тайна Осами

Утро ворвалось в комнату холодным серым светом, едва пробивающимся сквозь тяжелые шторы. Осаму открыла глаза и первым делом ощутила пустоту на другой половине кровати. Мори ушел еще на рассвете — у Босса Мафии не было времени на долгие нежности, его ждали дела, приказы и новые стратегии. Оставив после себя лишь холодные простыни и едва уловимый запах лекарств, он снова превратился в её господина. Дазай тяжело поднялась и прошла в ванную. Включив ослепительно яркий свет, она замерла перед зеркалом. Халат соскользнул на пол, обнажая бледную, почти прозрачную кожу. На ключицах, плечах и нежной коже груди расцветали багровые и синеватые пятна — засосы, оставленные Мори. Эти отметины были похожи на клеймо владельца, на невидимые цепи, которые напоминали ей, кому она принадлежит. Осаму коснулась одного из пятен, и губы её искривились в горькой усмешке. Каждая такая метка была платой за её тайну. — Ну что ж, пора снова становиться идеальным солдатом, — прошептала она севшим голосом. Она взяла свежий рулон бинтов. В этот раз она мотала их с особой яростью, затягивая ткань так туго, что в глазах на мгновение потемнело. Один слой, второй, третий... Бинты врезались в кожу, выдавливая воздух из легких, безжалостно сглаживая все женские изгибы. Осаму терпела боль — эта физическая сдавленность помогала заглушить внутреннюю пустоту. Теперь под рубашкой не было девушки, был лишь плоский, закованный в броню исполнитель. Она надела белую рубашку, застегнув её под самое горло, чтобы скрыть метки на шее. Затем — черный жилет и форменные брюки. Взяв со столешницы шпильки, Дазай начала привычный ритуал. Она ловко скрутила свои длинные волосы в тугой, сложный узел, закрепляя их так надежно, чтобы ни одна прядь не выбилась во время боя. Последний штрих — парик или искусная укладка, имитирующая мужскую прическу. С каждым движением шпильки, словно вонзавшейся в её истинную суть, маска становилась всё прочнее. Взглянув в зеркало в последний раз, она увидела там Осаму Дазая — циничного, пугающего и абсолютно мужского. Только в глубине карих глаз всё еще дрожала едва заметная тень усталости. На тренировочный полигон она пришла ровно в срок. Чуя уже был там. Он стоял спиной к ней, разминаясь, и его гравитация слегка подрагивала вокруг него алыми искрами. — Опаздываешь, скумбрия, — бросил Накахара, не оборачиваясь. Дазай засунула руки в карманы, приняв свою привычную ленивую позу. — Я просто давал тебе лишнюю минуту помечтать о том, как ты когда-нибудь станешь выше меня, Чуя-кун. Но, увы, мечты несбыточны. Чуя резко развернулся. Его взгляд, обычно дерзкий и колючий, наткнулся на её лицо. Он замер. Что-то в его облике сегодня было не так — слишком бледная кожа, слишком плотно застегнутый воротник, какая-то едва уловимая жесткость в движениях. Его сердце предательски екнуло. Он любил этого человека так сильно, что это причиняло боль, и его инстинкты буквально кричали, что Дазай скрывает не только очередную шутку, но и глубокую, кровоточащую рану. — Ты выглядишь паршиво, — буркнул Чуя, подходя ближе. — Опять Босс гонял тебя всю ночь со своими отчетами? Он сделал шаг в её личное пространство, и Дазай невольно напряглась. Бинты под рубашкой казались раскаленными, а метки Мори, скрытые тканью, будто начали жечь кожу с новой силой. — Мори-сан всегда требует совершенства, Чуя. Тебе ли не знать? — Дазай улыбнулась своей самой фальшивой улыбкой. — Давай приступим. Посмотрим, насколько твоя «Смутная печаль» сегодня слабее моего интеллекта. Чуя смотрел в её глаза, пытаясь найти там хоть каплю искренности, но видел лишь зеркальную поверхность. Он и не подозревал, что под этими бинтами, прямо сейчас, бьется сердце девушки, которая больше всего на свете хотела бы, чтобы он просто обнял её и увел прочь из этого проклятого здания.После всех заданий поздно ночью Дазай пошла в бар к своим друзьям Анго и Одасаку только в том баре Мори не мог ее достать , она там сидела с друзьями и сказала заветные слова мне вам надо кое-что сказать. Глава 2 Колокольчик над дверью бара «Люпин» звякнул, извещая о приходе единственного посетителя, для которого это место было настоящим убежищем. Осаму спустилась по узкой лестнице, чувствуя, как каждый шаг отдается тупой болью в ребрах — бинты, затянутые утром с такой ярость, теперь казались раскаленной проволокой. В баре пахло старым деревом, дорогим табаком и покоем. Анго, как обычно, что-то сосредоточенно записывал в блокнот, поправляя очки, а Одасаку медленно потягивал свой стакан, глядя куда-то сквозь стену. — Опаздываешь, Дазай, — негромко произнес Ода, даже не оборачиваясь. Его интуиция работала безупречно: он узнавал её по шагам, по ритму дыхания, по той тяжелой тишине, которую она приносила с собой. Дазай опустилась на высокий стул между ними. Бармен, не задавая вопросов, поставил перед ней стакан виски со льдом. Осаму не прикоснулась к напитку. Она смотрела на то, как капля конденсата медленно стекает по стеклу, точно так же, как слеза, которую она не могла себе позволить. — Сегодня был длинный день, — отозвалась она, и её голос, обычно насмешливый, прозвучал безжизненно. Анго оторвался от записей и внимательно посмотрел на друга. Его взгляд задерживался на слишком плотно застегнутом воротнике рубашки Осаму. — Ты выглядишь так, будто не спала неделю, Дазай. Или будто тебя пытались задушить эти самые бинты. Осаму криво усмехнулась. Если бы он только знал, что душит её на самом деле. Не бинты, а тяжелый взгляд Мори, его руки на её плечах и та ложь, которую она вынуждена носить как вторую кожу. Здесь, рядом с ними, ей впервые за день захотелось просто... выдохнуть. Она протянула руку и медленно, почти судорожно, ослабила узел галстука. Затем расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Под ней белела полоса свежего бинта, скрывающая багровое пятно на шее, которое Мори оставил специально там, где его труднее всего спрятать. — Одасаку, Анго... — начала она, и её голос дрогнул. — В этом городе много тайн. Но моя тайна стала для меня слишком тесной. Она режет меня изнутри каждый раз, когда я смотрю в зеркало или когда Чуя пытается понять, почему я так странно себя веду. Одасаку поставил стакан на стойку и полностью развернулся к ней. В его глазах не было осуждения или любопытства — только бесконечное, тихое понимание. Он всегда чувствовал, что за маской «самого молодого и жестокого исполнителя Мафии» скрывается кто-то другой. Кто-то гораздо более хрупкий. — Мне надо кое-что сказать вам, — повторила Осаму, и в этот момент она решилась. Она медленно подняла руки к голове и одним резким, почти болезненным движением вытащила те самые шпильки, которые удерживали её волосы в тугом узле. Длинные каштановые пряди, которые она так тщательно прятала, рассыпались по её плечам, смягчая острые черты лица и делая её образ пугающе женственным в приглушенном свете бара. Анго замер, его ручка выпала из пальцев, ударившись о столешницу. Он открыл рот, но не смог вымолвить ни слова, глядя на человека, которого считал своим лучшим другом-мужчиной. Одасаку лишь слегка прищурился, словно пазл в его голове наконец-то сложился. — Я не тот, кем вы меня считаете, — прошептала Осаму, и по её щеке, вопреки всей её выдержке, скатилась одинокая слеза. — Осаму Дазай, которого знает Портовая Мафия — это миф. Под этими бинтами нет парня. И под этими бинтами... нет свободы. Мори-сан не просто мой Босс. Он мой тюремщик в самом страшном смысле этого слова. Она замолчала, ожидая их реакции. В баре повисла такая тишина, что было слышно, как трещит лед в стаканах. В баре «Люпин» на мгновение замерло само время. Звон упавшей ручки Анго казался оглушительным в этой вязкой тишине. Анго Сакагучи, человек, который привык оперировать цифрами, фактами и строгими отчетами, сейчас выглядел так, будто весь его мир, выстроенный на логике, рассыпался в прах. Его глаза за стеклами очков расширились, бегая по лицу Осаму, по её длинным волосам, по расстегнутому воротнику, за которым угадывались те самые «клейма». — Дазай... — его голос сорвался, превратившись в едва слышный шепот. — Это... это не просто маскировка. Ты хочешь сказать, что всё это время... всё то насилие, те приказы, те ночные вызовы к Боссу... Он резко побледнел, и его пальцы, судорожно сжавшие край барной стойки, побелели. Как чиновник и человек, знающий цену информации, он мгновенно осознал весь ужас ситуации. Мори Огай не просто использовал гениальный ум подростка — он превратил девушку в свою личную собственность, скрыв её истинную суть под слоями бинтов и мужской одеждой, чтобы никто не посмел оспорить его право владения. — Боже, — Анго прикрыл рот рукой, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от осознания того, насколько слеп он был. — Мы смеялись над твоими шутками о самоубийстве, а ты... ты каждый день буквально затягивала на себе петлю, чтобы просто выйти из штаба. Осаму, почему ты не сказала раньше? Мы бы... Одасаку, в отличие от Анго, не выглядел потрясенным. Он медленно протянул руку и накрыл ладонь Осаму своей — его рука была теплой, мозолистой и удивительно надежной. Он не отпрянул, не начал задавать лишних вопросов. — Потому что она не могла, Анго, — тихо произнес Ода, глядя прямо в глаза Осаму. В его взгляде не было жалости, которая могла бы её унизить, — только глубокое, безграничное сострадание и готовность защищать. — В Мафии стены имеют уши, а Мори — глаза во всем городе. Сказать правду — значило подписать себе приговор. Одасаку чуть сжал её пальцы, передавая ей свою силу. — Осаму, — его голос звучал низко и успокаивающе. — Для меня ничего не изменилось. Ты — это ты. Тот человек, который сидит здесь и пьет со мной виски, не зависит от того, что на тебе надето и какие шпильки ты носишь. Но то, что он делает с тобой... этому нет оправдания. Ни как Боссу, ни как человеку. Дазай чувствовала, как дрожь, которую она сдерживала весь день, наконец прорывается наружу. Поддержка друзей действовала сильнее, чем любой яд. Она ожидала отвращения, непонимания или насмешек, но получила то, чего ей не хватало всю жизнь — признание её боли. — Он говорит, что я его величайшее творение, — прошептала она, пригибая голову, так что волосы закрыли её лицо. — Что без него я — лишь пустая оболочка. И когда я смотрю в зеркало в бинтах... я начинаю в это верить. Анго резко выпрямился. Шок в его глазах сменился холодной, аналитической яростью. Он поправил очки, и в этот момент он перестал быть просто информатором. — Ты не оболочка, — твердо сказал Анго. — Ты — человек, Осаму. И если Мори думает, что он может вечно скрывать правду и распоряжаться твоей жизнью, он совершает свою самую большую стратегическую ошибку. Я... я найду способ. Есть архивы, есть связи вне Мафии. Мы не оставим это так. Одасаку кивнул, подтверждая слова друга. — В этот бар Мори не войдет. Здесь ты можешь быть собой. Можешь не затягивать бинты, можешь не играть роль «демонического вундеркинда». Мы — твои друзья, Осаму. И если тебе понадобится уйти из этого ада, я буду тем, кто проложит тебе дорогу, даже если мне придется стрелять в самого Босса. В полумраке бара «Люпин» три человека сидели в тесном кругу. Впервые за долгое время Осаму почувствовала, что её «цепи» стали немного легче. Пусть на одну ночь, но она перестала быть «исполнителем Дазаем» или «игрушкой Мори». Она была просто Осаму, окруженной единственными людьми в мире, которые увидели её настоящую и не отвернулись.— Спасибо... — едва слышно выдохнула она, впервые за вечер потянувшись к своему стакану. Руки больше не дрожали. Те несколько месяцев стали для Осаму самым светлым и одновременно самым тяжелым временем в её жизни. Одасаку стал для неё не просто другом — он стал её щитом. Он вызывался на те же миссии, что и она, негласно прикрывая ей спину и следя за тем, чтобы Мори не переходил черту в своих «воспитательных» беседах. Он приносил ей сладости, когда она была расстроена, и учил её, что жизнь — это не только боль, но и простые моменты тишины в баре. Но мир мафии беспощаден. Одасаку погиб, оставив после себя лишь эхо своих последних слов: *«Будь на стороне тех, кто спасает людей»*. Вечер был пропитан мелким, холодным дождем, который пробирал до костей. Осаму спустилась в «Люпин», едва переставляя ноги. Внутри было пусто — Анго исчез, Одасаку... Одасаку больше не придет. Она села на свое привычное место и жестом попросила бармена поставить три стакана виски. Один — для предателя, один — для мертвеца, и один — для неё, той, что застряла между мирами. В этот раз она даже не пыталась скрыть свою суть. Бинты на её лице были ослаблены, длинные каштановые волосы тяжелыми прядями падали на плечи, а мужской плащ Мафии казался ей непосильной ношей, которую она вот-вот сбросит. Осаму закрыла лицо руками, и первые всхлипы вырвались из её груди — надрывные, полные такой отчаянной боли, какую может испытывать только человек, потерявший последний смысл существования. — Одасаку... почему ты меня оставил?.. — шептала она сквозь слезы, и её плечи содрогались. Она плакала не как «демонический вундеркинд», а как брошенная, израненная девушка, у которой отняли единственную защиту. В этот момент колокольчик над дверью тихо звякнул. Чуя Накахара шел за ней от самого штаба. Его бесило странное поведение напарника в последние дни, эта его внезапная замкнутость и исчезновение после похорон какого-то рядового мафиози. Он был готов ворваться, схватить «этого придурка» за шиворот и потребовать объяснений. Он вошел в бар, на ходу снимая шляпу и уже набирая в легкие воздуха для очередной колкости: — Эй, скумбрия, ты какого черта здесь застрял, когда Мори... Слова застряли у него в горле. Чуя замер на полпути к стойке. Он смотрел на спину человека, которого считал своим напарником, своим вечным соперником и «парнем с дурным характером». Но перед ним сидела девушка. Её длинные волосы, которых он никогда не видел, блестели в мягком свете ламп. Её плач — тихий, переходящий в тихую истерику — резал слух Чуи сильнее, чем звук ломающихся костей. Он медленно подошел ближе, его сердце колотилось где-то в горле. — Д... Дазай? — почти неслышно произнес он. Осаму вздрогнула и медленно обернулась. Её лицо, обычно бледное и непроницаемое, было красным от слез, глаза опухли, а по щекам бежали темные дорожки. В этом взгляде не было привычной насмешки — только бесконечная пустота. Чуя отступил на полшага, его шляпа едва не выпала из рук. — Ты... ты что, девчонка? — выдохнул он, ошеломленный не столько самим фактом, сколько тем, насколько сломленной она выглядела. Все их драки, все их споры — всё это мгновенно стало казаться ему каким-то нелепым фарсом перед лицом этой настоящей, живой боли. Осаму криво, по-детски всхлипнула и отвернулась обратно к барной стойке, потянувшись к стакану Одасаку. — Уходи, Чуя, — прохрипела она. — Сегодня здесь нет Дазая, над которым ты можешь смеяться. Здесь вообще никого нет. Накахара не ушел. Он медленно сел на соседний стул — тот самый, где раньше сидел Анго. Он смотрел на её дрожащие руки в бинтах, на капли слез, падающие в виски. Вся его ярость испарилась, сменившись странным, колючим чувством ответственности и гнева на того, кто довел её до такого состояния. — Я не уйду, — твердо сказал Чуя, и его голос, обычно громкий, стал необычайно тихим. — Рассказывай всё. С самого начала. И про эти чертовы бинты, и про то, почему ты пряталась... и про этого парня, из-за которого ты так убиваешься.Осаму посмотрела на него сквозь пелену слез, и на мгновение в её глазах промелькнула искра удивления. Чуя, вечно вспыльчивый и грубый, сейчас смотрел на неё так, будто готов был разнести весь мир, если она просто назовет имя виновного. Глава 3 Осаму медленно повернула голову к Чуе. Её взгляд, обычно полный едких замечаний и высокомерия, сейчас был подернут пеленой бесконечного отчаяния. Она больше не пыталась выпрямить спину или казаться грозным Исполнителем. — Всю правду, Чуя? — её голос прозвучал надломленно, с горьким смешком. — Ты действительно хочешь знать, почему «демонический вундеркинд» носит бинты даже там, где нет ран? Почему я всегда кутаюсь в мужскую одежду и никогда не снимаю плащ в присутствии Босса? Она поставила стакан на стойку и медленно, дрожащими пальцами, потянулась к воротнику своей рубашки. Чуя замер, не сводя с неё глаз. Его кулаки были сжаты так сильно, что кожа на костяшках побелела. Осаму расстегнула верхние пуговицы и резко, с каким-то болезненным вызовом, оттянула воротник в сторону, обнажая тонкую шею. При свете тусклых ламп бара «Люпин» Чуя увидел то, что заставило его кровь застыть в жилах. На мертвенно-бледной коже Осаму, среди старых белых шрамов, алели свежие, багрово-синие пятна. Это не были следы страсти. Это были клейма — грубые, жадные следы обладания, которые оставлял человек, уверенный в своей полной безнаказанности. — Это... — Чуя не договорил, его голос сорвался на хрип. — Это Мори? Осаму кивнула, и новая порция слез скатилась по её щекам. — Он нашел меня в канаве, когда мне было восемь. Он дал мне кров, дал мне власть, но взамен он забрал мою жизнь. Он сделал меня девушкой только для себя, скрыв это от всех остальных. «Моё величайшее творение», «Моя идеальная кукла»... Так он меня называет, когда мы остаемся одни в его кабинете. Она судорожно вздохнула, закрывая глаза. — Одасаку знал. Он был единственным, кто видел во мне человека, а не вещь. Он пытался меня защитить, он хотел, чтобы я ушла... А теперь его нет. И я осталась одна в этой клетке, Чуя. С этим чудовищем, которое называет себя нашим Боссом. В баре повисла тяжелая, удушающая тишина. Чуя смотрел на эти отметины на её шее, и в его груди поднималась такая ярость, какой он не чувствовал никогда раньше. Даже когда его предавали «Овцы», даже когда он сражался с самыми сильными врагами. Это была ярость на самого себя — за то, что не замечал. За то, что шутил над её слабостью. За то, что позволял ей возвращаться в тот кабинет после каждой миссии. — Тварь... — прорычал Чуя, и вокруг него начала пульсировать слабая красная аура способности, от которой задрожали стаканы на полках. — Эта старая тварь... Он резко сократил расстояние между ними и, прежде чем Осаму успела отпрянуть, он неловко, но крепко прижал её к себе. Одной рукой он придерживал её за затылок, утыкаясь лицом в её волосы, а другой сжимал её плечо. — Ты не одна, слышишь? — прошептал он ей в макушку, и его голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Плевать на его приказы. Плевать на Мафию. Если он коснется тебя еще хоть раз, я обрушу на него это чертово здание. Осаму замерла. Она ожидала чего угодно: брезгливости, ступора, обвинений во лжи. Но теплые руки Чуи и его яростная готовность защитить её... это было слишком для её израненной души. Она вцепилась в его куртку, сминая дорогую кожу, и зарыдала в его плечо — громко, навзрыд, выплескивая всю ту боль, которую она копила в себе годами. — Он убьет тебя, Чуя... Он всех уничтожит... — всхлипывала она. — Пусть попробует, — отрезал Накахара, еще сильнее прижимая её к себе. — Мы не в шахматах, и ты — не его пешка. Больше нет. Я вытащу тебя отсюда, Осаму. Даже если мне придется сжечь всю Йокогаму дотла. Этой ночью в баре «Люпин» окончательно умер «Двойной Черный» Портовой Мафии. Но родилось нечто другое — союз двух изломанных душ, у которых теперь была одна общая цель: свобода от монстра, который слишком долго играл их жизнями. Четыре года — это достаточный срок, чтобы город успел забыть имя того, кто когда-то наводил ужас на врагов Портовой Мафии. Но для Чуи Накахары то утро навсегда осталось занозой в сердце. Когда он проснулся в пустом «Люпине» и нашел на полу лишь брошенный обрывок бинта, пропитанный её духами и запахом виски, он всё понял. А через два часа Йокогаму сотрясла новость: машина одного из самых молодых и опасных исполнителей Мафии взлетела на воздух. Официальный отчет гласил: «Взрыв бензобака, тело не опознано из-за силы огня». Чуя стоял тогда у догорающего остова машины, и его аура едва не разнесла всё в радиусе километра. Он не верил. Он знал, что эта «с

кумбрия» слишком хитра, чтобы просто сгореть. Но он также понимал: это её единственный шанс. И если он начнет её искать, Мори пойдет по следу. Чуя выбрал молчание.