоял комок от боли и истощения. Он шёл, не глядя по сторонам, не обращая внимания ни на павших товарищей, ни на тех, кто был казнён своими же. Его мир сузился до белой пелены перед глазами, до хрипа в противогазе, до жгучей боли в животе и до единственной цели — пройти эту улицу до конца. Куда? Он и сам, возможно, не знал. Просто вперёд. Потому что остановиться — значит замерзнуть, истечь кровью или разделить участь тех, кто болтался на фонарных столбах. Он был последним признаком жизни на этой улице, живым призраком в маске, бредущим по кладбищу своей роты, своего полка, своей, казалось бы, уже обречённой армии. Тишина была густой и тяжёлой, как смола. Даже шелест снега казался шумом, нарушающим великое, леденящее безмолвие. Воздух звенел от холода, который пронизывал всё насквозь, выживая из мира последние краски, оставляя лишь оттенки белого, серого и тусклой бронзы подбитой техники. Солдат шёл. Его рана саднила с каждым шагом, посылая в мозг острые, колющие сигналы, которые уже почти сливались в один сплошной фон. Он уже не видел повешенных на фонарях. Не видел распростёртых тел. Его взгляд, затуманенный болью и стеклом противогаза, скользил по новому пейзажу. Теперь погибшие не лежали. Они сидели. Застывшие в последних, немыслимо мирных позах. Один опирался спиной на подбитый броневик, уронив голову на грудь, будто уснул на посту. Другой сидел, прислонившись к стене, в руках — незаконченное письмо, которое так и не будет дописано, его пальцы намертво вмёрзли в карандаш и бумагу. Третий обнял свою винтовка, как дитя, прижав её к себе, его лицо, покрытое инеем, выражало не боль, а глубочайшую, всепоглощающую усталость. Они не были похожи на убитых. Они выглядели так, словно просто замёрзли, остановились посреди движения, превратившись в ледяные памятники самим себе. Снег укрывал их плечи и каски белыми шапками, делая эту сцену ещё более сюрреалистичной и жуткой. И сквозь этот гул боли в его собственном теле, сквозь шипение дыхания в противогазе, в его сознании, словно из другого измерения, начали звучать голоса. Чистый, звонкий детский голос и низкий, усталый, прожитый голос старика. — Дедушка, а я не совсем понял… Зачем? Тишина. Словно старик отложил в сторону свою трубку или инструмент. — Не понял, внучек? Что именно? — Вот всё… это. Зачем они всё это делали? Если впереди всё равно… это? — детский голос, казалось, обводил рукой всё вокруг, всю эту застывшую панораму смерти. Старик вздохнул. Его вздох был похож на скрип старого дерева. — Хорошо. Давай я попробую рассказать иначе. Представь, что внутри каждого человека, как в самых точных часах, тикают маленькие шестерёнки. У кого-то они отсчитывают секунды спокойной жизни. А у кого-то… они бьются, как сердце, спеша, торопясь, будто пытаясь успеть что-то очень важное. И многие не знают, зачем они живут. Просто так. Потому что родились. И не знают, что ждёт их впереди. Солдат, спотыкаясь, прошёл мимо сидящего бойца, который, казалось, смотрел на него своими стеклянными глазами. — А зачем тогда седой старик на берегу моря чертит палкой на песке свои сложные формулы? Волна набежит — и смоет всё. Никто не увидит. Не запомнит. — Он чертит их не для моря, внучек. Он чертит их для себя. Потому что не может не чертить. Потому что в этом для него — смысл. Так же, как и смотритель маяка. Ты думаешь, он не видит, как бушует океан? Видит. И знает, что его огонь — всего лишь крошечная точка в этой тьме и ярости. Но он зажигает его. Каждую ночь. Для того одного капитана, который, быть может, прямо сейчас борется со штормом и ищет этот свет. Капитан надеется открыть новый, неведомый край. А найдёт лишь холодное, безразличное дно. И отправится в свой последний путь. Но он плывёт. Потому что не может не плыть. В сознании солдата всплыл образ — одинокий огонёк в кромешной тьме. Он с силой ткнул прикладом в снег, делая следующий шаг. Его собственная кровь была его личным, бушующим океаном. — Но… зачем? — в голосе ребёнка слышалась уже не просьба разъяснить, а тихая тоска, недоумение перед нелепостью мира. — Ты однажды поймёшь, для чего это всё. — голос старика стал мягче, почти шёпотом. — и наступит тот самый момент, когда ты сможешь сказать себе то, что когда-то давно, в другую эпоху, один мудрец по имени Архимед сказал царю Гиерону. И тут в его сознании, чисто и ясно, прозвучали слова, которые он, наверное, слышал когда-то давно, на уроке истории, и которые сейчас отозвались с пугающей силой: — Дай мне рычаг… Солдат остановился, его дыхание замерло. Он смотрел на свои руки, на винтовку, на окровавленную перчатку. — …переверну планету, крича… Он поднял голову, глядя сквозь заиндевевшее стекло на бесконечную, равнодушную белую пелену. — …что нужен только лишь упор… «Упор…» — прошептал он сам себе, и это слово смешалось с хрипом в противогазе. Упор. Точка опоры. Во что? В веру? В приказ? В желание жить? — …и стоит только лишь начать. «Начать…» — эхом отозвалось в нём. Начать что? Начать идти. Просто идти. Потому что остановка — это смерть. Потому что кто-то должен донести. Кто-то должен стать тем самым «рычагом», который, быть может, ничего и не перевернёт, но хотя бы попытается. Он снова зашагал, и шаг его, хоть и оставался тяжёлым, приобрёл новую, отчаянную решимость. Он шёл мимо сидящих фигур, и они уже не казались ему просто мёртвыми. Они были теми, у кого не нашлось точки опоры. Или теми, кто её уже нашёл и обрёл покой. — А зачем художник. — продолжал голос старика. — ночами не спит, вглядываясь в холст? Ведь уже всё нарисовано до него великими мастерами. Зачем музыкант годами пишет свою музыку, не надеясь на славу? Солдат сжал винтовку. Его жизнь, его путь по этому аду — был его холстом, его незаконченной симфонией. — И зачем тот врач в госпитале. — голос старика дрогнул. — борется за жизнь почти что мертвеца? И почему тот седой старик на песке снова и снова выводит свои формулы, не смотря на ветер и прилив? Потому что не могут иначе. Потому что внутри них те самые шестерёнки, что требуют движения. Потому что в этом — их рычаг. Их точка опоры в бессмысленном хаосе бытия. — Ты однажды поймёшь, для чего это всё… Солдат шёл. Его сознание уже почти отключилось от реальности, превратившись в тупой, механический процесс: шаг, боль, хрип, следующий шаг. Голоса в голове умолкли, оставив после себя лишь звенящую пустоту, более громкую, чем любой звук. Он почти не видел ничего вокруг, кроме белой пелены перед глазами. И вдруг он резко остановился. Нога, занесённая для следующего шага, замерла в воздухе и медленно опустилась обратно в снег. Его левая рука, до этого судорожно прижимавшая рану на животе, бессильно опустилась вдоль тела. Он больше не чувствовал боли. Не чувствовал холода. Он просто смотрел. Его взгляд, остекленевший за линзами противогаза, был прикован к земле. Прямо перед его ногами, наполовину утопая в снегу, лежало тело. Его тело. Та же самая шинель, та же шапка-ушанка. На голове — противогаз. Правая рука была выброшена в сторону, и в её синеющей от холода перчатке был зажат наган. Левый висок был разворочен, из раны на белую накипь снега вытекала и уже замерзала алая, почти чёрная кровь. Смерть была очевидной и неоспоримой. Солдат стоял и смотрел на самого себя. Ни ужаса, ни паники, ни даже удивления в нём не было. Было лишь пустое, безразличное понимание. Так вот почему боль ушла. Так вот почему голоса замолчали. Он медленно, с неестественной для живого человека плавностью, наклонился. Его окровавленная рука в перчатке протянулась к трупу. Пальцы обхватили рукоять нагана. Холод металла просочился сквозь ткань. Он потянул, и оружие легко выскользнуло из окоченевших пальцев его двойника. Почти моментально он разжал другую руку. Винтовка, служившая ему посохом, с глухим стуком упала в снег и мгновенно начала утопать в белой пушистой массе, словно её поглощала трясина. Теперь в его руке был только наган. Тяжёлый, знакомый, последний аргумент. Медленным, почти ритуальным движением он большим пальцем отщёлкнул барабан, проверяя его. В одной из камор тускло поблёскивала латунная гильза. Всего один патрон. Последний. Он бросил взгляд на своё тело, и только сейчас его внимание привлекла странная деталь. Левая рука трупа, та, что лежала на груди, была… обуглена. Шинель и мундир на ней сгорели, обнажив почерневшую, потрескавшуюся кожу и обгоревшие мышцы. Казалось, руку поджарили в мощном пламени, но огонь не тронул остальное тело. Это было так же необъяснимо, как и всё остальное в этом ледяном аду. Он стоял так несколько секунд, осматривая своё мёртвое тело, пытаясь найти хоть какую-то логику в том, что его левая рука выглядела так, будто побывала в доменной печи. Но разум отказывался работать. Мысли были вязкими и тяжёлыми, как расплавленный свинец. Вдруг за его спиной, в абсолютной тишине, раздался оглушительно громкий хруст. Звук ломающейся кости или ветки, но слишком громкий, слишком близкий. Он прорвал оглушающую пелену в его ушах и заставил всё его существо сжаться в тугой комок инстинктивного ужаса. Мгновенная, вымуштрованная реакция взяла верх над оцепенением. Он с силой вставил барабан обратно в наган. Плавно, почти бесшумно развернулся на каблуках, взводя курок большим пальцем свободной руки. Звук взведённого ударного механизма был резким и чётким в мёртвой тишине. Он выбросил руку с оружием вперёд, приняв низкую стойку, его взгляд, острый и дикий, метнулся по белой пустоше позади него. Никого. Ни малейшего движения. Только бесконечные сугробы, сидящие мертвецы и падающий снег. Было ощущение, что сама тишина насмехалась над ним. И в тот же миг, сбоку, там, где секунду назад была лишь пустота, раздался рык. Это был не звук зверя. Это был низкий, гортанный, полный чистой, первобытной ненависти рёв, от которого кровь стыла в жилах, а воздух становился вязким, как кисель. Солдат только и успел перевести взгляд. Его глаза за стеклами противогаза успели зафиксировать лишь смутную, искажённую тень, мелькнувшую на периферии зрения. Не форму, не существо — лишь сгусток тьмы, движущийся с невообразимой скоростью. Резкое движение. Быстрое, как удар хлыста. Ошеломляюще резкое. Он не почувствовал боли. Лишь странное ощущение невесомости. Его взгляд, всё ещё застывший в попытке разглядеть невидимого врага, поплыл. Он увидел заснеженную землю, залитую алым, увидел своё собственное тело, всё ещё стоящее в стойке с поднятым наганом. Но теперь у этого тела не было головы. Из шеи, ровно срезанной, как бритвой, хлестали фонтаны крови, окрашивая снег в багровые, немыслимые узоры. Его сознание, отделённое от тела, успело зафиксировать последнюю мысль, короткую и обрывочную, как и всё в этой войне: «Так вот… откуда… рана…» А потом наступила тьма. Полная, абсолютная и окончательная. Последний патрон в нагане так и остался неиспользованным. Алексей резко открыл глаза. В груди что-то оборвалось, и он с силой, с присвистом, втянул в себя воздух, словно человек, внезапно всплывший из ледяной, безвоздушной глубины. Его лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, отчаянно и бешено, выбивая в ушах дробный, панический барабанный бой. Он лежал неподвижно, не в силах пошевелиться, пока сознание медленно, с трудом, возвращалось из плена кошмара. Он почувствовал холодную влагу на лбу. Медленная, липкая струйка пота скатилась с виска и затекла за ухо. Он тяжело сглотнул, пытаясь прогнать ком сухого ужаса, застрявший в горле. Затем, движением неуклюжим и скованным, будто его тело всё ещё было парализовано льдом того сна, он оттолкнул с себя непомерно тяжёлое одеяло и сел на кровати. Позвоночник с неприятным хрустом отозвался на смену положения. Его взгляд, дикий и неосознанный, метнулся по сторонам, безуспешно пытаясь найти знакомые ориентиры — стальные стены броневика, брезент палатки, потолок землянки. Вместо этого он упирался в незнакомую, мягкую полутьму. Он был в гостевой комнате. В дворце. Память, тяжёлая и тупая, начала возвращаться. Их беседа с Селестией. Бесконечная, изматывающая игра в кошки-мышки, где каждое его слово взвешивалось, а каждый её взгляд ощущался как прикосновение щупалец к его тайне. Она закончилась далеко за полночь, когда стрелки на часах уже перевалили за второй час. Он, измождённый и морально опустошённый, уже собирался просить разрешения удалиться, когда она, с той своей невозмутимой, всепонимающей улыбкой, предложила ему остаться. «Ночь уже вступила в свои права, дорогой мэр. Дороги замело, да и ваши люди, я уверена, уже отдыхают. Останьтесь. Утром, с первыми лучами солнца, вы сможете вернуться в свой Новоградск отдохнувшим и со свежей головой». Отказаться снова было невозможно. Это было бы вызовом, грубостью, нарушением тонкого пасьянса вежливости, который он так старательно выстраивал. И вот он здесь. В «гостевой комнате». Комната была просторной, даже слишком, но в её убранстве сквозила какая-то обезличенная, холодная роскошь. Она была лишена того вычурного, сказочного великолепия, что царило в тронном зале, но и уютной её назвать было нельзя. Скорее, это была красивая, но бездушная клетка. В центре стояла кровать. Огромная, широкая, явно рассчитанная не на человека. На ней он и лежал, утопая в матрасе и груде подушек, чувствуя себя букашкой на бархатном ложе какого-то исполина. С трёх сторон комнаты вздымались до самого потолка стеллажи, плотно заставленные старинными фолиантами в кожаных переплётах. Книги. Тысячи книг. Они создавали давящее ощущение, будто стены комнаты сложены из чужих, ненужных ему знаний и историй. В углу, у одного из окон, стоял небольшой столик из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, а вокруг него — два изящных, но жёстких на вид стула. И окна. Два огромных, высоких окна, затянутых снаружи плотной пеленой ночи и падающего снега. Сквозь стёкла пробивался лишь тусклый, рассеянный свет далёких магических фонарей, отбрасывающий на пол причудливые, вытянутые тени. Алексей устало, с силой провёл ладонью по лицу, смахивая остатки холодного пота, а затем опустил руку на шею. Мышцы плеч и шеи ныли адской, знакомой болью — болью крайнего напряжения, когда всё тело судорожно сжато в ожидании удара. Эта боль была реальной. Осязаемой. А ещё… Его рука медленно, почти нехотя, сползла с шеи и опустилась на живот. Там, под тонкой тканью ночной рубашки, которую ему предоставили, была целая, неповреждённая кожа. Ни раны. Ни крови. Ни пронзающей, разрывающей плоть боли. Но в памяти, с фотографической чёткостью, стояло ощущение — липкая теплота крови, сочащейся сквозь пальцы, тупая пульсация в развороченном теле, холодная рукоять нагана. Он сидел на краю чужой, слишком большой кровати, в центре чужой, враждебной вселенной, и его трясло. Не от холода — в комнате было тепло. Его трясло изнутри. Глубокий, животный страх, принесённый из мира сновидений, цепкими когтями впился в его душу. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себе ощущение реальности. Этот сон… он был слишком ясным. Слишком подробным. Слишком правдивым. Он помнил вес винтовки в руке. Хрип своего дыхания в противогазе. Запах гари и крови. Вид своего собственного мёртвого тела. И тот последний, леденящий душу рык… Он зажмурился, пытаясь прогнать образы, но они лишь вспыхивали ярче. Это был не просто кошмар. Это было предупреждение. Пророчество. Или… или его собственная психика, доведённая до предела этой чудовищной игрой, начала медленно разваливаться. Он снова открыл глаза и уставился в тёмное окно, за которым кружился снег. Его собственное отражение было бледным, искажённым пятном на фоне ночи. — Всего лишь сон… — его голос прозвучал хрипло, неестественно громко в давящей тишине комнаты. Он сказал это по-русски, словно пытаясь убедить не комнату, а самого себя. — Всего лишь грёбаный сон… Но слова повисли в воздухе пустыми, не несущими утешения. Потому что в этом мире магии и говорящих тварей кто мог поручиться, что сны — это всего лишь сны? Кто мог гарантировать, что тот ледяной ад, из которого он только что вырвался, не был другой, столь же реальной гранью этого проклятого места? Он медленно лёг обратно, уставившись в тёмный потолок. Сон отступил, оставив после себя тяжёлую, липкую усталость и грызущее чувство тревоги. Он был в логове зверя. И теперь он знал, что даже во сне ему не было спасения. Оставалось лишь ждать утра и надеяться, что к тому времени он сумеет снова надеть свою маску и скрыть не только лицо, но и страх, въевшийся в самое нутро. Алексей лежал, уставившись в потолок и пытаясь унять дрожь в руках, когда до него донеслись тяжёлые, мерные шаги. Не лёгкий цокот копыт, а знакомый, твёрдый стук подошв о каменный пол. Шаги приближались к кровати, неторопливые и уверенные. Он осторожно, стараясь не дергать ноющую шею, приподнял голову. Из полумрака комнаты возникла фигура в длинной серой шинели. Это был один из его солдат, старший унтер-офицер, кажется, Егоров. Его лицо, обветренное и серьёзное, было обращено к Алексею. В руках он держал шапку, прижимая её к боку. — Ваше Благородие. — голос унтера был глуховатым, но чётким, нарушая гнетущую тишину. — С вами всё в порядке? Алексей медленно сел, опершись спиной о массивное изголовье. — В порядке. — его собственный голос прозвучал сипло. — Почему спрашиваешь? — Вы… резко подскочили. — солдат слегка нахмурился. — И не отзывались. Я уже раза три окликал вас из коридора, прежде чем войти. Думал, что-то случилось. Алексей уставился на него, пытаясь просеять сквозь сито памяти обрывки недавних событий. Крик. Шаги. Голос. Ничего. Между оглушительной тишиной кошмара и голосом солдата лежала пропасть полного, абсолютного отсутствия звука. Он не слышал ничего. Это осознание было почти столь же пугающим, как и сам сон. — Не слышал. — коротко и сухо признался Алексей, отводя взгляд в сторону. — Просыпался… тяжело. Солдат кивнул, не выражая ни удивления, ни особого сочувствия. Его дело было констатировать факт и доложить обстановку, а не лезть в душу офицеру. — Так точно. Понял. Он вытянулся по стойке «смирно», приняв официальный вид. — Разрешите доложить обстановку, господин поручик? — Докладывай. — Алексей провёл рукой по лицу, снова пытаясь стереть следы пережитого ужаса. — Время — шесть часов ноль-ноль минут. Никаких происшествий за ночь не зафиксировано. — Солдат говорил ровно, отчеканивая каждую фразу. — Наружное охранение в составе двух отделений несёт службу по периметру здания. Входы и возможные пути подхода блокированы. Внутренний пост у вашей двери сменялся каждые два часа. Последняя смена — я и рядовой Семёнов. Со стороны местных — никакой активности. Дворец, как говорится, спит. Алексей слушал, и привычные, успокаивающие слова рапорта постепенно возвращали его к реальности. Это был язык порядка, долга, понятной ему структуры. — Хорошо. — кивнул он. — А наши? Как моральный дух? Унтер-офицер на секунду задумался, подбирая слова. — Народ устал, Ваше Благородие. Но держится. Ночью было холодно, но терпимо. Больше всего, конечно, с едой заскучали. Эти ихние… цветочные пойла и сенные лепёшки желудки портят. Ребята шутят, что за пару котлет с картошкой весь этот дворец готовы разобрать по камушкам. На губах Алексея дрогнуло подобие улыбки. Это была знакомая, солдатская тоска по дому, выраженная в простом желании нормальной еды. Это он понимал как никто другой. — Передай ребятам, что сегодня, если всё будет спокойно, постараемся вернуться к нашим. К своим пайкам. — Так точно! — в голосе солдата впервые прозвучали нотки оживления. — Передам. Это бойцов взбодрит. Он помолчал, затем снова стал серьёзным. — Ваше Благородие, а какие дальнейшие указания? Местные, наверное, скоро начнут просыпаться. Алексей откинулся на подушки, глядя в окно, где ночь уже начала отступать, уступая место серому, предрассветному свету. — Пока — оставаться на позициях. Вести себя сдержанно. Никаких провокаций. Если кто-то из этих… пони попытается вступить в контакт — вежливо, но твёрдо дать понять, что идёт охрана объекта и отойти. Как только окончательно рассветёт и во дворце начнётся движение, ко мне. — Так точно. Понял. Никаких контактов, вежливый отказ, доложить о начале активности. — солдат повторил приказ, как и полагалось. — Иди. — Алексей махнул рукой. — И… спасибо за службу. Унтер-офицер щёлкнул каблуками, развернулся и тем же мерным, твёрдым шагом направился к выходу. Его уход оставил после себя ощущение некой стабильности. Здесь, в этой комнате, был островок его Империи. Его солдаты, его дисциплина, его приказы. Это был тот самый «упор», та точка опоры, которую он искал в своём кошмаре. Когда дверь за солдатом закрылась, Алексей снова лёг. Дрожь в руках почти прошла. Призраки сна отступили, оттеснённые суровой реальностью долга. Он снова был поручиком Орловым, офицером Русской Императорской Армии, а не затравленным зверем в ледяном аду. Но глубоко внутри, в самом нутре, холодный осадок от пережитого оставался. И он понимал, что этот сон, как и тень от него, ещё долго будет преследовать его в этом чужом, враждебном мире. Глубокий, порывистый вздох вырвался из груди Алексея, словно он пытался выдохнуть вместе с воздухом остатки кошмарного сна. Ещё пара секунд неподвижности — и он резко, почти порывисто, сбросил с себя одеяло. Привычка, вымуштрованная годами службы, взяла верх над усталостью и смутным беспокойством. Одевание заняло не более двух минут: просторная ночная рубашка была сменена на его собственный, слегка помятый, но чистый мундир. Каждое движение было отточенным и экономным. Он не смотрелся в зеркало, не поправлял складки. Единственной его заботой было вернуть на себя привычный доспех — доспех офицера. Наконец, он распахнул дверь гостевой комнаты и на мгновение замер на пороге, окидывая взглядом коридор. Двое солдат, стоявших по обе стороны от двери, моментально встрепенулись, вытянувшись в струнку. Их лица, уставшие и бледные, выражали готовность. Молча, без лишних слов, один из них, тот самый унтер-офицер, шагнул вперёд и закрыл дверь в комнату за спиной Алексея. Алексей не стал с ними разговаривать. Он коротко кивнул и прошёл мимо, направляясь к одному из высоких арочных окон в конце коридора. Из окна открывался вид не на внешние укрепления или городские улицы, а на внутренний сад дворца. Даже сейчас, в предрассветных сумерках и под толстым слоем снега, сад поражал своим неземным, неестественным совершенством. Деревья с причудливо изогнутыми, голыми ветвями были укутаны белыми шапками, словно их окутали саваном. Аккуратные дорожки, обозначенные низкими живыми изгородями, теперь были просто мягкими белыми валиками в ландшафте. Повсюду виднелись засыпанные снегом скульптуры — вероятно, изваяния каких-то местных существ или абстрактные формы. В центре сада зияла тёмная гладь замёрзшего пруда, его лёд был идеально чист и гладок. Всё здесь дышало спокойствием, упорядоченностью и… искусственностью. Ничего лишнего, ничего дикого. Каждый сугроб лежал на своём месте, каждая ветка была частью общего, тщательно продуманного замысла. Это была красота, но красота холодная, бездушная, как картина в музее. И именно на этой картине, словно ожившая её часть, двигалась фигура. Высокая, тёмная, с развевающейся гривой, цвет которой напоминал звёздное небо в лунную ночь. Крылья, сложенные за спиной, отливали синевой. Алексей нервно сглотнул, его пальцы непроизвольно сжались. Цвет окраса, тёмно-синий, почти чёрный, и характерная, более угрюмая, чем у Селестии, осанка, подсказали ему — это была Луна. Вторая правительница. Та, что управляла ночью. Та, во владения которой только что вторгся его кошмар. Предвкушение, острое и холодное, скользнуло по его спине. Беседа с ней… она не могла быть случайной. Она блуждала здесь, в саду, в этот предрассветный час, словно зная, что он проснётся. Или просто так совпало? В этом мире совпадениям верить не приходилось. Он резко развернулся и прошёл обратно к своим солдатам. Они смотрели на него с немым вопросом. — Мне нужно спуститься в сад. — его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Останьтесь здесь. Я буду на виду. Солдаты переглянулись. На лицах читалось явное неодобрение. Унтер-офицер, старший из них, кашлянул. — Господин поручик, с вашим разрешением… Это небезопасно. Однажды, без охраны… Мы не знаем, что это за тварь. — Я приказал. — отрезал Алексей, и в его голосе вновь зазвучали стальные нотки командира. Но солдаты не отступали. Они были ответственны за него. — Ваше Благородие. — настаивал унтер. — хоть один из нас. На расстоянии. На всякий случай. Алексей видел их упрямство, рождённое не неповиновением, а долгом. Он сжал зубы, оценивая ситуацию. Полный отказ вызовет лишние вопросы, подчеркнёт его нервозность. Но и вести приватный разговор под дулами винтовок своих же солдат — значит сразу выдать всю важность момента. — Хорошо. — он сделал уступку, скрепя сердце. — На расстоянии. Двадцать метров. Не ближе. И без демонстрации оружия. Вы — просто наблюдатели. Понятно? На лицах солдат появилось облегчение. Это был разумный компромисс. — Так точно, господин поручик. — унтер чётко кивнул. — Двадцать метров. Без демонстрации. Будем наблюдать. Алексей повернулся и снова посмотрел в окно на тёмную фигуру в саду. Теперь у него был тыл. Пусть и небольшой, но свой. Он сделал глубокий вдох, снова надевая маску спокойного, уверенного «мэра». Казалось бы, что может быть проще — найти выход в сад? Особенно когда видишь его прямо из окна. Но это правило, как быстро выяснил Алексей, не работало в этом проклятом дворце. Это была не резиденция, а лабиринт, нарочно созданный, чтобы запутать и сбить с толку. Покинув коридор у своей комнаты, он почти сразу же оказался на развилке. Три абсолютно идентичных арки вели в три разных направления. Он выбрал наугад, полагаясь на смутное чувство направления, подсказывавшее, что нужно идти «вниз и налево». Коридор петлял, изгибался, внезапно прерывался лестницей, которая вела не вниз, а на ещё один этаж, идентичный предыдущему. Стены были украшены всё теми же гобеленами и фресками, изображавшими идиллические сцены из жизни пони, что лишь усиливало дезориентацию. Он наткнулся на винтовую лестницу, узкую и крутую, утопающую в полумраке. Решив, что это наверняка спуск на первый этаж, он ринулся вниз. Лестница вывела его в просторный, круглый зал с высоким куполом. В центре зала стояла одинокая мраморная скамья, а по стенам тянулись пустые ниши. И всё. Ни выходов, ни дверей, ни даже намёка на коридор. Три арки, через которые он вошёл, вели обратно на лестницу. Зал был абсолютно пустым и, похоже, не выполнял никакой функции, кроме как сбить с толку незадачливого путника. «НИХУЯ нету». — с яростью подумал Алексей, ощущая, как нарастает раздражение. Он вернулся на лестницу и попытался пойти другим путём. Комнаты сменяли комнаты. Одна представляла собой библиотеку с полками до потолка, но без единой книги — лишь аккуратные ряды пустых переплётов. Другая была уставлена странными кристаллическими скульптурами, которые мягко светились в полумраке, но не давали ни тепла, ни понимания. Коридоры ответвлялись, пересекались, образовывали настоящие узлы. Он прошёл по галерее, с одной стороны которой были окна в сад — так близко, что, казалось, можно протянуть руку, — но не нашёл ни одной двери, ведущей наружу. Другой коридор внезапно оборвался тупиком с огромным зеркалом, в котором его собственное отражение смотрело на него с немым укором. Мысль выбить окно и просто вылезти наружу приходила ему в голову всё чаще. Это было бы грубо, варварски, но чертовски эффективно. Он уже представлял, как стекло разлетается вдребезги, как он пробирается через сугробы к тому месту, где видел Луну. Но он сдерживался. Этот акт вандализма мгновенно разрушил бы все его попытки казаться цивилизованным «мэром». Он не встретил ни души. Ни стражи, ни прислуги, ни даже случайного чиновника. Дворец был мёртв. Лишь изредка доносился отдалённый, приглушённый цокот копыт где-то за стеной, но стоило прислушаться — звук исчезал. Казалось, само здание дразнило его, намеренно скрывая все живые существа. Он шёл, сворачивал, возвращался, снова шёл. Время теряло смысл. Его первоначальная решимость постепенно сменялась настойчивым, холодным беспокойством. А что, если он не найдёт выхода? Если его будут водить по этим кругам ада до тех пор, пока не появится Селестия со своим сладким голосом и очередным коварным вопросом? И вот, спустя примерно двадцать минут бесцельного блуждания, он толкнул очередную неприметную дверь, почти не надеясь на успех, и его обдало порывом морозного воздуха. Он стоял под низкой каменной аркой, ведущей прямо в сад. Под его ногами хрустел утоптанный снег дорожки, а перед ним простирались те самые заснеженные деревья и кусты, которые он видел из окна. Он обернулся. За ним был не главный фасад дворца, а какая-то его боковая, почти глухая стена, увитая спящим плющом. Он вышел через какой-то служебный вход, чьё местоположение он теперь не мог определить даже приблизительно. Один простой вопрос вертелся у него в голове, выражая всю абсурдность ситуации: «Где, блять, я спустился на первый этаж, если я, по всей видимости, всё это время блуждал по второму?» Лабиринт отпустил его. Но он дал ему ясно понять: здесь ничего не является тем, чем кажется. И даже путь из точки А в точку Б может стать испытанием. Сжав кулаки, он стряхнул с себя остатки дурного расположения духа и шагнул в сад, навстречу тёмной фигуре, ожидавшей его среди белоснежных сугробов. Охранники, соблюдая дистанцию, молча последовали за ним, растворившись в тени арки. Сад вблизи оказался совсем иным, нежели идеальная картина, открывавшаяся из окна. Там, сверху, он казался безупречным, застывшим, как рисунок на открытке. Здесь же, на земле, он дышал. И дыхание это было странным, тревожным, полным скрытой жизни, которую невозможно было точно выразить словами. Воздух был гуще, запах спящей земли и хвои смешивался с едва уловимыми, сладковатыми нотами незнакомых цветов, чьи засохшие соцветия торчали из-под снега. Тишина здесь была иной — не безмолвной, а приглушённой, будто снег поглощал не звук, а сами намерения, делая всё вокруг затаившимся и наблюдающим. Алексей шёл по расчищенной дорожке, и его взгляд невольно скользнул назад, к арке, через которую они вошли. Солдаты, соблюдая дистанцию, шли за ним, но их внимание было приковано не к нему, а к тому, что окружало. Они прошли мимо первой же статуи, и оба бойца, как по команде, замедлили шаг, уставившись на изваяние. Оно изображало не изящного единорога или грациозного пегаса, а нечто иное — приземистое, с пастью, растянутой в беззвучном рыке, с множеством коротких, острых рогов на голове и когтистыми лапами. Оно было вырезано с такой натуралистичной яростью, что казалось, вот-вот сорвётся с постамента. Солдаты молча переглянулись, и в их глазах читалось то же самое, что чувствовал Алексей — смутная, необъяснимая неприязнь, будто камень излучал ауру древней, не принадлежащей этому миру злобы. И это было только начало. Сад, казалось, был населён целым бестиарием кошмаров. Следующая статуя изображала длинное, змеевидное существо с чешуйчатыми крыльями и пустыми глазницами, обвивающее ствол мёртвого дерева. Ещё одна представляла собой нечто вроде гигантского насекомого с фасеточными глазами и щупальцами вместо рта. Каждая скульптура была уникальным отродьем, тщательно высеченным из тёмного, почти чёрного камня, который впитывал утренний свет, вместо того чтобы отражать его. Они не были просто украшениями. Они были предупреждениями. Или трофеями. Алексей шёл дальше, стараясь не задерживать на них взгляд надолго. Он прошёл мимо очередного изваяния, удостоив его лишь мимолётного, скользящего взгляда. Это было одно из самых странных: невысокое, почти приземистое, с горбатым туловищем. И тут его зрение на периферии поймало движение. Чёткое, неоспоримое. Статуя…улыбнулась. Уголок каменной пасти изогнулся вверх в насмешливом, жутком гримасе. Алексей моментально, резко повернул голову, его тело напряглось, готовое к действию. Его взгляд впился в статую. Но на него взирала совершенно нейтральная, застывшая морда. Никакой улыбки. Однако теперь, пристально разглядывая её, он увидел все детали, которые пропустил мельком. Существо было сшито из частей, словно неудачный эксперимент таксидермиста. Правый рог был длинным, ветвистым, оленьим. Левый — коротким, загнутым назад, козьим. Из нижней челюсти росла аккуратная козлиная бородка. Его конечности были кошмаром натуралиста: верхняя правая — мощная лапа льва с когтями, впившимися в каменный шар, который она держала; верхняя левая — лапа орла с цепкими пальцами, сжимавшая другой, меньший шар. Нижние конечности и вовсе не поддавались логике: правая, толстая и чешуйчатая, с когтями, явно принадлежала рептилии; левая же была идеально вырезанным раздвоенным копытом, похожим на лошадиное. Алексей коротко, резко шмыгнул носом, втягивая морозный воздух. Он не сводил глаз с каменных зрачков существа, пытаясь поймать хоть намёк на жизнь, на движение, на ту самую ухмылку. Но ничего. Лишь холодный, бездушный камень, мастерски обработанный неизвестным скульптором. Ни тени движения, ни отсвета сознания в пустых глазницах. Он простоял так несколько секунд, его собственное отражение бледным пятном виднелось в гладкой, отполированной поверхности каменных зрачков. Затем, не меняя выражения лица, он плавно развернулся и твёрдым шагом направился прочь, глубже в сад. Он не оборачивался. Но он чувствовал на своей спине тяжёлый, незримый взгляд десятков каменных тварей, провожавших его вглубь своих владений. Этот сад был не местом для отдыха. Он был галереей ужасов, напоминанием о том, что в этом мире есть силы, куда более древние и чудовищные, чем просто говорящие пони. И одна из них, возможно, только что улыбнулась ему в спину. Блуждая по заснеженному саду, Алексей внезапно замер. Сквозь звенящую утреннюю тишину до него донеслось что-то — тихое, прерывистое бормотание. Оно было едва слышным, словно доносилось одновременно и откуда-то совсем рядом, и из другой реальности. Он остановился, и его взгляд, острый и сконцентрированный, метнулся вперёд, пытаясь пронзить взглядом заснеженные кусты. Источник был недалеко, в десятке-другом метров. Машинально, почти не глядя, он откинул руку назад, сжав пальцы в знакомый для его солдат жест — «стоп» и «тишина». Сразу же послышался приглушённый лязг затворов и мягкий скрип снега. Он знал, что теперь двое его бойцов замерли в укрытиях, винтовки вскинуты, и сектор простреливается. Бормотание повторилось. Теперь оно стало немного чётче. Он не мог разобрать слов, но уловил интонацию — тихую, полную сомнения и какой-то внутренней муки. Медленно, ставя ноги с носка, чтобы не хрустнул снег, Алексей двинулся на звук. Он обогнул массивную, покрытую инеем живую изгородь, прошёл мимо ещё одной жутковатой статуи (на этот раз он не смотрел в её сторону) и через сорок секунд осторожного продвижения вышел на небольшую заснеженную полянку. В центре поляны, у края замёрзшего фонтана, чьи скульптуры теперь были причудливыми ледяными наплывами, сидела Луна. Она была к нему спиной, её тёмно-синяя грива почти сливалась с уходящей ночью. Она не двигалась, уставившись на неподвижную, схваченную льдом воду, и её голос, тихий и раздвоенный, будто она спорила сама с собой, был тем самым бормотанием. — …не может быть… это был всего лишь сон… долгий, прекрасный сон… — прошептала она, и в её голосе слышалась настоящая боль. — Он не мог… не может быть здесь… Алексей перестал скрываться. Сделав несколько громких, намеренно шумных шагов по снегу, он приблизился на расстояние пары тройки шагов. — Принцесса Луна. — произнёс он, и его голос, низкий и немного хриплый после бессонной ночи, прозвучал непривычно громко в этом уединённом уголке. Крылья Луны резко, почти судорожно вздёрнулись. Её уши, изящные и подвижные, настороженно устремились в его сторону, словно ловя каждый отзвук. Она замерла на мгновение, затем медленно, слишком плавно, начала поворачиваться к нему. Но её голова была слегка опущена, а взгляд упорно скользил по снегу у его ног, избегая встречи с его глазами. — Мне не спалось. — соврал Алексей, его лицо оставалось невозмутимым маской вежливого гостя. — Решил воспользоваться возможностью и прогуляться по вашему саду, пока дворец спит. Я не хотел беспокоить, если вы… заняты. Луна наконец подняла голову, но её взгляд был странным, отстранённым. Она смотрела куда-то сквозь него, в какую-то далёкую точку в прошлом. — Занята? — её голос прозвучал глухо, без её вчерашней царственной уверенности. — Нет… Не занята. Просто… мысли. Она снова отвела взгляд, уставившись на замёрзший фонтан. — Прогулка… — продолжила она, и в её тоне проскользнула чужая, более резкая нотка, будто слово вырвалось против её воли. — Да. Воздух… чистый. Алексей стоял, чувствуя нарастающую неловкость. Эта тварь вела себя не как правительница, а как лунатик, застигнутый врасплох. — Сад… необычный. — заметил он, чтобы поддержать подобие беседы и попытаться вывести её на более конкретные темы. — Множество уникальных скульптур. — Скульптуры… — она произнесла это слово так, будто оно было ей неприятно. — Напоминания. О том, что было. И… что могло бы быть. — Она резко встряхнула головой, и её грива перелилась тёмными волнами. — Вам… понравился бал? — сменила она тему с внезапной прямолинейностью, но её взгляд снова уплыл в сторону. — Было… познавательно. — уклончиво ответил Алексей, всё больше сбитый с толку её поведением. — Узнал много нового о ваших землях. — Нового… — она тихо, беззвучно рассмеялась, и в этом смехе не было радости. — Да. Всё здесь для вас… новое. Всё… первое. Она на мгновение встретилась с ним глазами. И в её синих, как ночное небо, глазах он увидел не подозрение или гнев, а что-то куда более сложное и неуместное — вспышку такой мучительной, незаживающей тоски, что ему стало почти не по себе. Но этот взгляд длился лишь долю секунды. Она снова опустила глаза. — Рассвет близко. — произнесла она, и её голос снова стал безжизненным и отстранённым — Селестия скоро поднимет солнце. Вам, наверное, пора возвращаться… к своим. Это прозвучало не как предложение, а как просьба. Почти как мольба. — Да. — коротко кивнул Алексей, чувствуя, что эта беседа зашла в тупик. — Благодарю за беседу, Принцесса. Он ждал какого-то ответа, но Луна снова уставилась на лёд фонтана, полностью погрузившись в себя. Она больше не обращала на него внимания. Развернувшись, Алексей тем же мерным шагом направился прочь. Он чувствовал её взгляд у себя в спине — тяжёлый, полный невысказанной боли и какого-то безумного, тлеющего огня, который он не мог понять. Эта встреча породила не ответы, а лишь новые, ещё более тревожные вопросы. И самый главный из них: почему эта так называемая богиня ночи смотрела на него так, словно он был её давно потерянным и страшно опасным призраком?