Тёмное Сердце

День Свадьбы. Зиг уже стоял в поместье своего дома, одетый в свадебный костюм. Ткань приятно облегала тело, но казалась непривычно тяжёлой. Вокруг метались слуги, выполняя последние распоряжения, а рядом, как всегда невозмутимый, стоял Джеральд. Парень нервно смотрел в зеркало, будто пытаясь понять, кто перед ним. Отражалась не просто фигура в дорогом костюме — там был чужой человек, которого он не узнавал. — Скажи мне, Джеральд, кого ты видишь? А то всё никак не могу понять, — спросил Зиг с нервным смешком, проводя ладонью по лацкану пиджака. Он осматривал себя, и сердце сжималось в груди — странная смесь страха и предвкушения, от которой холодели кончики пальцев. — Ранее я бы сказал, что вижу там неотёсанного крестьянского мальчишку, с диким нравом и желанием что‑то доказать, — дворецкий сделал паузу, слегка улыбаясь. — Но сейчас я вижу барона Зигфрида Бладмуна. Рыцаря, драконоборца, героя войны и просто достойного человека, который, несмотря на своё положение, взял от жизни всё, при этом оставшись самим собой. Зиг опустил голову, едва заметно улыбаясь. — А я вот до сих пор вижу того мальчишку. — Сегодня этот мальчишка станет мужчиной, сэр. Я думаю, вы скоро в этом убедитесь. Джеральд старался подбодрить его, но что‑то в Зигфриде всё равно выдавало тревогу. В глазах затаилась тень — не страх, а тихая, глубокая грусть. — Господин Зигфрид, что‑то не так? — осторожно спросил дворецкий. Зиг, не отрывая взгляда от зеркала, вдруг осознал странную вещь. Сам он спокоен, но чего‑то ему не хватает. Вернее, кого‑то. Катрин наверняка пригласила множество своих друзей и подружек из высшего света, кого‑то из ордена. Но Зиг… У него не было никого, кто мог бы разделить этот момент по‑настоящему. «Несмотря на мою новую невероятную жизнь, здесь я по‑прежнему так же одинок, как и всегда. У меня остались хорошие знакомые в том мире — их тяжело было назвать друзьями, но главное, они были», — думал он, вспоминая весёлые посиделки в интернете, где он общался с совершенно разными людьми из других городов и даже стран на самые разные темы. Вспоминал долгие ночи за компьютерными играми — от заката до рассвета, шутки, приколы и редкие, но такие душевные разговоры. «Так же, никакой родни. Все мертвы…» — эта мысль ударила особенно остро. Несмотря на то, что родных у него было мало, он дорожил ими. Они были опорой, когда хотелось сгинуть в небытие. А сейчас, стоя на пороге того, что скоро обретёт всё, он чувствовал пустоту. — Всё… хорошо, — тихо сказал парень и вышел в сад. Он сел на лавочку и достал из заначки слуг пачку сигарет. Вынув одну, он задумчиво повертел её в пальцах. — Ай, к чёрту! — бросил он, вставляя сигарету в рот и поджигая её. Дым медленно поднимался в воздух, растворяясь в утреннем свете. — Почему я вообще об этом парюсь? У меня не было друзей, не было нормальной семьи. Всё, что было, — это компьютер, в котором я мог уйти в забытье. Реальный же мир приносил мне только головную боль. Все эти встречи, натянутые улыбки, пустые разговоры… К чему всё это было, когда их нет? Никого из них нет! Тогда почему мне так грустно? Почему я бы хотел, чтобы они увидели меня сейчас? Зиг поднял взгляд к небу, где плыли лёгкие облака, будто пытаясь разглядеть в них ответы. — Видите ли вы меня сейчас? Рады? Гордитесь? Знал бы Зигфрид, как он сейчас прав. Где‑то там, за пределами жизни, в той пустоте, где собрались все души, его видели. В этой общей массе, где невозможно было разобрать ни единого лица, кто‑то и правда улыбался. Но парень не слышал ничего. Лишь шелест веток, на которых только начали появляться листья, и свист ветра. Зиг слегка улыбнулся. — Если вы там… Спасибо. Пожелайте мне удачи. Смотря на небо, парень не заметил, как подошёл Джеральд. — Господин Зигфрид, уже пора, — произнёс Джеральд, незаметно подойдя сзади. Эти слова ударили как гром среди ясного неба. Зиг затушил сигарету о край урны, бросил туда бычок и глубоко вдохнул. — Ладно. Понеслась, — нервно улыбнулся он, выдыхая тревогу вместе с последним клубком дыма. У поместья уже стояла карета, запряжённая четвёркой вороных. Кучер, в парадном камзоле с серебряной вышивкой, слегка поклонился, потянув край шляпы. Зиг в последний раз окинул взглядом родной двор, где каждый камень помнил его мальчишеские шаги, и поднялся в повозку. Колёса застучали по брусчатке, увозя его к собору — величественному сооружению, чьи купола взмывали в небо, словно устремляясь к самим звёздам. Здание поражало гармонией линий и богатством отделки: массивные своды, украшенные золотой росписью, создавали ощущение неземного величия; стены покрывали барельефы с древними символами и сценами из священных писаний; витражные окна переливались всеми оттенками радуги, превращая солнечный свет в калейдоскоп красок; колонны из редкого розового мрамора поддерживали портик, а между ними, словно стражи, стояли статуи святых в полный рост. Вокруг собора уже собирались люди. Простолюдины толпились у оград, перешёптываясь и указывая на богато украшенные экипажи аристократов. Стража в латах бдительно следила за порядком, деликатно отстраняя тех, чей вид слишком уж контрастировал с торжественностью события. Зиг вошёл внутрь, и дух захватило от величия пространства. Высокий зал уходил ввысь, к расписному куполу, где ангелы и архангелы парили среди облаков, написанных с поразительной живостью. Стены покрывали фрески — сцены из священной истории, портреты святых, аллегории добродетелей. Под ногами расстилался мозаичный пол, где каждая плитка была произведением искусства. «Это же сколько бедных можно было накормить, сэкономив на всём этом», — подумал Зиг, слегка улыбаясь. Он не был религиозным человеком в привычном смысле. Не молился по утрам, не искал утешения в догматах. Но уважал тех, кто находил в вере силу. Сам же верил только в то, что видел своими глазами. А он видел бога. Лично. Пройдя по залу, он приблизился к алтарю. Там его уже ждали: советник короля Малфареус — в алом плаще с золотой каймой, с лицом, высеченным будто из камня; лидер Крестоносцев Рикард — в доспехах, покрытых гравировкой с религиозными символами; незнакомый мужчина в возрасте — в почти золотой церковной рясе, с длинным посохом, украшенным самоцветами. И тут Зиг заметил нечто необычное. У Рикарда и пожилого священнослужителя на уровне груди мерцал золотистый свет, мягко разливаясь по телу. У Малфареуса же ничего подобного не наблюдалось. «Неужели это сила ангела? Они тоже ангелы?» — подумал Зиг, оглядываясь вокруг. И правда — среди монахов и монашек, занятых последними приготовлениями, он заметил ещё несколько таких же сияющих фигур. Они, казалось, понимали, что он один из них, и махали ему, мило улыбаясь. Дойдя до алтаря, Зиг слегка поклонился. — Приветствую тебя, юноша, — начал старик в робе. — Я епископ Манфредо Лукоо, глава святой церкви в этом городе и государстве. — А я Зигфрид, — ответил он просто, без тени высокомерия. — Рикард много рассказывал о тебе. И теперь «я вижу», что он прав, — еле улыбнулся старик, поправляя небольшие очки. — Почему Бладмун? — спросил он. Вопрос был неожиданным. При получении титула барона Зигфрид сам выбрал фамилию для своего рода. — Это ведь означает на старом языке «кровь луны»? Или тут есть какое‑то другое значение? Я уже стар и не совсем помню этот язык. «А этот старикашка не так уж и прост. Почему он знает английский, называя его старым языком?» — мелькнуло в голове Зига. Но он решил играть по правилам. — Кровавая Луна, — начал он, подбирая слова. — Редкое, но очень красивое явление. Оно возникает во время полного лунного затмения, когда наша планета полностью закрывает Луну от прямых солнечных лучей, но часть света достигает её поверхности, проходя через земную атмосферу. Отчего она кажется ярко‑красной. И это прекраснее всего, что можно увидеть в жизни. Старик расплылся в улыбке. — Ох, так вы ещё и астроном, молодой человек. Прекрасно! Не все молодые, как вы, только мечом махать да напиваться до беспамятства. — Старик говорил медленно, размеренно, каждое слово подчёркивая так, будто выпевал древнюю молитву. В его голосе звучала тяжесть прожитых лет, а в глазах таилась мудрость, от которой становилось не по себе. Будто что‑то вспомнив, он резко обернулся к Малфареусу: — Ой, прошу прощения. Я заговорился. Советник Малфареус, вы же здесь ненадолго? Советник, не изменившись в лице, коротко кивнул: — Да. — Его голос, холодный и чёткий, резанул тишину. Повернувшись к Зигфриду, он добавил: — Поздравляю со свадьбой, господин Зигфрид. Король не сможет присутствовать сегодня здесь, поэтому попросил меня передавать вам его наилучшие пожелания — и мои тоже. — Лёгкий, почти механический поклон. Зиг сдержанно улыбнулся: — Да ничего страшного. Король — фигура занятая. Передайте королю Залтесту нашу с Катрин благодарность. — Тогда прошу прощения, у меня тоже много забот сегодня. Желаю вам хорошего праздника. — Спасибо. Советник развернулся и, не оглядываясь, направился к выходу. Его алая мантия с золотой каймой плавно колыхалась в такт шагам, оставляя после себя едва уловимый аромат ладана и холодного металла. Когда тяжёлые двери собора с глухим стуком закрылись за Малфареусом, епископ Манфредо вновь обратил взор на Зигфрида. На его лице расцвела мягкая, почти отеческая улыбка. — Ну теперь‑то мы можем поговорить, да? — произнёс он, и в его голосе зазвучали тёплые, доверительные нотки. — Наверное, ты уже заметил, что мы не простые люди? Зиг, всё ещё ощущая послевкусие от разговора с советником, медленно перевёл взгляд на епископа. В груди неприятно закололо — не страх, а скорее настороженность, словно перед прыжком в неизвестность. — Если вы заметили во мне то же самое, удивлён, что вы не бросились на меня с оружием, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ранее ангелы и даже демоны подмечали, что душа Зигфрида далеко не похожа на ангельскую — скорее на тёмную бездну, где клубились невысказанные страхи и непрощённые обиды. — Извольте, юноша, — старик мягко улыбнулся, и в этой улыбке читалось не снисхождение, а искреннее участие. — Мы не варвары, чтобы бросаться на всех без разбору. За вами давно наблюдали люди церкви. И всё, что мы собрали о вас, подтверждает лишь то, что вы, хоть и понимаете языки всяких тварей, уничтожаете их. Ваша чистота не стоит под сомнением. Но всё же, если позволите, я бы мог провести последний тест. Зиг напрягся. Внутри него, глубоко под коркой самоконтроля, зашевелился огонь — древний, неукротимый, готовый вырваться наружу. Но годы тренировок взяли своё: ни один мускул на его лице не дрогнул. Он быстро, почти незаметно, оценил уровень сил присутствующих в зале. Если бы пришлось драться, он смог бы справиться со всеми — хотя и ценой немалых усилий. — И что это за тест такой? Попросите засунуть руку в огонь, и если уберу — то я демон? — с усмешкой спросил парень, пытаясь скрыть за иронией нарастающее напряжение. — Что вы! — рассмеялся Манфредо, и его смех, лёгкий и искренний, наполнил пространство теплом. — Где вы такое услышали? Впервые слышу о таких методах. Больше похоже на очень изощрённую пытку. — Простите, — улыбнулся Зигфрид, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает его. — Просто в моём мире я очень многое слышал об инквизиции и их методах. В моём мире в одно время сжигали людей заживо лишь за то, что они были красивее других. — Какой ужас, — тихо произнёс старик; усмешка исчезла с его лица, а глаза наполнились искренней печалью. — Теперь я понимаю вашу предвзятость к церкви в целом. Вы же не верующий человек, насколько мне известно. Это многое объясняет. — Ну, ваше превосходительство, я всё‑таки не невежа. Во‑первых, я крещёный. А во‑вторых, раз вы знаете, кто я, то понимаете, что бога я видел лично. — Вот оно что, — старик слегка поправил очки, и в его взгляде мелькнуло что‑то вроде восхищения. — Теперь всё ясно. Думаю, тут даже никакой тест не нужен, — улыбнулся он, но в его глазах всё ещё тлел огонёк любопытства. Но любопытство Зигфрида всё‑таки заиграло: — И всё же… Мне уже самому интересно, что покажет ваш «тест». — Хо! — удивился старик, и его глаза заблестели. — Любопытство не порок. Особенно в делах веры. Старик достал из‑под рясы небольшие серебряные весы. Металл мерцал в свете свечей, словно живой, а тонкие гравировки на чашечках напоминали древние руны. Он бережно направил их на Зигфрида, и в воздухе повисло ощущение чего‑то важного, почти священного. — Вы знаете, что это такое, молодой человек? — с улыбкой поинтересовался епископ, и в его голосе прозвучала нотка торжественности. — Да, это весы. Но я думаю, они не совсем обычные. Кое‑что напоминает, — ответил Зиг, не отрывая взгляда от мерцающего металла. — И что же? В вашем мире было что‑то подобное? — Да. Одно божество использовало весы на пути умершего в загробный мир. На одной чаше было сердце человека, на другой — перо. Если человек был чист сердцем при жизни, оно уравновесит перо, и тот попадёт в рай. Если же нет — его ждали вечные муки в более мрачном месте. — Какие‑то страшные у вас боги, — покачал головой Манфредо, и в его голосе прозвучала не осуждающая, а скорее печальная нотка. — Какие есть, — пожал плечами Зиг. — Но с этими весами всё по‑другому, — мягко продолжил епископ. — Они взвешивают не поступки человека, а лишь добро и зло, заложенные в его натуре. То, что у него в сердце. На левой чаше — всё плохое, что есть в человеке. На правой — всё хорошее. Вы согласны узнать это в себе? Уверяю вас, ничего ужасного после этого не случится. — Да, я ведь сам попросил, — ответил Зиг, хотя внутри вновь зашевелилось напряжение. Епископ бережно поднял весы, и по их поверхности пробежала волна мягкого белого света. Древние руны на чашечках вспыхнули едва заметным сиянием, словно пробуждаясь от долгого сна. На мгновение в соборе повисла абсолютная тишина — даже далёкие голоса прихожан за стенами словно замерли. Затем раздался характерный скрежет звеньев, и весы резко склонились. Полностью — в правую сторону. — Что? Как такое возможно? — Зиг уставился на прибор, не веря своим глазам. Он на долю секунды растерялся, но тут же нашёл объяснение. Впрочем, делиться им не стал. Епископ и Рикард тоже замерли, глядя на весы с неподдельным изумлением, будто столкнулись с подобным впервые. — Поразительно, — наконец произнёс старик, и в его голосе звучало искреннее восхищение. — Да, я сам не ожидал такого результата, — кивнул Рикард, внимательно разглядывая чашу, склонившуюся к «добру». Епископ Манфредо вновь обратился к юноше, на этот раз особенно внимательно поправляя очки: — У вас, как вы выразились ранее, искренне чистое сердце. Вы — доброта в чистом виде, — с тёплой улыбкой заключил он. Зиг промолчал. В глубине души он знал правду — горькую, опасную, тщательно скрываемую даже от самого себя. — Теперь сомнений нет. Я благословляю вас и ваш союз сегодня. Жаль, но я тоже не смогу присутствовать на церемонии. Поэтому извольте откланяться. Старик с мягкой улыбкой спустился с пьедестала. Проходя мимо Зигфрида, он на мгновение задержал руку на его плече — лёгкое, почти отеческое прикосновение. И вдруг… На долю секунды епископ замер — словно время вокруг него сгустилось в вязкую, непроницаемую массу. По его морщинистому лицу скользнула капля холодного пота, медленно прочертившая влажную дорожку от виска к подбородку. Перед внутренним взором вспыхнуло нечто — и это было не просто видение, а прямое вторжение в сознание, безжалостное, как удар клинка. Тысячи красных глаз, горящих нестерпимым багровым огнём, уставились на него сквозь клубящийся мрак и ревущее пламя. Они были повсюду — сверху, снизу, со всех сторон, заполняя собой всё пространство, в котором не осталось ни воздуха, ни света, ни надежды. Каждый глаз — словно раскалённая добела точка ненависти, каждая пара зрачков — портал в бездну, где не существовало ни милосердия, ни разума, ни даже самой идеи сострадания. Они смотрели внутрь, проникали сквозь защитные барьеры его души, ощупывали каждую мысль, каждое воспоминание, каждую тень сомнения. В этом взгляде читалась древняя, невыразимая словами злоба — не человеческая, не ангельская, не демоническая даже, а куда более страшная: первозданная, хаотичная, лишённая всякой логики и цели. Это была ненависть ради ненависти, ярость ради ярости, голод ради голода. Епископ почувствовал, как его сердце на мгновение остановилось, а затем забилось с такой силой, что затрещали рёбра. В ушах зазвучал низкий, вибрирующий гул — не звук, а сама вибрация безумия, проникающая в кости, в мозг, в самую суть его существа. Он ощутил, как по позвоночнику прокатилась ледяная волна, а волосы на затылке встали дыбом. На секунду ему показалось, что он слышит эти глаза — не словами, а образами, ощущениями, криками, которые рвались из самой глубины ада. Они шептали: «Мы знаем тебя. Мы видели тебя. Мы ждём тебя». И тут же — резкий, как пощёчина, возврат в реальность. Он моргнул. Видение исчезло. Остались только тепло свечи, запах воска и ладана, да лёгкое прикосновение к плечу юноши, мимо которого он проходил. Но в груди всё ещё пульсировал ледяной ком ужаса, а в затылке — отголосок того нечеловеческого взгляда. «Показалось, что ли?» — попытался он успокоить себя, но знал: это было настоящее. Медленно, стараясь не выдать дрожи в ногах, он продолжил путь. Рикард тут же присоединился к нему, и вдвоём они направились к боковой двери. Зиг остался у алтаря. Проводив их взглядом, он позволил себе едва заметную лукавую улыбку. Оставшись в одиночестве у алтаря, Зиг медленно подошёл к подсвечнику. В воздухе витал тонкий аромат воска и благовоний, смешиваясь с едва уловимым запахом старого камня. Он зажёг одну из свечей — пламя дрогнуло, на мгновение потускнело, а затем разгорелось ровным, тёплым светом. Поставил её к другим, выстроившимся в аккуратную линию, и на секунду замер, наблюдая, как танцуют огоньки, отбрасывая причудливые тени на резные стены. Он слегка склонил голову — не столько в молитве, сколько в молчаливом ритуале, унаследованном от далёкой родины. Это движение было почти незаметным, но в нём читалась глубокая, затаённая память о чём‑то утраченном, о традициях, которые он давно не практиковал, но которые всё ещё жили в его крови. В этот момент к нему бесшумно подошёл Джеральд. Его шаги, обычно столь уверенные и твёрдые, звучали приглушённо на мозаичном полу собора. — Господин Зигфрид, гости скоро прибудут. Вы готовы? — спросил дворецкий, и в его голосе, несмотря на формальность вопроса, звучала искренняя забота. Зиг поднял взгляд, и на его лице промелькнула лёгкая улыбка — не натянутая, не вынужденная, а почти естественная, словно он на мгновение забыл о тяжести предстоящего момента. — Конечно, — ответил он, и в этом коротком слове прозвучала не только уверенность, но и едва уловимая нотка волнения. Прошло немного времени, и зал начал наполняться людьми. Сначала это были лишь отдельные фигуры, скользящие между колоннами, но вскоре пространство ожило: аристократы, знать, представители самых влиятельных родов королевства стекались со всех концов, словно ручейки, сливающиеся в полноводную реку. Их одежды — бархат, шёлк, парча — переливались в свете свечей, создавая калейдоскоп цветов и оттенков. Со стороны Катрин прибыли её ближайшие подруги — изящные, словно фарфоровые статуэтки, в нарядах пастельных тонов. За ними следовали слуги, несущие подарки и венки из свежих цветов. Среди гостей выделялись рыцари из её ордена — в доспехах, украшенных геральдическими символами, с серьёзными, но доброжелательными лицами. А рядом с ними, на специально подготовленном месте, расположилась верная собака Аксель — её спокойный, внимательный взгляд словно охранял покой хозяйки. Со стороны Зигфрида прибыла делегация из Сильвы — во главе с Сириус‑Иваном, чья статная фигура и проницательный взгляд сразу привлекали внимание. Рядом с ним — Мелькор из Кэллкрита, высокий и суровый, и Лукреция, чья грация и утончённость контрастировали с его грубоватой внешностью. Лютер, Ривус Нострус и несколько других драконоборцев стояли чуть поодаль, их доспехи и оружие говорили о долгой службе и бесчисленных битвах. Среди гостей также были аристократы, с которыми Зиг сражался в двухлетней войне, — их лица хранили следы пережитых испытаний, но в глазах читалась непоколебимая решимость. И даже несколько рыцарей, несмотря на давнюю неприязнь Зига к их ордену, пришли выразить ему своё уважение — их сдержанные поклоны и молчаливые взгляды говорили больше, чем слова. Джеральд занял своё место в зале, рядом с делегацией Зигфрида. Его осанка была безупречной, а лицо — невозмутимым, но в глубине глаз таилась гордость за своего господина. Зиг же стоял у алтаря, спиной к входу. Его пальцы машинально потирали чёрное обсидиановое кольцо на пальце — камень внутри, кроваво‑красный, тускло мерцал в свете свечей. Это кольцо было не просто украшением; оно хранило память о прошлом, о решениях, которые изменили его судьбу. Сердце бешено колотилось в груди, но не от страха — от предвкушения. Это было странное, почти противоречивое чувство: смесь тревоги, радости и лёгкой растерянности перед тем, что ждало впереди. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять внутреннюю дрожь, и на мгновение закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями. Рядом стоял священник — его лицо озаряла мягкая, доброжелательная улыбка. Он казался воплощением спокойствия и мудрости, и его присутствие словно придавало всему происходящему особую значимость. И наконец… Двери собора медленно распахнулись под тихий, торжественный аккорд органа. В проём хлынул поток солнечного света, на мгновение ослепивший присутствующих. В этом сиянии возникла фигура Катрин — словно видение, сотканное из света и нежности. Зиг обернулся. Первое, что он заметил — платье. Бело‑зелёное, словно утренний луг, покрытый росой, оно струилось вокруг неё, переливаясь сотней оттенков при каждом шаге. Тонкие узоры цветов, вышитые серебряной нитью, мерцали, будто живые, а складки ткани колыхались в такт её дыханию. Её волосы были распущены — мягкие, волнистые, они ниспадали на плечи и спину, обрамляя лицо нежным ореолом. В них, словно случайные гости, притаились настоящие цветы — белые лилии и бледно‑розовые пионы, придающие её облику что‑то неуловимо природное, почти сказочное. Когда её взгляд встретился с его, на её лице расцвела глубокая, чувственная улыбка — та самая, которую он так любил. Щеки мгновенно покрылись нежным румянцем, словно лепестки роз, только что раскрывшихся под первыми лучами солнца. Под руку её вёл отец — Грейфус. Его строгий чёрный костюм с бабочкой подчёркивал аристократическую сдержанность, а аккуратно зачёсанные назад волосы придавали облику безупречную, почти скульптурную чёткость. В его глазах читалась гордость, но и лёгкая грусть — как у человека, отпускающего самое дорогое, что у него есть. Они начали шествие через зал. Каждый их шаг сопровождался шёпотом восхищения — гости не скрывали восторга, переглядываясь и тихо переговариваясь. Но для Зига и Катрин весь мир сузился до узкой дорожки между рядами, до этой бесконечной секунды, растянувшейся в вечность. Орган нарастал, его звуки переплетались с тихим шорохом платья, с едва уловимым звоном украшений, с дыханием сотен людей, замерших в ожидании. Свет из витражных окон падал на Катрин, окрашивая её в цвета радуги — то алый, то лазурный, то золотой, словно сама природа благословляла этот момент. Грейфус остановился у алтаря. На секунду его пальцы крепче сжали руку дочери, а затем он медленно, с почти ритуальной торжественностью, отпустил её. Катрин шагнула вперёд. И вот она стояла напротив Зига. Их взгляды встретились — и время остановилось. В её глазах он видел всё: и нежность, и тревогу, и безмерную радость, и ту тихую, глубокую любовь, которая жила между ними, несмотря на все испытания. В его взгляде она читала то же самое — и ещё что‑то, что нельзя выразить словами: обещание, защиту, вечную преданность. Они не говорили. Не нужно было слов. Только дыхание, только биение сердец, только свет, окутывающий их, как невидимая вуаль. Священник обвёл взглядом собравшихся, и в соборе воцарилась благоговейная тишина. Его голос, спокойный и звучный, разлился под сводами: — Дорогие братья и сёстры, свидетели этого святого мгновения! Сегодня мы стали очевидцами чуда — любви, обретшей плоть и имя. В этих стенах, где веками звучали молитвы и клятвы, перед лицом Господа и всех присутствующих мы благословляем союз Зигфрида и Катрин. Он повернулся к молодожёнам, и в его глазах светилась тихая радость: — Возлюбленные Зигфрид и Катрин! В час, когда солнце озаряет витражи, а воздух напоён ароматом цветов, я задаю вам вопрос, что звучит сквозь века. Взгляд священника остановился на Зигфриде: — Зигфрид, перед Богом и людьми обещаешь ли ты любить Катрин — не только в дни, когда мир улыбается вам обоим, но и в час испытаний, когда небо почернеет, а путь станет тернистым? Обещаешь ли быть ей опорой, когда силы её иссякнут, и вдохновением, когда дрогнет вера? Обещаешь ли делить с ней и радость, и горе; и богатство, и бедность; и здоровье, и недуги — до конца ваших дней? Зигфрид не отводил взгляда от невесты. В его голосе, твёрдом и ясном, прозвучало: — Навсегда. Священник перевёл взгляд на Катрин: — Катрин, перед Богом и людьми обещаешь ли ты любить Зигфрида — не только когда он сияет, как звезда, но и когда тень сомнений окутает его душу? Обещаешь ли быть ему тихой гаванью в бурю, светом во тьме, радостью в печали? Обещаешь ли быть рядом с ним в счастье и в печали; в достатке и в нужде; в силе и в слабости — пока смерть не разлучит вас? Её ответ, тихий, но твёрдый, пролетел по собору: — Да. Священник кивнул, и в его голосе зазвучала торжественная нота: — Ваши слова — не просто клятва, но завет перед небесами. В них — вся суть брака: идти вместе, несмотря ни на что. Он сделал паузу, обвёл взглядом присутствующих и произнёс: — По древнему обычаю, я должен спросить: если среди вас есть тот, кто знает причину, по которой этот союз не может быть благословлён, — пусть выскажется сейчас или замолчит навек! Тишина повисла в воздухе, густая и напряжённая. И в этот миг на поясе Зигфрида магически возникли ножны с мечом — словно материализовались из самой тьмы. Зигфрид неторопливо положил ладонь на рукоять. С едва слышным звоном стали он демонстративно выдвинул клинок — ровно настолько, чтобы лезвие вспыхнуло холодным блеском. Его взгляд, спокойный, но недвусмысленный, скользнул по рядам гостей. По залу прокатилась волна сдержанного смеха. Кто‑то прикрыл рот рукой, кто‑то переглянулся с соседом, кто‑то прошептал: «Ну конечно, это же Зигфрид». Катрин, не теряя улыбки, бросила на жениха лукавый взгляд, словно говоря: «Ты неисправим». Зигфрид медленно вернул меч в ножны, слегка приподняв бровь, будто вопрошая: «Ну что, есть желающие?» Священник, едва заметно улыбнувшись, продолжил: — Пусть же Господь благословит ваш союз, укрепит ваши сердца и сохранит вашу любовь на всём пути, что вам предстоит пройти вместе. Пусть ваши дни будут наполнены радостью, ваши ночи — покоем, а ваш дом — миром и изобилием. Пусть в минуты сомнений вы вспоминаете этот миг, когда ваши глаза встретились, а сердца ответили: «Да» и «Навсегда». Он поднял руки в благословляющем жесте: — И ныне, по праву, данному мне Церковью и Богом, я объявляю вас мужем и женой. — Зигфрид, вы можете поцеловать свою супругу. Они медленно приблизились друг к другу — два сердца, отныне бьющиеся в едином ритме. Взгляд Зигфрида на мгновение задержался на лице Катрин: в её глазах светилась та самая нежность, за которую он когда‑то полюбил её. А затем они обнялись — крепко, но бережно, словно боясь нарушить хрупкость мгновения. Их губы слились в нежном поцелуе, в котором не было ни тени сомнения, ни капли страха — только чистая, беззаветная любовь. Зал взорвался аплодисментами. Кто‑то смахнул слезу, кто‑то радостно перешёптывался с соседом, а кто‑то, не сдерживаясь, выкрикивал поздравления. В этот миг весь собор наполнился светом — не только солнечным, пробивающимся сквозь витражи, но и внутренним, рождённым из счастья двух людей. И в тот момент, когда аплодисменты начали стихать, к алтарю бесшумно подошёл послушник. В руках он держал маленькую красную подушечку, расшитую золотыми нитями. На ней, сияя в свете свечей, лежали два обручальных кольца — простые, но исполненные глубокого смысла. — Можете обменяться кольцами, — мягко произнёс священник, отступая на шаг, чтобы не мешать этому сокровенному обряду. Зигфрид осторожно взял Катрин за руку. Его пальцы нежно скользнули по её коже, словно запоминая каждое прикосновение. Он смотрел на неё так, будто видел впервые — и в то же время знал каждую черточку её лица наизусть. Медленно, с благоговением, он надел кольцо на её палец. Металл был тёплым — или это её кожа согревала его? Катрин улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него всегда перехватывало дыхание. Её руки слегка дрожали, но движения были точными, уверенными. Она подняла его ладонь и, глядя ему в глаза, надела кольцо. Оно скользнуло на место с тихим, почти незаметным щелчком — но для них это прозвучало как удар гонга, возвещающий начало новой жизни. Они посмотрели друг на друга — и в этом взгляде было всё: обещания, надежды, страхи, мечты. Всё то, что они не смогли бы выразить словами, но что теперь принадлежало им обоим. А затем — снова объятия. На этот раз крепче, увереннее. Теперь они не просто влюблённые, не просто жених и невеста. Теперь они — семья. Священник, наблюдая за ними, тихо произнёс: — Пусть эти кольца будут вечным напоминанием о вашей клятве. Храните её, как храните друг друга. Когда массивные дубовые двери собора распахнулись, мир за их пределами словно взорвался красками и светом. Тёплый, почти ласковый ветер тут же окутал молодожёнов, а сверху, будто с небес, начали медленно опускаться лепестки — алые, розовые, белоснежные. Они кружились в воздухе, ложились на плечи, на волосы, на подол платья Катрин, превращая выход из храма в настоящую сказку. Перед собором собралась целая толпа — горожане, гости, друзья, слуги. Все они улыбались, аплодировали, выкрикивали поздравления. Кто‑то бросал в воздух горсти мелких монет, кто‑то размахивал цветными лентами. Воздух звенел от смеха, музыки, радостных возгласов. Зигфрид и Катрин остановились на ступенях собора, на мгновение замерев в этом потоке света, звуков и цветов. Солнце ласково касалось их лиц, а лёгкий ветерок играл с прядями волос. Всё вокруг казалось нереальным — словно они попали в сон, где нет места тревогам, где время остановилось, чтобы дать им насладиться этим мгновением. Зигфрид глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри разливается странное, почти забытое ощущение — покой. Он посмотрел на толпу, на сияющие лица, на лепестки, кружащиеся в воздухе, и в его сознании сами собой сложились слова: «Теперь всё, что было позади. Нет никакого прошлого, есть только моё сейчас. И никакое "после" не затмит того счастья, что нас ждёт сейчас. И сейчас… сейчас я просто сделаю её счастливой». Он повернул голову к Катрин. Она стояла рядом, слегка запрокинув лицо к небу, улыбаясь чему‑то своему. В её глазах отражалось солнце, а на губах играла та самая улыбка — тихая, но бесконечно тёплая. Катрин, словно почувствовав его взгляд, обернулась. Её глаза встретились с его глазами, и в этом мгновении не нужно было слов. Она знала — он думает о том же, что и она. Она слегка наклонила голову, и её пальцы нашли его руку, сжали её крепко, но нежно. В этом прикосновении было всё: благодарность, любовь, обещание. В её душе тоже рождались слова — тихие, сокровенные: «Больше никакой боли, Зиг. Теперь ты не будешь один. Никогда». Они стояли так ещё мгновение — рука в руке, сердце к сердцу — а затем, словно по молчаливому согласию, шагнули вперёд. Лепестки продолжали падать, ветер подхватывал их, унося ввысь, а толпа вокруг ликовала, приветствуя новую семью. И где‑то там, за пределами этого счастья, за горизонтом, куда не долетали лепестки и не доносились аплодисменты, оставалось прошлое — с его болью, сомнениями, страхами. Но сейчас оно не имело власти. Сейчас были только они. Сейчас был только этот день — ясный, тёплый, бесконечно прекрасный. Карета плавно тронулась, увозя новобрачных прочь от собора, от ликующей толпы, от вихря лепестков. Зигфрид и Катрин, помахав собравшимся, устроились на мягких сиденьях. В воздухе ещё витал аромат цветов, а за окнами мелькали радостные лица горожан. Катрин слегка усмехнулась, нарушая блаженную тишину: — Не могу поверить, что ты правда достал меч. — Она вспомнила момент в церкви, и в её глазах заиграли весёлые искорки. Зиг, пытаясь сдержать улыбку, ответил: — Я всего лишь сделал предупреждение. — Но в этом весь ты, — мягко сказала Катрин. Она прильнула к его плечу, уютно устроилась, и на её лице расцвела безмятежная улыбка. Зигфрид обнял её, взгляд его рассеянно скользнул в окно. — У тебя прекрасное пла… Фразу оборвал резкий свист — звук, который невозможно было спутать ни с чем. Мгновение — и Зигфрид, молниеносно развернувшись, поймал стрелу, летящую прямо в Катрин. Древесина треснула в его ладони, а по коже заструились капли крови. — Ложись! — рявкнул он, голос его прозвучал как сталь. — Зиг! — вскрикнула Катрин, глаза её расширились от ужаса. — Ляг! Быстрее! Не задавая вопросов, девушка прижалась к полу кареты. Сердце колотилось так бешено, что, казалось, готово было вырваться из груди. Зигфрид рывком распахнул дверцу, выскочил наружу, одновременно захлопнув все окна кареты. Стража, мгновенно среагировав, окружила экипаж плотным кольцом. В этот момент к ним подбежал Грейфус, лицо его было искажено тревогой: — Зиг, что случилось? — Он уставился на стрелу в руке парня, на кровь, стекающую по его пальцам. Зигфрид поднял взгляд, в нём читался почти животный ужас: — Они целились не в меня, — прошептал он, качая головой. Его глаза метнулись по окрестностям. Мозг работал с холодной чёткостью: траектория полёта стрелы, направление ветра, возможные укрытия. И вот — сторожевая башня. На её вершине мелькнула фигура, тут же осознавшая, что обнаружена, и бросилась прочь. Зигфрид выдернул стрелу из ладони, бросил её Грейфусу: — Присмотри за Катрин. И, словно тень, рванул вперёд — по крышам, по карнизам, преследуя беглеца с нечеловеческой скоростью. «Что за хрень?! — мысли метались в его голове. — Почему её?! За что?!» Ярость, горячая и жгучая, начала разгораться в груди, заполняя каждую клеточку его тела. Приближаясь к башне, он увидел фигуру в капюшоне, с луком за спиной, ныряющую в тёмный переулок. Но тьма была стихией Зигфрида. Он настиг стрелка с лёгкостью хищника, загоняющего добычу. — Стоять, ублюдок! — прогремел его голос, и из ножен вырвался меч «Алое Сердце», сверкнув алым пламенем. Стрелок развернулся, выхватил лук. Лицо его скрывала маска, но глаза — холодные, расчётливые — Зигфрид видел их ясно. Стрелок натянул тетиву, выпустил несколько стрел в сторону Зига. Но тот, словно танцуя, отбил каждую с изяществом и точностью. Затем, с холодным спокойствием, извлёк второй клинок — «Пожиратель Льда». Меч вонзился в землю, и тёмный лёд, словно живое существо, растёкся по переулку, перекрывая все пути к отступлению. Стрелок замер, осознав, что бежать некуда. Но прежде чем он успел что‑то предпринять, «Алое Сердце» вонзилось в его плечо, пригвоздив к замёрзшей стене здания. Он взвыл от боли, но это было лишь начало. Алые всполохи молний, вырвавшиеся из клинка, ударили его мощным разрядом. Стрелок почти потерял сознание, лишь глаза его, полные ужаса, видели два кроваво‑красных звериных зрачка, приближающихся к нему. Зигфрид схватил его за шкирку, впиваясь взглядом в лицо: — За что?! За что вы пытались убить мою жену?! Стрелок молчал. Зиг сорвал с него маску, вглядываясь в глаза. Перед ним был совсем молодой парень, обычный человек, без признаков магии или особой силы. — Вы из Ренвилда?! Решили так мне отомстить, да? — голос Зига дрожал от гнева. Стрелок, едва заметно, улыбнулся. Это взбесило Зигфрида окончательно. — Если не скажешь мне всё прямо сейчас, я тебе обещаю, ты будешь очень долго и мучительно умирать. Но сначала я доберусь до твоей семьи. Стрелок набрал воздуха в лёгкие, тихо произнёс: — Смерть демону. — Тогда почему стрелял не в меня?! — голос Зига прозвучал как удар. Стрелок посмотрел на него с явным непониманием. В его взгляде не было жажды мести, не было желания убить Зигфрида — только холодная решимость. — Ты… не за мной пришёл, — тихо произнёс Зигфрид. Щелчок! Стрелок что‑то щёлкнул во рту, и по уголкам его губ растеклась пена. Тело его обмякло в руках Зига. «Он убил себя? — мысль пронзила сознание Зигфрида. — Он использовал что‑то похожее на цианид. Отравил себя…» Зигфрид бросил тело на пол, чувствуя, как ярость в его груди сменяется ледяной пустотой. Зигфрид провёл руками по лицу, словно стирая невидимую пелену. Глубокий выдох — и сквозь сжатые зубы вырвалось: — Вот чёрт… Он достал из внутреннего кармана пачку сигарет, вытащил одну, чиркнул зажигалкой. Первый вдох — не столько дым, сколько выход напряжения, скопившегося в каждой клеточке тела. Выдох — медленный, тягучий. Взгляд упал на безжизненное тело у ног. Собравшись с мыслями, он опустился на корточки. — Ну, посмотрим, кто ты такой. Пальцы быстро и методично обшарили одежду стрелка. Вещей — минимум: потрёпанный кошель с парой серебряных монет и карта Гримуара, испещрённая метками. Зиг развернул её. Метки группировались вокруг собора и ближайшей сторожевой башни — точки, откуда был сделан выстрел. — Значит, убийца был не один… — пробормотал он, сворачивая карту. Уже собираясь уйти, он замер. На безымянном пальце стрелка тускло блеснул перстень. Простой, золотой, но с гербом — золотым мечом. Ни королевский, ни гильдейский, ни церковный символ. Незнакомый. — Ты не настолько богат, чтобы носить что‑то подобное, — прошептал Зиг, снимая кольцо. В этот момент в переулок ворвался Грейфус. Его дыхание было прерывистым, но взгляд — цепким. — Ты в порядке? Поймал подонка? Зигфрид резко поднял голову. В глазах — раздражение, почти ярость: — Я же тебе сказал: приглядывай за Катрин. Зачем ты пришёл?! — Спокойно! Ривус Нострус и другие драконоборцы вызвались присмотреть за ней. К тому же… мы нашли ещё двоих убийц. Они отравились до того, как мы их поймали. — Этот тоже чем‑то отравился. Я не успел ничего у него узнать. — Зиг протянул перстень. — Такие были у других? — Да. — Тебе он знаком? — голос Зига звучал ровно, но в нём сквозила напряжённая нота. Грейфус помедлил. Его взгляд скользнул по гербу, затем — в сторону. — Нет. Я не видел ничего подобного. Но в его глазах читалось обратное. Зигфрид тяжело вздохнул: — Удалось что‑нибудь выяснить? — Кроме того, что они всё спланировали — нет. Зиг поднялся, хлопнул ладонью по поясу. Мечи — «Алое Сердце» и «Пожиратель Льда» — с тихим звоном вернулись в ножны, растворяясь в тени. — Тогда здесь больше нечего делать. Чёрный лёд, сковавший переулок, начал таять. Он исчезал бесшумно, оставляя лишь тёмные лужицы и капли на стенах — призрачные следы ярости, что ещё минуту назад царила здесь. Зигфрид развернулся, шагнул к выходу. Ветер подхватил пепел от потухшей сигареты, унося его прочь — как и мысли о том, что это нападение было лишь началом чего‑то куда более страшного. «Ты ведь бросил курить…» — мысленно повторил Грейфус, наблюдая за напряжённой линией плеч Зига. Но сейчас это было не важно. Они двигались к поместью Зигфрида — неспешно, но с явной целеустремлённостью. В голове Зига крутились одни и те же вопросы, наматываясь на ось тревоги: «Зачем им Катрин? Я думал, это месть мне, но в его глазах не было ненависти ко мне, не было желания убить. Тогда зачем? Что она могла кому‑то сделать? Она ведь леди из знатной семьи, была рыцарем — и всё. Причин кому‑то вредить именно ей… нет. Или я чего‑то не знаю?» Он слегка повернул голову, скользнув взглядом по профилю Грейфуса. Тот, как всегда, был спокоен и суров — ни тени волнения, ни намёка на смятение. Но Зиг знал: за этой маской скрывается буря. — Грейфус, скажи мне, я чего‑то не знаю? — голос Зига прозвучал ровно, но в нём сквозила стальная нота. Грейфус сжал губы. Он понимал: врать не выйдет. Не сейчас. Не после того разговора. В памяти вспыхнули слова Зига, сказанные не так давно: «Не надо пытаться выдавливать из себя кого‑то другого, Грейфус. Ты всегда был матёрым воякой, и я в тебе это всегда уважал. Потому что ты был настоящим. Человеком со стальными принципами и волей. А сейчас… посмотри на себя. Стелишься перед каким‑то жалким мальчишкой, который строит из себя невесть кого. Где твой былой стальной задор?» Эти слова врезались в сознание Грейфуса, как клинок в дерево. Он помнил их. И сейчас, стоя перед Зигом, понимал: ложь разрушит то хрупкое доверие, что между ними осталось. — Я не могу рассказать тебе об этом, — твёрдо произнёс он, глядя прямо в глаза Зигу. Зигфрид остановился. В его взгляде — непонимание, граничащее с гневом. — Что? Ты знаешь, кто это может быть, и не говоришь мне? — Да, — ответил Грейфус, и в его голосе прозвучала нотка печали. — Ты ведь понимаешь, что они пытались убить твою дочь? — Зиг начал терять терпение, голос его дрогнул от сдерживаемой ярости. Грейфус посмотрел на него — прямо, без тени страха. В его глазах читалась не только вина, но и глубокая скорбь. — Они уже отняли у меня дорогого мне человека. Я не хочу, чтобы это повторилось. Я займусь этим делом, но тебе лучше не вмешиваться. Он шагнул вперёд, остановившись у ворот поместья. Дневной свет ложился на каменные стены, отражаясь в оконных стёклах мягкими бликами. Воздух был свежим, напоённым запахом цветущих кустов, но ни Зиг, ни Грейфус не замечали этой тишины — она казалась им чужой, неуместной. — Позволь мне заняться этим делом. А сам… насладись семейной жизнью, — в его улыбке не было ни капли радости — только горечь и усталость. Зигфрид молча кивнул. Слова застряли в горле. Он чувствовал, как внутри разгорается огонь — смесь гнева, беспокойства и беспомощности. Но спорить сейчас было бессмысленно. Вместе они вошли в поместье. Где‑то вдали слышались голоса слуг, скрип открывающихся ставен, лай собак — обычная суета. Гости уже собрались в поместье — залы наполнились приглушённым гулом голосов, ароматом свежезаваренного чая и лёгким звоном фарфоровых чашек. Но вместо оживлённых разговоров о свадьбе, вместо комплиментов невесте и поздравлений жениху, гости перешёптывались, обменивались тревожными взглядами, время от времени бросая косые взгляды на Зигфрида. Все обсуждали одно — покушение на Катрин. Зигфрид стоял у окна, делая вид, что любуется садом, но мысли его были далеко. Этот день должен был стать самым счастливым в его жизни. Утро встретило их с Катрин нежным солнцем, лепестками цветов, осыпавшими ступени собора, искренними улыбками близких. Но теперь всё это казалось далёким сном. Реальность ударила резко и безжалостно — в тот момент, когда стрела просвистела в воздухе, нацеленная в его жену. Внутри него бушевал огонь — не просто гнев, а жгучая смесь бессилия, тревоги и жажды расправы. Ему приходилось улыбаться, отвечать на вопросы, поддерживать светскую беседу, в то время как каждая клеточка его существа рвалась туда — искать, допрашивать, мстить. Грейфус подошёл незаметно. Старый воин, прошедший не одну битву, сразу увидел эту тяжесть — как поникли плечи молодого человека, как напряжённо сжаты его кулаки, как взгляд скользит по лицам гостей, но не видит их. Он положил на плечо Зига твёрдую, как сталь, руку — руку, которая не раз вела в бой, а теперь предлагала опору. — Иди к Катрин. А я поговорю с гостями, — голос Грейфуса звучал тихо, но твёрдо. Зиг поднял глаза. В них мелькнула искра благодарности, а на губах появилась тень улыбки — едва заметная, но такая искренняя. — Спасибо, — прошептал он и направился к лестнице. Деревянная лестница мягко поскрипывала под его шагами. Поднимаясь, Зиг чувствовал, как с каждым шагом отдаляется от фальшивого спокойствия зала, приближаясь к тому единственному человеку, который мог вернуть ему ощущение реальности. На втором этаже, по обе стороны коридора, у окон замерли двое драконоборцев. Их доспехи поблёскивали в лучах дневного света, а взгляды, острые и внимательные, скользили по улице, выискивая малейшее движение. Они стояли безмолвно, словно стражи из древних легенд, но Зиг знал — это не для красоты. Это необходимость. — Не волнуйся, парень, цела твоя жёнушка, — раздался знакомый голос сбоку. Зиг обернулся. У стены, рядом со входом в спальню, стоял Ривус Нострус — широкоплечий, с копной рыжих волос, собранных в небрежный хвост. Его лицо, пересечённое длинным шрамом, выражало привычную беспечность, но в глазах читалась настороженность. — Здаров, — махнул он рукой. — Привет. Спасибо, что присмотрели, — Зиг склонил голову в почтительном поклоне. Ривус приподнял бровь — видимо, не ожидал от молодого господина такой почтительности. — Да пожалуйста. Только вот, чувствую я, сейчас у нас работёнки прибавится. — Какой работёнки? — Зиг нахмурился. — Ну дык, — Ривус почесал нос, — на свадьбе аристократов было совершено покушение на жизнь невесты. Король наверняка уже на уши всю стражу поднял. Помимо тех жмуров, что мы с парнями нашли, наверняка ещё кто‑то спрятался. Не все же такие храбрые, чтобы счёты с жизнью свести на ровном месте. Зиг кивнул, доставая из кармана перстень, найденный у стрелка. — Ты не знаешь, кому мог принадлежать этот перстень? — он бросил его Ривусу. Тот поймал, внимательно осмотрел, покрутил в пальцах. — Да, мы нашли у других такие же, — вернул перстень Зигу. — Скажу тебе так: я не знаю, к какой именно организации они принадлежат, но с этими обученными ассасинами я уже сталкивался ранее. У них всегда один и тот же почерк. Если их поймали, они обязательно наложат на себя руки до того, как ты что‑то узнаешь. И перстни одни и те же. Он слегка повернул голову, показывая длинный шрам на виске, скрытый среди рыжих волос. — Их подарочек, — указал он на шрам. — Так что, будь осторожен, парень. — Они пришли не за мной, — коротко бросил Зиг, направляясь к двери спальни. — Что? — Ривус явно не ожидал такого. — Они пытались убить Катрин, не меня. Ривус почесал затылок, нахмурился. — Зачем? — коротко спросил он. — Понятия не имею. А теперь прости, я хочу увидеть свою жену. И с этими словами Зиг скрылся за дверью, оставив Ривуса в недоумении. В комнате было тихо. Катрин сидела на кровати, рядом с ней — Аксель, её верная подруга. Обе замолчали, едва услышали шаги. — Зиг! — Катрин вскочила, бросилась к нему, обхватила руками, прижалась всем телом так, будто боялась, что он исчезнет. Он обнял её крепко — так крепко, как только мог. В этом объятии было всё: страх, облегчение, любовь и обещание защиты. — Я вернулся, дорогая, — прошептал он, еле улыбаясь. — Зиг, с тобой всё в порядке? Я так перепугалась, — её голос дрожал, а пальцы судорожно сжимали его камзол. — Да, со мной всё в порядке, — он погладил её по волосам, стараясь скрыть тревогу за спокойной интонацией. Они сели на кровать. Катрин смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых ещё стояли слёзы, но уже загорался вопрос. — Кто это был? — тихо спросила она. — Бандиты. Их послали нам в качестве свадебного подарка, — попытался пошутить Зиг, но шутка вышла горькой. — Но кому это было нужно? — Да чёрт его знает, — он потёр лоб, устало наклонился вперёд. — Они все мертвы. Ничего узнать не выйдет. Единственное, что они оставили после себя, — эти перстни. — Он достал из кармана кольцо и протянул Катрин. Девушка взяла его, внимательно рассмотрела. Её взгляд на мгновение стал отстранённым, будто она пыталась выудить из памяти что‑то давно забытое. Пальцы слегка дрожали, когда она поворачивала перстень в руках. — Я уже видела эти перстни… — прошептала она, и в её глазах мелькнуло узнавание. — Что? Где? — с удивлением спросил Зиг. — Я не помню. Но я точно их где‑то видела, — Катрин всё ещё всматривалась в перстень, словно пытаясь выудить из памяти ускользающий образ. — Катрин… — Зиг запнулся, подбирая слова. — Эти люди… пришли за тобой. — Почему? — в её голосе прозвучал неподдельный ужас. Собака Аксель подошла к ним и села напротив, внимательно глядя на хозяев. — Зиг, ты же сказал, что это обычные бандиты, — напомнила Катрин. — Прости меня. Я… честно говоря, не хотел тебе говорить. Чтобы не портить этот день ещё больше. Но та стрела… предназначалась именно тебе. Я догнал того убийцу, но он даже не пытался убить меня. Хотя Ривус сказал, что это обученные ассасины. Зиг взял руки жены в свои — холодные, дрожащие. Его пальцы крепко сжали её ладони, пытаясь передать хоть каплю своей силы. — Грейфус сказал, что знает, кто это может быть, но велел мне не вмешиваться. Но как я могу? Я сегодня… чуть не потерял тебя. Он опустился на колени рядом с ней, положил голову на её колени. В его глазах стояла невыплаканная боль. — Чтобы я делал, если бы это случилось? Как я бы жил без тебя? Он упёрся головой в её колени, словно ища опоры в самом хрупком, но самом дорогом, что у него есть. Катрин лишь слегка улыбнулась. Её рука мягко легла на его голову, пальцы нежно заскользили по волосам. — Ты, как всегда… — она сделала паузу, подбирая слова, — берёшь на свои плечи груз всего мира. И именно поэтому я всегда могу на тебя положиться. Она прижалась к нему всем телом, обнимая так, будто хотела защитить от всех бед мира. — Мы теперь семья. И мы справимся со всем… вместе. — И я помогу, чем смогу, — подала голос Аксель. Зиг и Катрин одновременно повернулись к собаке и улыбнулись. — Да. Теперь ты главная охранница этого дома, — с лёгкой усмешкой произнёс Зиг. Аксель радостно замахала хвостом. Они лежали некоторое время, просто глядя в потолок. В комнате царила странная, почти хрупкая тишина — та, что бывает после бури, когда ещё дрожат нервы, но уже пробивается свет. Вдруг Зиг резко повернул голову. — Я забыл, что кое‑что хотел тебе сказать. — Да? — Катрин удивлённо приподняла бровь. — У тебя просто невероятно красивое платье, — выпалил он. Девушка рассмеялась — искренне, звонко, будто сбросив с плеч тяжкий груз последних часов. — И это то, что ты хочешь сказать мне после всего, что случилось? — Да, — проговорил Зиг, глядя ей в глаза. Катрин прижалась к нему, обнимая крепко-крепко. — Катрин, если вспомнишь… скажи мне, пожалуйста, — тихо попросил он. — Угу, — она кивнула, уткнувшись ему в плечо. Они продолжали лежать ещё пару минут, пока Зиг не почувствовал, что Катрин начинает засыпать. Её дыхание стало ровным, веки дрогнули. — Кэт? — тихо позвал он. Девушка слегка протёрла глаза. — Что? Как ты сказал? — Кэт. Тебе не нравится? — Почему же? Очень даже неплохо звучит. Меня ещё так никто не называл, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что Зиг почувствовал, как внутри него что‑то оттаивает. — Так… У нас всё‑таки сегодня свадьба. Гости внизу. А мы лежим здесь с тобой на кровати. Признаюсь честно, меня всё устраивает. Но, может, стоит спуститься? — Ты прав. Меня тоже устраивает лежать здесь и никуда не идти. Но да, выйти стоит, — вздохнула Катрин. Они с трудом поднялись, переглянулись. Усталые улыбки, но искренние — как обещание, что всё будет хорошо. И рука об руку отправились в сад, где их ждали гости. Спустившись из дома, они вышли во двор поместья — и увидели, что атмосфера здесь заметно потеплела. Утренний шок и тревога словно растворились в ярком дневном свете, в аромате цветущих садов и в тёплых улыбках гостей. Разговоры стали оживлённее, смех — звонче, а напряжение, сковывавшее всех с момента покушения, постепенно отступало. Двор был преображён к празднику: между вековыми липами и кустами роз установили длинные столы, накрытые белоснежными скатертями. На них сияли хрустальные бокалы, переливались серебром приборы, красовались блюда с изысканными закусками и фруктами. В центре площадки играл небольшой оркестр — мелодии лились легко и радостно, подхватываемые лёгким ветерком. Гости уже расслабились: кто‑то оживлённо беседовал, стоя у столов с угощениями, кто‑то танцевал на вымощенной камнем площадке, а дети бегали между клумбами, смеясь и играя в догонялки. Сквозь аромат цветов и праздничных яств пробивался свежий запах скошенной травы. Казалось, все наконец позволили себе поверить — беда миновала, и этот день всё же станет по‑настоящему счастливым. Грейфус, заметив спустившихся молодожёнов, тут же направился к ним. Его седые волосы переливались в солнечных лучах, а в глазах читалась неподдельная забота. — Ну как вы, молодёжь? — обратился он к ним, слегка склонив голову. — Всё хорошо, пап. Мы просто немного отдохнули, — ответила Катрин, мягко улыбнувшись. Грейфус окинул их внимательным взглядом. Их слегка растрёпанные волосы, чуть помятые наряды и сияющие глаза невольно навели его на определённые мысли. В голове старика промелькнула озорная усмешка. — Вы прям так… в одежде? — с намёком произнёс он. Зиг сразу понял, к чему клонит тесть, и не смог сдержать лёгкого раздражения, смешанного с неловкостью. — Грейфус, почему у тебя всегда такие странные мысли? Мы правда просто отдыхали, — ответил он, стараясь сохранить серьёзность. Старик ещё раз взглянул на молодожёнов — на их переплетённые пальцы, на тёплые взгляды, которыми они обменивались, — и понял, что ошибся. Он хмыкнул, слегка покраснев. — Да ну вас. Лучше бы правда уединились. А то как дети малые, — бросил он и, развернувшись, направился к столу с напитками, где слуги разливали гостям охлаждённое вино. Зиг и Катрин переглянулись. В их взглядах читалось молчаливое согласие: «Всему своё время». Наконец‑то все успокоились, и настоящий праздник начался. Катрин, словно бабочка, порхнула к своим подругам. Они тут же окружили её у столика с десертами, зашептали что‑то наперебой, а затем разразились звонким смехом. Девушки оживлённо обсуждали что‑то, время от времени бросая взгляды на Катрин, которая сияла ярче всех. Зиг же отошёл в сторону, остановившись в тени раскидистого дуба. Рядом журчал небольшой фонтан, украшенный каменными фигурами нимф. В руке он держал бокал с крепким бронзовым напитком, но почти не притрагивался к нему. Его взгляд скользил по двору, отмечая каждую деталь: улыбки гостей, блики солнца на хрустале, радостные лица. — Несмотря ни на что, праздник начался, — раздался голос рядом. Зиг обернулся и увидел эльфа Мелькора — главу гильдии из Кэллкрита. Рыжие, как осенняя листва, волосы ниспадали мягкими волнами до плеч, контрастируя с бледной, почти прозрачной кожей. Тонкие, изящные черты лица и высокие скулы подчёркивали его нечеловеческую природу, а уши с чуть заострёнными кончиками едва скрывались под прядями. На нём был длинный бордовый камзол из тонкого сукна с серебряными пуговицами — в нём сочетались роскошь и сдержанность. — Господин Мелькор? — удивился Зигфрид. — Вас тоже Джеральд позвал? — Добрый день, Зигфрид, — мягко улыбнулся эльф. — Да, но я бы и так приехал. Всё‑таки ты очень многое сделал для королевства. И, смотрю, ты всё же добился всех своих целей. И вырос отличным человеком. — Ну, как сказать… Я старался, — с лёгким смущением ответил Зиг. — Отнюдь. Ты изменил многое в этом королевстве. Люди много говорят о тебе. Хотя я, с высоты своих лет, до сих пор вижу в тебе того мальчишку, что пришёл вступать к нам в гильдию, — в голосе Мелькора звучала искренняя теплота. Зиг не знал, что ответить. Ему было приятно слышать похвалу, но в душе он всё ещё ощущал себя тем самым мальчишкой, полным сомнений и страхов. Но тут выражение лица Мелькора слегка изменилось. Он взглянул вдаль, за ограду поместья, словно проверяя, нет ли там угрозы, и тихо произнёс: — Я слышал о том, что произошло утром. И понял, с кем вы столкнулись. Зигфрид, эти люди опасны. Я много лет слышал о них разные истории, и одна страшнее другой. Всё, что мне известно, — они не работают на какое‑либо государство. Потому что в каждом успели оставить свой кровавый след. Его взгляд на мгновение задержался на танцующих гостях, затем снова вернулся к Зигу. — Но тебе не стоит волноваться. Я слышал много историй о их нападениях. Если они проваливали задание, значит, более не возвращались. Этот случай, безусловно, единичный. И всё же стоит быть начеку. У них могут быть другие методы. — Спасибо вам, господин Мелькор. Я приму это к сведению, — кивнул Зиг, чувствуя, как в груди снова зарождается тревога. «Если он прав, значит, можно выдохнуть. И начать присматриваться к другим мелочам, нежели нападение ассасинов», — подумал он. После этих слов они молча продолжили наблюдать за праздником. Зиг медленно оглядывал двор, и постепенно в его сердце наступал покой. И тут он заметил то, что заставило его сердце сжаться. К Катрин подошёл человек, которого он не видел несколько лет. Лютер — его старый знакомый. Они с Катрин поздоровались, и даже обнялись. А затем начали о чём‑то оживлённо беседовать. В какой‑то момент Лютер что‑то сказал ей, и Катрин резко прижала руки к своему животу. В её глазах вспыхнуло искреннее удивление, смешанное с радостью. Зиг, увидев это, невольно сжал бокал в руке. Тонкое стекло треснуло, но он даже не заметил. «Что он сказал ей?» — мысли метались в его голове, а нервы постепенно натягивались, как струны. Катрин подняла глаза и встретилась взглядом с Зигом. В её глазах не было страха — лишь чистая, безграничная радость, полная надежды и счастья. И тогда Зиг начал догадываться. «Неужели? Это всё‑таки…» Бокал в его руке окончательно треснул. Осколки впились в ладонь, капли крови проступили на коже, но боли он не чувствовал. Вместо этого — благоговейный трепет, от которого пальцы задрожали, а сердце бешено заколотилось в груди. Катрин подошла к нему, крепко обняла, прижимаясь всем телом. Зиг лишь отвёл кровоточащую руку в сторону, не обращая внимания на раны. — Это оно, да? Ведь оно? — спросил он, едва сдерживая волнение. Девушка начала кивать. По её лицу потекли слёзы счастья. — Да. Да, любимый! Я беременна! У нас будет ребёнок! В этот момент мир словно остановился. Гости, словно подхваченные волной всеобщего восторга, начали хлопать в ладоши — сначала робко, затем всё громче и радостнее. Звонкие аплодисменты разлились по двору, переплетаясь с весёлым щебетом птиц и негромкой мелодией оркестра. Грейфус сперва побледнел, но уже через мгновение на его лице расцвела широкая улыбка. В глазах вспыхнул тёплый, почти юношеский блеск — он вдруг отчётливо представил, как будет качать на руках внука, рассказывать ему истории о былых временах, учить держать меч. Да, тревога ещё тлела где‑то в глубине души, но сейчас её полностью затмило искреннее, безграничное счастье. Аксель, вопреки всеобщему воодушевлению, лишь медленно подошла ближе, осторожно улеглась у ног Катрин, слегка приподняв морду. Её живот заметно округлился — собака тоже ждала потомство, и эта тихая, почти незаметная параллель лишь усилила ощущение чуда, разлившегося в воздухе. Мелькор, сохраняя привычную сдержанность, всё же позволил себе слегка похлопать — его движения оставались грациозными, но в янтарных глазах промелькнуло тёплое одобрение. Эльф едва заметно склонил голову, словно отдавая дань этому моменту. Ривус, стоявший на веранде, казалось, тоже побледнел. Его рыжие волосы ярко выделялись на фоне светлого дерева, а в обычно беспечном взгляде читалась непривычная серьёзность. Он медленно провёл рукой по шраму на виске, осознавая: скоро на свет появится ещё один «дьяволёнок», который, возможно, унаследует дух этой семьи. Мысли Зигфрида унеслись куда‑то вдаль. Мир вокруг словно размылся, оставив лишь биение сердца и эхо слов Катрин. — Ребёнок… Мой ребёнок… — мысленно повторял он, пытаясь осознать масштаб происходящего. Катрин отстранилась, внимательно глядя в глаза мужа. Его взгляд был пустым, рассеянным — словно душа на мгновение покинула тело, погрузившись в океан эмоций. Заметив окровавленную руку Зига, она слегка испугалась. — Зиг? — тихо позвала она, осторожно касаясь его щеки. — Я… — он едва соображал. Столь радостное событие почти сбило его с ног, лишило дара речи. — Я уже люблю его, — наконец прошептал Зиг, и в этих словах было столько нежности, что у Катрин сжалось сердце. Она сразу поняла: ещё мгновение — и он потеряет сознание. Нежно обхватив его за плечи, Катрин крепко обняла мужа, поддерживая его вес. — Я понимаю, Зиг. Понимаю, — её голос звучал мягко, успокаивающе, словно колыбельная. Зиг ответил на объятие, прижимая её к себе. Осколки стекла тихо высыпались из его ладони, а раны на коже начали затягиваться — словно сама природа спешила исцелить его, чтобы он мог полностью погрузиться в этот момент. Кровь бесследно испарилась, оставив лишь лёгкое покраснение на коже. — Ребёнок… — снова прошептал Зиг, будто пробуя это слово на вкус. — Да. У нас будет ребёнок, — нежно подтвердила Катрин, её глаза сияли счастьем. Они уселись за столик в тени раскидистого дуба. Зиг постепенно приходил в себя — его лицо озаряла такая искренняя, ослепительная улыбка, что даже солнце, казалось, стало ярче. Рядом сидела Катрин, а напротив — Лютер. У ног устроилась Аксель, время от времени поднимая морду, чтобы лизнуть руку хозяина. — Вот про какого знакомого ты говорила, — кивнул Зиг, беря новый бокал с прохладным напитком. Его голос звучал уже твёрже, хотя в глазах всё ещё плескалось изумление. — Да, — улыбнулся Лютер, поправляя очки. — Я давно переехал в Гримуар. В Кэллкрите сейчас ужасно тихо, а здесь жизнь бьёт ключом. К тому же, вместо меня там теперь другой послушник в замке. А я теперь работаю здесь. — Но как ты узнала, что беременна? Прошла ведь всего пара недель, — обратился Зиг к жене, слегка наклонив голову. — У меня давно уже не было… «красных простыней», — Катрин слегка смутилась, но тут же улыбнулась. — Вот я и спросила Лютера. По времени всё сходится. — Ясно, — Зиг улыбнулся, его глаза блестели. — Жаль, нельзя узнать, кто будет. — Это мальчик, — уверенно ответила Катрин. — Откуда ты знаешь? — удивился Зиг. — Ну… — она замялась, подбирая слова. — Понять, что ты в положении, не так уж трудно. А вот кто будет… Я обратилась к Лютеру. В журналах, что были в его лазарете, я нашла один способ. Не буду говорить какой — это секрет. Лютер с лёгким недоумением взглянул на Катрин. Он перечитал всю макулатуру в своём лазарете и точно не помнил ничего подобного. В тот же миг он вспомнил, зачем пришёл сюда сегодня. Лицо Лютера вдруг стало серьёзнее — лёгкая улыбка исчезла, а в глазах появилась непривычная жёсткость. Он посмотрел на Зига и спокойно, но твёрдо произнёс: — Зиг, могу ли я ненадолго забрать твою жену? — Что? — Зиг вскинул брови, явно озадаченный. — Не волнуйся, всего на несколько минут. Нам нужно поговорить о кое‑чем важном. — А… Ну тогда ладно, — после короткой паузы согласился Зиг, хотя в его взгляде читалось недоумение. Катрин, похоже, сразу поняла, о чём пойдёт речь. Её лицо заметно помрачнело, а пальцы невольно сжали край платья. Грейфус, заметив кивок Лютера в сторону дома, молча последовал за ними. Троица направилась внутрь поместья — в одну из пустых гостевых комнат на втором этаже, подальше от шума праздника. Зиг остался в саду. В груди нарастало неприятное, тягучее напряжение — словно перед грозой, когда воздух становится тяжёлым и густым. Он допил напиток, поставил бокал на стол и невольно покосился на вход в дом. «Что‑то здесь не так…» — подумал он, чувствуя, как в висках начинает пульсировать тревога. Его нечеловеческий слух позволял уловить обрывки разговора даже из сада, но весёлый гомон гостей и музыка оркестра превращали голоса в неразборчивый шум. Зиг поднялся и направился к дому. Переступив порог, он остановился у лестницы и напряг слух. Сквозь какофонию звуков пробились отдельные фразы. Сначала — твёрдый, почти резкий голос Лютера: — Ты хоть знаешь, что ты творишь? И как ты его подставляешь? Затем — тихий, едва различимый ответ Катрин. Зиг попытался сосредоточиться, но слова растворились в общем гуле. А следом — суровый, непреклонный голос Грейфуса: — Ты должна перестать делать это. Эти люди опасны. А он же не остановится! «О чём они? — мысленно повторял Зиг. — Почему так серьёзно? Почему меня не пускают к ним?» Он продолжал вслушиваться, пытаясь вычленить из хаоса звуков связные фразы. — Ты ведь скоро станешь матерью, у тебя семья! — донёсся голос Грейфуса. Зиг сжал кулаки, чувствуя, как внутри нарастает волна беспокойства. «Они кричат на Катрин? Почему? Что она натворила?» — билась в голове тревожная мысль. В этот момент на лестничной площадке появился Джеральд — его дворецкий. — Господин Зигфрид, прошу прощения, но не могли бы вы подождать? Мне сказали, что там идёт важный разговор, — вежливо, но твёрдо произнёс тот. Зиг медленно обернулся. В его взгляде мелькнуло раздражение, но он сдержался. — Хорошо… — протянул он, стараясь сохранить спокойствие. Он вернулся в гостиную первого этажа и опустился на диван. Теперь, находясь в помещении, он слышал голоса отчётливее, хотя отдельные слова по‑прежнему ускользали. Зиг замер в напряжённой позе, весь обратившись в слух. Время тянулось мучительно медленно. Он ловил обрывки фраз, но они не складывались в цельную картину. Внутри росло чувство беспомощности — он был словно зритель, наблюдающий за спектаклем через мутное стекло. Наконец голоса наверху стихли. В доме повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Зиг продолжал сидеть, уставившись в одну точку, а в голове крутился единственный вопрос: «Что они скрывают от меня?» Не дожидаясь, когда они спустятся, Зиг поднялся и прошёл через дом на другую сторону поместья — туда, где обычно никого не бывало. В этом укромном уголке, скрытом от посторонних глаз, он опустился в кресло с видом на густую живую изгородь. Достав пачку сигарет, закурил, выпуская клубы дыма в прохладный воздух. — Почему так? — мысленно произнёс он, глядя перед собой. — Каждый раз, как в моей жизни случается хоть что‑то хорошее, сразу следом идёт что‑то ужасное. Я, видимо, проклят, — горько усмехнулся парень, прокручивая мысли в голове. Выдыхая дым, он уставился в пустоту, позволяя мрачным раздумьям захлёстывать сознание. — Может, зря я всё это затеял? Любовь, свадьба, дети… Может, не нужно было так привязываться к этому месту? Может, правда стоило уйти куда‑нибудь, найти способ покинуть этот проклятый мир? Ведь он… почти не отличается от моего старого ничем. Те же люди. Те же проблемы. Те же конфликты. Даже магия никак не спасает этот мир. Сколько бы я ни пытался — каждый раз, чёрт подери! Каждый раз случается какая‑нибудь хрень. Мне так это уже надоело… Зигфрид был моим идеалом, но, видимо, и моей большой ошибкой. Этот персонаж просто обречён страдать. Прям королева драмы, — он сидел, размышляя над всем этим, с горькой улыбкой на губах. Слушая звуки животного мира поместья — щебетание птиц, шорох листвы, далёкое мычание скота — он слегка расслабился, откинувшись в кресле. Закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь унять внутреннюю бурю. — И это всё? — раздался голос рядом. Зиг резко открыл глаза и увидел перед собой… себя. Свою тёмную сущность, воплощение всех сомнений и страхов. — Давно не виделись, — произнёс парень, стараясь сохранить спокойствие. — Ага, — откликнулась сущность, назвав его реальное имя. — Ты понимаешь, что создал жизнь? О таком ты и мечтать ранее не мог. И вместо радости отцовства тебя вновь захлёстывают сомнения и страхи? — Откуда мне вообще знать, что ребёнок мой? — Зиг сжал кулаки. — Я слышал, как они говорили. Это было странно. У меня даже появилось чувство, что она мне изменяла с Лютером. Вдруг ребёнок его? Сущность присела в соседнее кресло, скрестив ноги. — Если ты так думаешь, то ты и правда ни капли не изменился. Весь этот путь ни капли не изменил тебя. Ты всё тот же: никому не доверяешь, постоянно сомневаешься, боишься открыть своё сердце кому‑либо по‑настоящему. А ведь ты говорил, что сделал выбор в пользу веры — слепой, но истинной. А сейчас говоришь, что думаешь, будто она тебе изменяла. — По‑настоящему? Ха, — Зиг усмехнулся. — Я знаю, что будет, если она узнает, кто я есть на самом деле. — И кто же ты? Ну, скажи самому себе: кто ты такой? — Чудовище, — слегка улыбнулся парень. — Опять ты за своё. Ты думаешь, раз мир такой жестокий, ты должен быть таким же? — Ты ведь знаешь, что это правда. Единственный возможный способ пережить жестокость и ужас этого мира — стать хуже его. Тогда ничего не будет способно причинить тебе боль. — Вот в чём дело. Ты просто боишься. Боишься новой боли. Боишься снова оказаться в той ситуации, как и много лет назад. Парень горько взглянул вверх, выпуская дым из лёгких. — Да. Я очень этого боюсь. Я боюсь, что снова стану тем парнем, что плачет в одиночестве, когда земля не перестаёт вращаться дальше. И всем вокруг… плевать. — Ей не плевать, — ответила сущность с решимостью. — Пойми, она тот самый человек, что уже давно принял твои чувства и боль. И примет ещё больше! Она не отступила тогда и не отступит впредь. Катрин Центурион, а теперь и Бладмун — единственный человек на всём белом свете, а может, и во всей мультивселенной, что по‑настоящему любит тебя. И готова ради тебя на всё. И этот ребёнок — символ того, что ты никогда не был чудовищем. Ты просто человек, который хотел любви! И твой сын — это не просто ещё одна функция сюжета твоей жизни. Это продолжение тебя самого! Его существование — уже факт того, что твоя жизнь больше не принадлежит только тебе. Ты ведь не хочешь, чтобы он рос без отца, как и ты? Теперь ты можешь быть тем, кого сам был лишён. — Но… эти сомнения. Они так разъедают мне сердце. Эта боль… она так невыносима. — Так раздели её со своей женой. — Я попробую… попробую снова, — прошептал Зиг, чувствуя, как внутри зарождается слабый, но тёплый огонёк надежды. Он поднял голову — сущность исчезла, словно её и не было. — Да уж, не люблю я все эти игры разума, — пробормотал парень, вставая с кресла. Затушив сигарету, он решительно направился внутрь поместья. Подходя к лестнице, Зиг увидел, как спускаются его жена Катрин, Грейфус и Лютер. Их лица были напряжёнными, словно они только что обсуждали что‑то крайне важное — нечто, от чего зависели судьбы, а может, и жизни. В воздухе витало невысказанное, тяжёлое, как предгрозовая мгла. Он бросил на них вопросительный взгляд. Терпение его, честно говоря, подходило к концу — нервы были натянуты как струны, готовые лопнуть от малейшего прикосновения. Они заметили его тревогу и слегка вздрогнули, будто он застал их за сговором против него. В этом мгновении Зиг ощутил острую, почти физическую боль — не от подозрений, а от осознания, что те, кого он считал самыми близкими, теперь скрывают от него правду. — Всё хорошо, Зиг? — спросила Катрин, и в её голосе прозвучала наигранная лёгкость, от которой у Зига заскребло на душе. Он знал эту интонацию — так говорят, когда пытаются скрыть волнение, когда слова становятся маской, а не отражением истины. Ему так захотелось закричать от этого фарса — от этой лжи и вранья. Сколько раз до сего момента он принимал недоговорённости за заботу, умолчания — за мудрость? Сколько раз закрывал глаза на то, что лежало на поверхности, но не хотел видеть? — О чём вы так громко говорили, о чём не должен знать я? — прямо спросил Зигфрид, скрестив руки на груди. Его голос звучал ровно, почти бесстрастно, но в нём таилась скрытая тревога — та, что рождается, когда доверие начинает трещать по швам. Ему надоело принимать всё как данность. Надоело играть по правилу: «просто потому, что так должно быть». Он больше не хотел быть пешкой в чужой игре, не хотел оставаться в неведении, пока вокруг него плетутся нити заговора. — Дорогой, мы всего лишь обсуждали сегодняшний день, — попыталась оправдаться Катрин. Её слова звучали неумело, неестественно, как откровенная ложь. Она избегала его взгляда, её пальцы нервно теребили край платья, а на щеках проступил румянец — не от смущения, а от стыда. — Я всё слышал, — коротко ответил парень, осознавая, что его любовь ему лжёт. В этот момент мир словно раскололся надвое: с одной стороны — привычная реальность, с другой — горькая правда, которую он больше не мог игнорировать. На его лице начала проступать гримаса разочарования — горькая, почти болезненная. Он смотрел на Катрин, на Грейфуса, на Лютера, и в его глазах читался не гнев, а глубокая, щемящая печаль. — Теперь моя жена мне врёт, — тихо произнёс он. — Не лучший подарок на нашу свадьбу. Катрин жалобно посмотрела на мужа. Ей самой было трудно врать ему прямо в глаза — каждое слово давалось с усилием, словно она разрывалась между долгом и любовью. Затем перевела взгляд на отца, словно искала в нём поддержку, спасение от этой мучительной ситуации. Её глаза наполнились слезами — не театральными, а искренними, полными боли и раскаяния. — Папа… — тихо произнесла она, и голос её дрогнул. Зиг не хотел доводить её до слёз. Ему самому было печально наблюдать, как его жене больно от собственной лжи. Он видел, что она говорит не по своей воле, что за её словами стоит нечто большее — страх, давление, обязанность. Но это не делало боль менее острой. — Если вы не скажете мне, что происходит, я всё узнаю по‑своему! — его голос прозвучал жёстче, чем он планировал, но в нём не было угрозы — только решимость. Он не просил, он предупреждал. Грейфус тяжело вздохнул. Его плечи опустились, словно под тяжестью многолетних тайн. Он провёл рукой по лицу, будто стирая следы усталости, и пробормотал, поворачиваясь к Лютеру: — Эх… Ну что с вами делать, а? Видишь? Не скажем ему сами — ещё больше набедокурит. Лютер лишь кивнул, сохраняя молчание. Его взгляд был серьёзным, задумчивым — он понимал, что момент истины настал, и отступать некуда. В зале повисла тяжёлая тишина. Даже шум праздника за окнами казался теперь далёким и неуместным. Каждый из них осознавал: то, что будет сказано дальше, изменит всё. Они вместе поднялись на второй этаж и прошли в гостевую комнату. Грейфус с Катрин сели на диван — дочь невольно придвинулась ближе к отцу, словно искала в нём опору. Лютер устроился в кресле, скрестив руки, его лицо оставалось непроницаемым. Зиг подошёл к окну, достал сигарету и прикурил магией — пламя вспыхнуло на кончике пальца, озарив его лицо тревожным оранжевым светом. В этом мерцании черты его казались резче, а тень от бровей ложилась на скулы, придавая взгляду ещё большую напряжённость. — Ну, а теперь рассказывайте. Что за хрень здесь происходит? — потребовал он, выпуская дым в открытое окно. Ветер тут же подхватывал серые клубы, унося их прочь. — Зиг, ты же бросил курить? — заметил Грейфус, пытаясь смягчить напряжение. В его голосе прозвучала не упрёк, а искренняя обеспокоенность. — Да с вами, блин, бросишь! Один сплошной стресс, — огрызнулся Зиг, не отрывая взгляда от улицы. Его пальцы сжимали подоконник так, что костяшки побелели. Грейфус вздохнул, провёл рукой по седым волосам, словно собираясь с мыслями, и начал свой рассказ: — Всё началось много лет назад, когда я был обычным рыцарем. Мы тогда сопровождали обоз с припасами недалеко от Кэллкрита. На нас напали бандиты. Это был обычный случай — мы были готовы и разбили их. Но среди них была женщина — Клариса. В бою она была ранена стрелой и побежала в лес. Я погнался за ней и настиг её возле реки. Она уже закрывала рану травами и пыталась перевязаться. Тогда наши взгляды встретились, и всё изменилось. Вместо выполнения задания и долга рыцаря я помог ей и увёз домой. Тогда мне сильно влетело от начальства. Но что не сделаешь ради любви? Он сделал паузу, глядя в окно, словно снова видел ту сцену: реку, залитую закатным солнцем, дрожащие руки Кларисы, её испуганный, но гордый взгляд. — Она пошла на ограбление не от хорошей жизни. У неё был младший брат, который очень болел. Поэтому мы и встретились там. Я был молодым, но всё же аристократом, и смог помочь её брату. Тогда она согласилась стать моей наложницей, чтобы уплатить этот долг. Но я, наперекор правилам и законам, взял её в жёны. И со временем наши чувства стали взаимны. А потом родилась Катрин. Но сама Клариса умерла от болезни через пару лет. — Так значит, у меня был дядя? — тихо спросила Катрин, сидящая рядом с отцом. Её голос дрогнул, а пальцы сжали край платья. — Да, его звали Джоффри. Но после смерти сестры он уехал в Гримуар, и больше я его не видел. Когда мы переехали сюда, я искал о нём информацию, но меня вежливо попросили не делать этого. Не знаю почему. Зиг резко обернулся, перебивая: — Я, конечно, люблю драматичные истории, но как это относится к делу? — его голос звучал холодно, почти равнодушно, но в глазах пылала скрытая ярость. — Мы здесь не для того, чтобы вспоминать старые романтические похождения. — Зиг! — повысила голос Катрин, привстав с дивана. В её взгляде смешались обида и отчаяние. — Тихо! Ты уже утратила моё доверие на сегодня, — пригрозил ей Зиг пальцем, не скрывая раздражения. Его слова ударили, как хлыст, и Катрин невольно отпрянула. Грейфус снова вздохнул. Ему было неприятно видеть, как они ссорятся из‑за того, что он так долго скрывал. Он посмотрел на Зига, и в его глазах читалась не только усталость, но и мольба о понимании. — Он прав, дочка. Он здесь не за тем, чтобы сочувствовать, — произнёс он твёрдо, но без жёсткости. — Нам нужно говорить прямо. Катрин покорно опустилась на диван, опустив взгляд. Её плечи слегка вздрагивали, но она сдержала слёзы, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим треском горящей сигареты и отдалёнными звуками праздника за окнами. — Но эта история не совсем правда. Моя жена умерла далеко не от болезни. Клариса была не обычной женщиной. Её познания в травах и зельях превосходили умения обычных жрецов и врачей. А каждое полнолуние она уходила в лес. И я никогда не задавал себе вопросов: «Почему? Зачем?» Ведь каждое утро я просыпался рядом с той женщиной, которую любил. Но в одну из ночей она так и не вернулась. Я обыскал весь дом и ближайший лес. Но нашёл я её в городе. Грейфус замолк. По его морщинистому лицу медленно потекли слёзы — тихие, горькие, выжигающие дорожки на щеках. — Повешенной… Глаза слушателей расширились от осознания. Даже у Зигфрида что‑то болезненно кольнуло в сердце — он невольно представил эту сцену: площадь, толпу, безжизненное тело на виселице. Мысль о том, что он мог оказаться на месте Грейфуса, пронзила его ледяной иглой. — Эти ублюдки… — почти рявкнул старик, и в его голосе зазвучала такая ярость, что даже стены, казалось, содрогнулись. — Оказались церковной инквизицией! Они заявили, что казнили ведьму за колдовство. И тогда‑то я и запомнил перстни, что мы нашли сегодня. Они были у них. И теперь они пришли за моей дочерью... Старик еле сдерживал слёзы — и кипящую внутри ярость. Его кулаки сжимались и разжимались, а взгляд был прикован к полу, словно он снова видел перед собой ту страшную картину. — Папочка… — Катрин бросилась к нему, обняла, заливаясь слезами. Её плечи содрогались, а голос дрожал. Лютер повернулся к Зигфриду, его лицо было серьёзным, почти мрачным: — Всё так. У меня есть знакомые в церкви. Там уже давно ведутся разговоры о будущем Катрин. Её давно подозревают в чёрной магии — начиная с разговоров с животными и… — Заканчивая тем, как она узнала пол нашего ребёнка, — закончил за него Зиг, кивая. Его голос звучал спокойно, но в глазах мелькали опасные искры. Все уставились на парня, ожидая его реакции. Он молча смотрел в окно, неспешно покуривая сигарету. Дым лениво струился в воздухе, словно отражая его внутренние размышления. — Прости, Зиг, — еле слышно проговорила жена. По её лицу текли слёзы, оставляя влажные дорожки на щеках. — Прости меня, пожалуйста. Я такая дура… Но он будто и не обращал внимания на плач и мольбу жены. — И почему вы сразу не сказали мне? — спросил он, не отводя взгляда от окна. Его тон был ровным, но в нём чувствовалась скрытая боль и разочарование. — Узнай ты, кто виновен, ты бы пошёл мстить. И всё было бы гораздо хуже, — ответил Грейфус, глядя на него с усталой мудростью человека, который уже прошёл через ад. — Ясно, — коротко бросил Зиг, сжигая магией остатки сигареты. Пламя вспыхнуло на кончиках пальцев, осветив его лицо тревожным светом. Он помолчал мгновение, затем резко спросил: — Имя Манфредо Лукоо тебе о чём‑нибудь говорит? Грейфус кивнул: — Да, это главный епископ‑инквизитор святой церкви. Руководит в Лайтании, святом городе на севере. Он главный у этих ублюдков. — Сегодня утром я видел его в соборе, — произнёс Зиг, глядя прямо на Грейфуса. — Что?! — изумлённо воскликнули все, повернувшись к нему. — Да. Он там был вместе с советником и главой Крестоносцев. Задавал тупые вопросы и попросил пройти тест. — Какой тест? — с тревогой спросил Лютер, его голос дрогнул. — Он использовал весы? Лютер был не на шутку встревожен. Его пальцы нервно сжимали край дивана, а глаза широко раскрылись. — Ну да. Весы были. Я прошёл его тест — его весы якобы указали на то, что у меня чистое сердце, — спокойно ответил Зиг. Лютер нервно усмехнулся, но в его смехе не было ни капли веселья: — То, что ты выжил, это уже доказывает. Зиг слегка удивился: — Это почему же? — То, что ты видел, скорее всего, называется «весы правосудия». Ими инквизиция судит виновных — насмерть. В гостиной наступила мёртвая тишина. Даже отдалённый шум праздника за окнами словно затих, поглощённый этой новостью. Зиг осознал, что его любопытство могло стоить ему жизни. Он медленно выдохнул, пытаясь осмыслить услышанное. — Лютер… — начал Зиг, его голос звучал твёрдо, но в нём читалась напряжённая мысль. — Я заметил ещё кое‑что. Большинство тех, кто был сегодня в соборе, не люди. Они ангелы или нечто подобное. — Ангелы? Как ты это понял? — спросил Лютер, наклоняясь вперёд. — По их ауре. Они приняли меня за своего. Рикард и Манфредо тоже были ими, — ответил Зиг, не отводя взгляда. Всё присутствующие в шоке пытались осознать услышанное. Катрин прижала руку к груди, её глаза расширились от ужаса. Грейфус сжал подлокотники кресла так, что костяшки пальцев побелели. — То есть… на всё, что сегодня случилось, была воля… бога? — с ужасом спросил Лютер, его голос дрожал. — Я не знаю. Но по моему опыту, иногда люди сами берут всё в свои руки. Не стоит всё приписывать богам. А по личному опыту знаю: им бывает просто плевать, — холодно ответил Зиг, и в его глазах вспыхнул недобрый огонь. Грейфус сидел, погружённый в мысли. Он вспоминал жену, тот день, лукавые улыбки инквизиторов. Страх и злость сковывали его сердце тогда — и делали это сейчас. Теперь это касалось и его дочери. Ему было страшно за неё. Он посмотрел на Катрин, на Зига, затем на Лютера, и в его взгляде читалась решимость: — Мы не позволим им забрать её. - сжал кулаки Грейфус. — Ладно, — сказал Зиг, медленно закрывая окно. Стекло с тихим щелчком встало на место, отрезав поток свежего воздуха. — Я услышал достаточно. Он развернулся и направился к двери, шаги звучали ровно, почти безразлично. — Что? Куда? Ты что, не понял, в какой мы ситуации?! — резко возразил Грейфус, вскакивая с дивана. Его голос дрогнул от напряжения, руки сжались в кулаки. Зиг остановился у двери, обернулся. На его лице — лёгкая, почти насмешливая улыбка, будто он не понимал, почему его останавливают. — О чём ты? Я вообще‑то хотел спуститься вниз и пойти напиться. У меня всё‑таки сегодня свадьба, — произнёс он с ироничной небрежностью, словно всё происходящее — не более чем досадная помеха к долгожданному празднику. Грейфус впился в него взглядом. Это спокойствие, эта показная беззаботность — всё вдруг взорвалось внутри него ослепляющей яростью. Не выдержав, он рванулся вперёд и с размаху ударил Зига кулаком в лицо. Зиг отлетел, тяжело рухнув на спину. В комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Грейфуса. — Папа, что ты наделал?! — вскрикнула Катрин, её голос дрогнул. Она рванулась к Зигу, но он поднял руку, останавливая её. Несмотря на кровь, стекающую из носа, он улыбался. — Ха. Всё как на родине, — усмехнулся Зиг, приподнимаясь и вытирая кровь тыльной стороной ладони. — У нас это уже традиция. Муж с отцом невесты бьют друг другу морды либо заключают тайные союзы. Мы с тобой сегодня и там, и там преуспели, да, Грейфус? Грейфус застыл. Его грудь тяжело вздымалась, а в глазах читалась смесь ярости и растерянности. Он только что раскрыл перед ним самую болезненную рану своей души — рассказал о потере любимой женщины, о бесчеловечной жестокости инквизиции. А этот парень… Он будто не воспринял это всерьёз. Его спокойствие казалось не просто безразличием — оно было пугающе безрассудным, граничащим с безумием. И всё же в этом безумии… была сила. Зигфрид спокойно поднялся, отряхнул одежду, будто ничего особенного не произошло. Он подошёл к двери, взялся за ручку, затем на мгновение замер, словно что‑то обдумывая. Ни слова. Ни взгляда. Только кровь, стекающая по подбородку, оставляющая тёмные капли на полу. Дверь тихо закрылась за ним, оставив троих в оцепенении. Зиг спокойно шёл по коридору, когда заметил Джеральда. Дворецкий стоял у лестницы, словно застыл в неловкой позе. Его обычно безупречная осанка была нарушена: плечи слегка ссутулились, взгляд избегал встречи с глазами господина. Зиг помнил недавний эпизод. Когда он собрался подняться наверх — туда, где Грейфус, Катрин и Лютер вели важный разговор, — Джеральд почтительно преградил ему путь. Зиг тогда лишь мельком взглянул, и сказал: Хорошо. Теперь же, встретив дворецкого снова, Зиг бросил проходя мимо слова, звуча ровно, почти безразлично: — Джеральд, налей своим «хозяевам» чего‑нибудь выпить. А то они какие‑то невесёлые. Он не замедлил шага, не дал возможности объясниться. Этих нескольких слов оказалось достаточно, чтобы Джеральд почувствовал: его лояльность поставлена под сомнение. Дворецкий сжал пальцы в кулаки, пытаясь справиться с нахлынувшим чувством вины. Он всего лишь следовал многолетней привычке — оберегать интересы хозяев, действовать так, как принято в том доме. Но для Зига это стало очевидным знаком: Джеральд всё ещё считает Грейфуса своим главным господином. — Как прикажете, господин, — тихо произнёс Джеральд, не поднимая глаз. Зиг уже скрылся за поворотом, а дворецкий всё стоял на месте, осознавая тяжесть совершённой ошибки. Один короткий жест, одно неосторожное слово — и хрупкое доверие, которое он пытался выстроить с новым господином, оказалось разрушено. В голове крутились мысли: «Я просто хотел избежать неловкости… Но теперь он видит во мне предателя. Как исправить то, что уже сделано?» Джеральд глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Ему предстояло решить: остаться верным старым привычкам или наконец признать Зига единственным господином этого поместья. Зиг спокойно спустился по лестнице и увидел Ривуса. Тот сидел у камина в зале, потягивал крепкий напиток из бокала и задумчиво смотрел на огонь. Пламя играло на его лице, то озаряя его тёплым светом, то погружая в тень, создавая причудливую маску переменчивых эмоций. Зиг подошёл сзади, окутав его аурой, холодной и плотной, словно змея, обвивающая жертву. Воздух вокруг будто сгустился, став тяжёлым и душным, а звуки праздника за стенами поместья внезапно показались далёкими и нереальными. — Ты знаешь, куда забрали тела тех ассасинов? — спросил он с улыбкой, от которой у любого пробирал мороз по коже. Его голос звучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости таилась угроза, подобная шелесту клинка, вынимаемого из ножен. Ривус не обернулся, но ясно почувствовал: над ним нависла сама смерть. По спине пробежал ледяной озноб, а пальцы невольно сжали бокал крепче. Он знал — от этого вопроса не уйти, как не уйти от собственной тени. — В небольшой церквушке за городом. Готовят к погребению, — ответил он тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Большое спасибо, — прозвучал голос, уже удаляясь. Лёгкий, почти беспечный тон контрастировал с той тьмой, что витала в воздухе. Ривус обернулся — позади было пусто. Лишь едва колыхался занавес, будто кто‑то только что скользнул за него. «Ох, быть беде…» — подумал он, и эта мысль тяжёлым камнем легла на душу. А Зиг тем временем зашёл в кладовую, где хранились вина и другой алкоголь. Помещение было погружено в полумрак, лишь узкие лучи света пробивались сквозь щели в ставнях, выхватывая из темноты пыльные бутылки и деревянные бочки. Воздух здесь был насыщен терпким ароматом выдержанного вина и дуба. Он взял пару бутылок коньяка, сложил всё в простой тканевый мешок. Движения были чёткими, почти механическими, словно он выполнял давно заученный ритуал. Выходя из кладовой на кухню, он столкнулся с Мелькором. Рядом с ним стоял Сириус‑Иван — молодой светловолосый принц Сильвы. Его светлые волосы сияли в свете ламп, а в глазах читалось искреннее беспокойство. — Вот ты где. А мы уже обыскались, — улыбнулся Мелькор. Улыбка его была естественной, открытой. Мелькор едва ли мог считать себя другом Зигфрида. Их знакомство было поверхностным: он лишь однажды сталкивался с ним при вступлении Зигфрида в гильдию. Но поступки Зига — решительные, порой дерзкие, но неизменно приносящие пользу государству — вызвали в Мелькоре искреннее уважение. Он видел в нём не просто аристократа, а человека, способного менять ход событий. Зиг ответил улыбкой — но она вышла фальшивой, натянутой. Уголки губ приподнялись механически, а в глазах не было ни тени тепла. Эта маска была ему привычна: за годы скитаний и борьбы он научился скрывать боль за показной беззаботностью. — Простите, семейные разговоры отвлекли, — ответил Зиг, оглядывая кухню и собирая фрукты в мешок. Его движения были чуть резче обычного, а пальцы то и дело сжимались в кулаки, будто он боролся с невидимым противником. — Ты куда‑то собираешься? — удивился Сириус‑Иван. Для принца Сильвы Зиг оставался фигурой почти мифической — они встречались считанные разы, и каждый раз Сириус‑Иван улавливал в нём что‑то одновременно притягательное и тревожное. В Зиге было нечто, заставлявшее чувствовать: этот человек знает куда больше, чем говорит, и несёт на плечах груз, который не каждому дано поднять. Но для Зига Сириус‑Иван неожиданно стал чем‑то большим, чем просто случайный знакомый. В его светлых глазах, в простодушной манере говорить Зиг видел отблеск того, что когда‑то давно связывало его с другим человеком — с тем, кого он считал младшим братом. С тем, кто ушёл. С тем, чью потерю он так и не смог до конца принять. — Да. Завтра хочу сходить в лес на охоту, поэтому готовлюсь заранее, — убедительно произнёс Зиг. Врать он умел — пусть и не безупречно. Но сейчас его голос звучал чуть выше, чем обычно, а взгляд невольно скользил к окну, будто ища пути к бегству. Но Мелькор уже понял: что‑то случилось, и Зиг собирается далеко не на охоту. В воздухе повисла тяжёлая напряжённость — словно перед грозой, когда каждый звук кажется громче, а тени — глубже. — Зигфрид Бладмун, — твёрдо начал Мелькор, шагнув вперёд. Его голос звучал ровно, но в нём угадывалась стальная настойчивость. — Здесь нет твоих врагов. Не надо притворства. Ты можешь сказать как есть. Зиг почти с грохотом опустил мешок на пол. Улыбка, которую он так старательно держал, рассыпалась в прах, обнажив истинное лицо — усталое, измученное, будто за считанные минуты он прожил годы. — Мы поссорились, ясно?! — вырвалось у него хрипло, с надрывом. — У нас произошла ссора. И я не хочу это обсуждать. Он вновь потянулся к мешку, но руки уже не слушались — дрожали, словно от внутреннего холода. Губы сжались в тонкую, бледную линию, а на виске забилась жилка, отсчитывая удары взбунтовавшегося сердца. — А ты думал, семейная жизнь — это так просто? — мягко, но настойчиво продолжил Мелькор. В его взгляде не было осуждения, лишь горькое понимание. — Забыл клятву, что сам давал сегодня утром? «Горе и радость». И радость — вещь непостоянная. Будут и ссоры, и крики. Главное… Вдруг — громкий, резкий удар. Зиг со всей силы ударил кулаком по столу. Дерево треснуло, разлетелось на куски, словно хрупкая иллюзия спокойствия, которую он пытался удержать. — Я сказал, что не хочу это обсуждать! Это не ваше дело! — выкрикнул он, и в этом крике смешались ярость, боль и отчаяние. Лицо его пылало гневом, но глаза… В них мелькнуло что‑то гораздо более страшное — безнадёжность. Та самая, что прячется за самыми яростными вспышками, как тень за пламенем. Он резко схватил мешок, перекинул через плечо и направился к выходу. Шаги звучали твёрдо, но в их ритме угадывалась внутренняя неустойчивость — будто он шёл по краю. У двери он замер. Сириус‑Иван стоял в замешательстве, его глаза широко раскрылись от недоумения и тревоги. Зиг медленно положил ему руку на плечо — прикосновение вышло лёгким, почти робким. — Прости, что тебе пришлось это увидеть. Давай завтра поговорим. Это было словно извинение перед младшим братом, случайно заставшим ссору взрослых. Между ними и вправду сложились такие отношения — не по крови, но по духу. — Не могу, Зиг, — тихо, с лёгкой виной в голосе ответил принц. — Завтра утром я возвращаюсь в Сильву. Зиг на мгновение замер, затем кивнул — коротко, почти незаметно. — Тогда я напишу тебе. Или… сам приеду, — бросил он напоследок. Голос звучал твёрдо, но в нём проскользнула нотка одиночества, которую он тут же попытался скрыть. Он вышел, оставив за собой тишину, пропитанную напряжением. Дверь закрылась с глухим стуком, словно поставив точку в разговоре. Мелькор медленно обернулся, окинув взглядом разруху: разбитый стол, разбросанные вещи, едва уловимый запах потревоженного дерева. — Да уж, — произнёс он тихо, проводя рукой по лицу. — Может, он и правда ещё слишком молод. — Да ладно вам, — вздохнул Сириус‑Иван. — У него и правда был тяжёлый день. — И что он будет делать, когда таких дней станет больше? — спросил Мелькор, не оборачиваясь. В голосе не было осуждения — лишь тяжёлая, почти осязаемая тревога. Зиг, покидая поместье, обернулся. Голоса гостей, смех и музыка вдруг стали для него чем‑то далёким, почти чуждым. Звуки, ещё недавно наполнявшие дом теплом и жизнью, теперь резали слух, словно насмешка над его внутренним хаосом. Он стоял на распутье — между тем, что проще для него, и тем, что правильно для семьи. В этот миг он ощутил себя в собственном доме чужим. Будто на этот праздник его даже не приглашали. В голове снова и снова прокручивались сказанные в гневе слова — резкие, необдуманные. Изменить решение сейчас было бы равносильно признанию слабости. А этого он позволить себе не мог. — Теперь ничего уже не изменить, — прошептал он, и в голосе прозвучала горькая уверенность. — Всё пошло крахом. Меня снова все ненавидят и презирают. И завтра я уже буду пожинать последствия. Он опустил голову, плечи ссутулились под грузом невысказанной боли. Не оглядываясь, Зиг побрёл за город. В голове навязчиво крутились мысли о последствиях его слов и поступков: Женился — и тут же поссорился с женой. Только смог помириться с Грейфусом — и тут же получил по лицу. Начал налаживать контакты с людьми — и тут же накричал на них. — Да, я всё тот же. Совсем не изменился, — усмехнулся он, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Лишь холодная, трезвая констатация факта. — Сам виноват, — подумал он, и эта мысль, хоть и болезненная, принесла странное облегчение. По крайней мере, теперь он знал, кто настоящий виновник всего происходящего. Выбравшись за город, он нашёл одиноко стоящее дерево на холме. Отсюда открывался потрясающий вид: бескрайние равнины простирались до самого горизонта, а закатное солнце окрашивало небо в багряно‑золотые тона. Ветер ласково шелестел листвой, принося с собой свежесть и покой. Зиг присел под деревом, расстелил на земле мешок и неторопливо откупорил бутылку крепкого алкоголя. Сделав глоток прямо из горла, он закрыл глаза. Крепость напитка мгновенно ударила в голову, размывая острые края тревожных мыслей. На мгновение осталась лишь пустота — манящая, обманчиво спокойная. Но даже в этом забытье он осознавал: это лишь иллюзия. Стыд за содеянное никуда не исчез, просто спрятался за пеленой опьянения. Однако сейчас, по крайней мере, он знал своего врага в лицо. И в этой ясности начал потихоньку обмозговывать план. — Ты готов, — прозвучал голос за деревом. Тихий, но твёрдый, словно удар колокола. — Готов бросить тот самый вызов устоям мира, готов снять маски и показать всем, насколько мир прогнил. Зиг медленно кивнул, не оборачиваясь. Он знал, кому принадлежит этот голос. Знал, что это не просто слова — это призыв к действию. Наслаждаясь закатом, дуновением ветра и первыми звёздами, появляющимися на темнеющем небосводе, он начинал готовиться к предстоящим событиям. Тем, что скоро перевернут всё до неузнаваемости. Вернулся он уже ближе к ночи. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна коридора, рисовал на полу призрачные узоры — будто сама тьма пыталась заговорить с ним. Но Зиг не замечал этой тихой красоты. Внутри царила кромешная буря, а тело, несмотря на ускоренный метаболизм, казалось налитым свинцом. Опьянение сошло на нет — и это было хуже всего. Теперь каждая мысль, каждый отголосок пережитого дня били точно в цель, вскрывая раны, которые он пытался запрятать поглубже. В поместье стояла мёртвая тишина. Не та уютная, к которой он привык, а тяжёлая, давящая — словно дом затаил дыхание после бури. Большинство гостей разъехалось, а те, кто остался, уже погрузились в сон. Ни смеха, ни музыки, ни шёпота — только редкие вздохи ветра, пробирающегося сквозь ставни, и отдалённый стук собственного сердца. Зиг тихо прошёл внутрь и направился на кухню. Там, где днём он в гневе разбил стол кулаком, теперь было безупречно чисто. Ни щепок, ни обломков — будто и не было той вспышки ярости. Кто‑то тщательно прибрался, устранив все следы его срыва. Пустое пространство на месте стола выглядело неестественно, словно вырванный кусок реальности, зияющая дыра там, где ещё утром кипела жизнь. Он остановился, глядя на голый пол. Эта стерильная чистота казалась насмешкой — будто его самого здесь больше не существовало, будто и не было того момента, когда дерево треснуло под его кулаком, когда ярость выплеснулась наружу, как кипящая лава. В воздухе ещё витал слабый запах свежесколотой древесины — едва уловимый призрак того, что произошло. Механически он оглядел помещение, словно искал что‑то, способное оправдать его поступок. Но вокруг — лишь порядок и пустота. Тишина давила, проникала под кожу, заполняла пустотой каждую клеточку тела. Казалось, опустел не дом — опустело его сердце. Где‑то внутри, за рёбрами, разрасталась ледяная пустота, которую не заглушить ни алкоголем, ни временем. Вдруг — лёгкий, почти робкий стук о дверной косяк. Зиг обернулся. В проёме стоял Лютер. Его силуэт вырисовывался на фоне тусклого света из коридора, а в глазах читалась не осуждение, а тихое беспокойство. — Ну, как ты? — спросил эльф, вглядываясь в его лицо, будто пытаясь прочесть то, что Зиг так старательно прятал. Зиг виновато опустил взгляд, пальцы нервно теребили край рубашки. Он не знал, что ответить. Как объяснить то, что рвалось изнутри? — Да я‑то что… Вы‑то как? — наконец выдавил он, голос звучал глухо, словно из‑под толщи воды. Лютер приподнял бровь, чуть склонив голову. В его взгляде не было упрёка — только понимание, тихое и твёрдое. — Мы поговорили ещё немного — уже о самой свадьбе и о том, как всё плохо вышло. Но тут твоей вины нет. Если бы не нападение, ничего бы этого не было. Он старался сгладить углы, найти слова, способные унять внутреннюю бурю Зига. Но эти слова, вместо того чтобы принести облегчение, лишь глубже вонзались в сознание. — Прости, Лютер, — выдохнул Зиг, и в этом «прости» уместилось больше, чем он мог выразить. — Несмотря на ситуацию, вы пытались что‑то сделать, а я… облажался. В этот момент на кухню вошёл Грейфус. Не глядя по сторонам, он принялся рыться в шкафчиках, будто привычные действия могли вернуть хоть каплю равновесия. — Да мы все облажались, — произнёс он устало, доставая чашку. Его голос звучал ровно, но в нём сквозила тяжесть прожитого дня. Приготовил кофе, поставил чайник на плиту. Оперся спиной о шкаф и окинул взглядом присутствующих. В этом взгляде смешались усталость, горечь и что‑то ещё — то ли смирение, то ли тихая решимость. — Ужасно всё вышло. Вроде стали семьёй, а рассорились так, будто первый день друг друга знаем. Его взгляд скользнул по носу Зигфрида. Крови уже не было, но синяк проступал тёмным пятном — молчаливое напоминание о вспышке гнева. — Прости, что ударил, — сказал старик, и в голосе прозвучала искренняя вина. Не формальная, а глубокая, выстраданная. — Ай, забей. Сам виноват. Не умею я как‑то сочувствие показывать. Такая уж жизнь была. Но мне правда жаль твою жену. — Спасибо, — кивнул Грейфус. — Ты мне как сын, Зиг. Но иногда ведёшь себя как засранец. На губах обоих промелькнула лёгкая улыбка — не весёлая, но тёплая, почти родственная. Даже Лютер слегка приподнял уголки губ, и эта мимолётная реакция будто сняла ещё один слой напряжения. Когда чайник засвистел, они втроём переместились на веранду. Ночь окутала их тишиной, а звёзды, рассыпанные по небу, казались далёкими свидетелями их разговора. В руках — чашки с горячим кофе, в воздухе — едва уловимый аромат свежесваренного напитка, который на мгновение оттеснил горечь последних часов. — Ну, что надумал, Зиг? Ты ведь не просто бухать ушёл, — спросил Грейфус, глядя в темноту за перилами. Его голос звучал спокойно, но в нём угадывалась настороженность. Зиг кивнул, глядя на пар, поднимающийся от чашки. В этом простом движении было что‑то ритуальное — будто он пытался собраться с мыслями, ухватиться за реальность. — Да что тут думать… Будем аккуратнее. Что‑нибудь придумаем. На крайний случай — переедем в Сильву. Там они нас не достанут. — Вариант неплохой, — согласился старик, помешивая кофе. Его взгляд оставался задумчивым, словно он уже просчитывал возможные последствия. Они пили молча, слушая ночные звуки: далёкий лай собаки, шелест листвы, редкие вздохи ветра. Эти простые, почти забытые звуки будто напоминали — жизнь продолжается. — А что теперь будет между вами с Катрин? — наконец спросил Грейфус, поднимая взгляд на Зига. В его голосе не было осуждения, только искренний интерес. Тот вздохнул, глядя на пар, поднимающийся от чашки. Этот пар, клубясь, напоминал ему о том, что всё непостоянно — и боль, и гнев, и даже любовь. — Помиримся. Забудем. — То есть тебе совершенно плевать, что она… — Ведьма? Да как‑то без разницы. Для меня ничего не изменилось. Я по‑прежнему её люблю. Иначе бы и не женился. Напряжение, сковывавшее их, понемногу отступило. Слова, произнесённые вслух, словно рассеяли туман недопонимания. Ситуация будто разрешилась сама собой — но осадок остался. У каждого свой. — Ладно. День, конечно, выдался тяжёлый, — произнёс Лютер, медленно поднимаясь с кресла. В его движениях читалась глубокая усталость, а в глазах — отблеск пережитого напряжения. — Но я, пожалуй, пойду. Завтра рано вставать. Зиг тут же встрепенулся: — Хорошо. Тебя проводить? — Нет, не стоит, — мягко отказался эльф. — Я недалеко живу, дойду как‑нибудь. — А ты, Грейфус? Останешься у нас на ночь? — Да, пожалуй, — кивнул старик. — Хорошо. Мужчины прошли к выходу из поместья. В коридоре царил полумрак — лишь редкие лампы отбрасывали тёплые круги света на полированный паркет. Каждый шаг отдавался приглушённым эхом, словно дом не хотел отпускать их в ночь. У самых дверей они остановились. Лютер протянул руку — сначала Зигу, затем Грейфусу. Его прикосновение было твёрдым, но в нём чувствовалась теплота. — Берегите себя, — тихо сказал он. С этими словами он шагнул за порог. Фигура эльфа на мгновение замерла в проёме, очерченная мягким светом луны, а затем растворилась в ночной тьме. Грейфус, не проронив ни слова, направился вглубь дома — он знал, где находится гостевая комната на первом этаже. Его шаги постепенно затихали, пока не смолкли совсем. А Зиг остался на веранде. Он достал сигарету, щёлкнул пальцами — между ними вспыхнул крошечный огонёк. Поднеся его к кончику сигареты, он сделал первую затяжку. Синеватый дым медленно потянулся в ночной воздух, растворяясь в лунном свете. Он посмотрел наверх. Луна висела в небе, словно огромный серебряный щит, заливая сады мягким, почти призрачным светом. Тени деревьев вытягивались на траве, создавая причудливые узоры, будто природа рисовала свои собственные тайны. Тишина окутала его, но не давила, как раньше. Теперь она была наполнена звуками — стрекотом сверчков, шорохом листвы, далёким уханьем ночной птицы. Эти звуки, такие простые и привычные, вдруг напомнили ему о родине. О тех тихих днях за городом, где время будто останавливалось с наступлением темноты, а мир наполнялся жизнью — той самой, что скрыта от глаз днём, но расцветает под покровом ночи. Он снова затянулся, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает его. Где‑то внутри, за рёбрами, теплилось странное ощущение — не надежда, нет, но что‑то близкое к ней. Что‑то, что позволяло дышать глубже, смотреть дальше, верить, что завтрашний день может быть лучше. — Зиг… — послышался тихий женский голос позади. Парень обернулся и увидел свою жену. Лунный свет очерчивал её силуэт, делая почти призрачной. Он невольно одарил её мягкой улыбкой — хрупкой, как первый лёд. — Сегодня очень прекрасная ночь, — сказал он, переводя взгляд на сад, где тени деревьев сплетались в таинственные узоры. — Зиг… — снова повторила она, и в этот раз голос звучал ещё тише, ещё грустнее, будто каждое слово давалось ей через силу. Он перевёл на неё взгляд и замер. В глазах Катрин плескалась такая бездонная вина и боль, что у него сжалось сердце. Её лицо было неестественно бледным, а покрасневшие глаза молили о прощении без слов. Она стояла в лёгкой белой ночнушке, босыми ногами на холодном деревянном полу. Ночной ветер заставлял её слегка вздрагивать, но она будто не замечала холода. — Прости меня… пожалуйста, — выдала она с тяжестью, и голос её дрогнул. — Я… я всё испортила. — Но это не ты должна извиняться, глупышка, — тихо сказал Зиг, делая шаг к ней. Его голос звучал непривычно мягко. — Это всё моя вина. Я зря на тебя накричал. Прости меня. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной. Катрин непонимающе взглянула на него, слёзы катились по её щекам, оставляя влажные дорожки. — Я люблю тебя, Катрин. Ты моя жена, а я повёл себя как ублюдок. — Что ты… — она покачала головой, сжимая пальцами край ночнушки. — Это ведь я поставила тебя в такое ужасное положение. Я не рассказала тебе ничего о себе. Ты мне доверил своё сердце, а я очернила его. А теперь… теперь ты просто не можешь уйти от меня из‑за ребёнка. Девушка положила руки на живот, и этот простой жест разорвал его изнутри. — Не я, не он, не будем винить тебя, если ты решишь уйти. Я заслужила всё это. Я завтра же расторгну наш брак, и ты будешь свободен. Зигфрид почувствовал, как земля уходит из‑под ног. Он медленно опустился на пол, прислонившись к деревянному столбу веранды, схватившись за сердце. Оно рвалось на части от её слов, от осознания, какую боль он ей причинил. Ненависть к себе и боль любимого человека слились в нескончаемый поток, обжигающий каждую клеточку его тела. «Как я мог довести её до такого? Как позволил ей думать, что она разрушила всё, что между нами было?» — Зиг! — девушка подскочила к нему, падая на колени. — Что с тобой? Мне позвать помощь? В ответ парень дрожащими руками обнял её изо всех сил, прижимая к себе так, словно боялся, что она исчезнет. — Не бросай меня, — прошептал он голосом, идущим прямо из глубин его души. — Пожалуйста. Я умоляю тебя. Ему не хватало сил вымолвить больше ни слова. Нервы не справлялись, и по лицу стекали слёзы — горячие, искренние, необузданные. Девушка тоже не могла говорить. В её мире, в её понимании, именно она была виновата во всём. «Почему? Почему ему так плохо? Почему это он извиняется? Ведь это я принесла ему боль. Я скрыла от него правду и теперь всё рушится», — метались мысли в её голове, пока муж умолял её не уходить. — Зиг, я не понимаю… — наконец прошептала она, голос дрожал. — Почему ты не ненавидишь меня после всего, что я сделала? После того как вновь предала твоё доверие? Я ведь приношу тебе лишь несчастья. — Это неправда, — еле вымолвил парень, сжимая её в объятиях. — Ты — лучшее, что случалось в моей поганой жизни. У его жены вновь проступили слёзы. Она всхлипнула, пытаясь собраться с силами. — Ты ведь мог найти себе кого‑то получше. А не такую избалованную ведьму, как я. — А мне другая не нужна, — твёрдо ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Нужна только ты. И больше никто. Катрин обняла его в ответ, прижимаясь всем телом, словно пытаясь впитать его тепло. — Но почему я? Может, это мои ведьмины силы тебя очаровали? — Потому что ты была единственной, кто принял меня, — сказал он тихо, но с непоколебимой уверенностью. — Чудовище без рода и племени, с ужасным прошлым. Ты подарила мне возможность снова любить и показала, что можно быть любимым. И никакие чары тут не причастны. Только ты, и твоя улыбка. Благодаря тебе я до сих пор не утратил человечность. Катрин наконец слегка улыбнулась. Это была робкая, но искренняя улыбка сквозь слёзы. — А я люблю тебя за твою честность и доброту. Ты всегда был рядом, никогда не осуждал, относился ко всем одинаково и был достойным даже когда всё было против тебя. И ты… всегда умел меня рассмешить и осчастливить. Они сидели на холодном полу веранды, обнявшись. Лунный свет окутывал их мягким сиянием, а ночные звуки — стрекот сверчков, шелест листвы, далёкие крики птиц — создавали негромкий аккомпанемент их примирению. В этот момент весь мир сузился до них двоих, до тепла их объятий и биения сердец, постепенно синхронизировавшихся в едином ритме. — Кстати говоря о шутках, — начал Зиг, и в его глазах вспыхнули озорные искорки, разгоняя остатки тяжести минувшего дня. — Получается, мы с тобой идеальная пара. — Почему? — Катрин слегка приподняла бровь, но в голосе уже звучала улыбка. — Муж и жена — одна сатана, — произнёс он с нарочито серьёзным видом, но уголки губ предательски дрогнули. Катрин не сдержалась — сначала робкая улыбка, потом всё шире, искреннее, до смеха, тихого, переливающегося, как ручей. — Вот про это я и говорила, — прижалась она к нему, уткнувшись носом в плечо. Тепло его тела пробивалось сквозь ткань рубашки, и на мгновение всё вокруг перестало существовать. — Никогда не упускаешь возможности пошутить. — Стараюсь, — пожал он плечами, чуть смущённо. — Хоть и не всегда получается. Они поднялись. Ночной воздух коснулся кожи, и Катрин невольно вздрогнула. Зиг заметил это мгновенно — движение, взгляд, лёгкую дрожь. Без слов снял пиджак, бережно накинул на её плечи. Она укуталась, втянула носом запах — его запах, смесь древесных нот и чего‑то неуловимо родного, успокаивающего. Прикрыла глаза, будто впитывая это ощущение. — Спасибо, дорогой. Но здесь всё равно очень холодно. Пойдём в кровать? — её голос звучал тихо, но в нём сквозила не просто просьба — приглашение. — Да, конечно, — слегка опешил он, не ожидая столь прямого предложения. Сердце сбилось с ритма, но он тут же взял себя в руки, улыбнулся. Катрин, укутанная в его пиджак, скользнула в дом. Зиг шагнул следом, но вдруг остановился. — Слушай, у меня тут одно дело осталось. Ты иди, я тебя догоню. Это на минут пять. Она обернулась. В глазах — любопытство, лёгкий вопрос, но без тени недовольства. Только ожидание. — Хорошо. Я пока переоденусь, — ответила она с лёгкой, почти загадочной улыбкой, от которой у него внутри что‑то дрогнуло. Девушка скрылась за дверью, а Зиг ещё несколько секунд смотрел ей вслед. — Что за женщина… — прошептал он с тёплой улыбкой, качая головой. В груди разливалось странное, волнующее чувство — как перед чем‑то важным, долгожданным. Прошло минут пять. Зиг вернулся в спальню, устало стягивая с себя одежду. Из‑за приоткрытой двери гардеробной пробивался тусклый свет — Катрин, видимо, ещё не закончила. — Я вернулся, — сказал он, скидывая брюки и рубашку. Тело ныло от усталости, но внутри горел тихий, настойчивый огонь. — Хорошо, я скоро, — отозвалась Катрин из‑за двери. Её голос звучал мягче, глубже, и от этого по спине пробежали мурашки. Зиг рухнул в постель, вытянулся во весь рост и наконец смог выдохнуть. Весь день, словно тяжёлый плащ, навалился на него. Но теперь, в этой полутёмной комнате, наполненной её присутствием, усталость отступала, сменяясь чем‑то другим — трепетным, волнующим. Свет в гардеробной погас. Дверь тихо скрипнула, и на пороге появилась Катрин. Зиг мгновенно взбодрился, едва увидев её. В лунном свете, льющемся через окно, она выглядела как видение — неземное, прекрасное, его. На ней было невероятно красивое кружевное нижнее бельё — тонкое, изящное, с вышивкой, которая ловила свет и рассыпала его мелкими бликами. Сверху — серебристый шёлковый пеньюар, мягко переливающийся при каждом движении, словно звёздная пыль осела на его ткани. Он замер, забыв, как дышать. В груди что‑то сжалось, а потом распустилось жарким цветком — смесь восхищения, нежности и всепоглощающей любви. Всё вокруг стало неважным. Только она. Только этот момент. — Ты… — начал он, но слова застряли в горле. Горло пересохло, а мысли путались в попытке выразить то, что он чувствовал. Катрин медленно подошла к кровати. Её шаги были почти бесшумными, но каждый отдавался в нём эхом. Глаза блестели в полумраке — не от слёз, а от внутреннего света, который он так любил. — Нравится? — тихо спросила она, чуть склонив голову. В голосе — лёгкая неуверенность, но и вызов, и обещание. — Больше, чем… — он сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. — Больше, чем я могу выразить словами. Ты… ты невероятна. Она улыбнулась — не насмешливо, не игриво, а так, как улыбаются только самые близкие люди: тепло, искренне, с лёгким оттенком смущения. В этой улыбке было всё — доверие, любовь, надежда. — Тогда, может, хватит смотреть? — прошептала она, опускаясь рядом с ним. Её рука коснулась его плеча — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по телу пробежала волна тепла. Зиг потянулся к ней, обнял, прижимая к себе так, будто боялся, что она растает. Её кожа была тёплой, дыхание — ровным и спокойным. Он закрыл глаза, впитывая эти ощущения — её близость, её запах, её тепло. — Никогда не отпускай меня, — прошептал он, зарываясь лицом в её волосы. Слова шли из самой глубины души, без прикрас, без масок. — И ты меня, — ответила она, прижимаясь ближе. Её голос звучал как музыка — тихая, нежная, только для него. В комнате стало тихо. Только их дыхание, стук сердец и далёкие ночные звуки за окном. Но для них сейчас не существовало ничего, кроме этого мгновения — тёплого, настоящего, их собственного. Он осторожно провёл рукой по её спине, чувствуя, как она вздрагивает от его прикосновения. Её пальцы запутались в его волосах, и этот простой жест заставил его сердце биться чаще. — Я люблю тебя, — прошептал он, не отрываясь от её волос. — Больше, чем когда‑либо мог представить. — И я тебя, — ответила она, поднимая голову, чтобы встретиться с ним взглядом. В её глазах отражался лунный свет, и он видел в них всё, что ему было нужно: любовь, доверие, будущее. Их губы встретились — сначала робко, почти нерешительно, потом увереннее, жаднее. Каждый поцелуй был как признание, как обещание, как начало чего‑то нового — их первой брачной ночи, их новой жизни вместе. Лютер покидал поместье Зигфрида в сумеречном настроении. Только что он распрощался с Грейфусом и Зигфридом — те ещё стояли у крыльца, перебрасываясь последними фразами, а он уже шагал по гравийной дорожке к кованым воротам. «Всего несколько минут назад я говорил с ними… А теперь — один в этих проклятых переулках», — подумал он, запахивая плащ плотнее. Вечерний воздух пробирал до костей, и даже плотная шерстяная ткань не спасала от пронизывающей сырости, будто сама тьма высасывала тепло. Ещё на территории поместья его начало тревожить странное ощущение — будто за ним наблюдают. Он обернулся тогда, но увидел лишь тени от раскидистых дубов, причудливо искажённые в угасающем свете, да мерцание окон в доме, напоминающее немигающие глаза. Теперь, углубившись в узкие улочки Гримуара, это чувство превратилось в ледяной ком в груди. Туман стелился между домами, окутывая мостовую призрачной дымкой. Он полз, извиваясь, словно живое существо, поглощая очертания предметов. Редкие фонари мерцали, словно угасающие звёзды, а тени… Они не просто колыхались — они дышали. Перетекали, меняли формы, вытягивались, будто пытаясь дотянуться до него. Где‑то вдали послышался стук сапог. Ритмичный, размеренный. Затем — обрывистое дыхание, эхом отдающееся от каменных стен, будто кто‑то сдерживал его, боясь быть услышанным. Лютер резко обернулся. Тишина. Только ветер шелестел молодой листвой, срывая с веток нежные весенние листочки, да где‑то вдалеке завыла собака — протяжно, тоскливо, словно оплакивая кого‑то. В воздухе витал запах влажной земли и первых ночных цветов, но даже эта природная свежесть не могла заглушить ощущение надвигающейся беды. «За мной следят», — твёрдо осознал он. В висках застучало, ладони невольно сжались в кулаки. Он попытался успокоить дыхание, но воздух казался густым, тяжёлым, будто пропитанным предчувствием беды. До клиники — его временного пристанища — оставалось совсем немного. Всего пересечь маленький дворик между домами… Но каждый шаг давался всё тяжелее. Каменные стены смыкались над ним, превращая переулок в узкий колодец, где даже луна казалась далёкой и бессильной. Они нависали, давили, будто пытались похоронить его под своей тяжестью. Он ускорил шаг. Эхо его шагов разносилось по переулку, но ему всё сильнее казалось, что за спиной кто‑то идёт в такт. Не просто повторяет — подстраивается, выжидает момент. Он снова обернулся — лишь тень метнулась за угол, растворилась во мраке. Ещё несколько метров… Он почти достиг дворика, когда услышал за спиной стремительный, почти бесшумный рывок. Стук сапог — не осторожный, а резкий, стремительный, как удар сердца перед падением. Лютер рванулся было обернуться, но не успел. Мир взорвался острой, ослепляющей болью. Короткий меч вошёл в спину, пробил сердце, вырвавшись из груди алым клинком. — Умри, предатель! — прохрипел убийца; голос звучал глухо, искажённо, будто сквозь маску. Лютер вскрикнул. Кровь хлынула изо рта, заливая подбородок, пропитывая ткань рубашки. Он попытался схватиться за лезвие, но пальцы лишь скользнули по окровавленной стали. Меч вышел с тихим, леденящим шелестом. Ноги подкосились. Он рухнул на холодный камень, чувствуя, как жизнь вытекает из него вместе с кровью, растекаясь тёмной лужей. Сознание гасло, словно задутая свеча. В глазах потемнело, а тело медленно погружалось в ледяной омут смерти. Он хотел что‑то сказать — может, имя, может, проклятие, — но из горла вырвался лишь хрип. Убийца сделал шаг назад, растворяясь в тени. Ни звука. Ни движения. Лишь одинокий фонарь дрогнул на ветру, осветив на миг безжизненное тело, оставленное истекать кровью под безмолвным ночным небом. Последнее, что увидел Лютер, — два кроваво‑красных звериных глаза в темноте. Они не отдалялись, а, напротив, медленно приближались, разгораясь всё ярче, словно раскалённые угли, подброшенные в топку. В их алом сиянии не было ни капли жизни — только холодная, бездушная ярость древнего хищника, давно позабывшего, что такое сострадание. — Тебе нельзя здесь умирать, — прозвучал голос, низкий и скрежещущий, будто камни терлись друг о друга в недрах земли. — Ещё не все фигуры выставлены на стол. Перед началом страшной партии. Слова вонзились в сознание, как раскалённые иглы. Лютер попытался сфокусировать взгляд, но эти глаза… Они затягивали его, словно бездонные колодцы, высасывая последние остатки воли. Он чувствовал, как холод, куда более жуткий, чем от смертельной раны, проникает глубже — в самую душу, замораживая мысли, обрывая нити сознания. Воздух стал густым, почти осязаемым. Каждый вдох требовал невероятных усилий, будто он пытался дышать сквозь толщу воды. В ушах нарастал звон — негромкий, но всепроникающий, как отдалённый набат, возвещающий о конце. Он хотел закричать, но голос растворился в этой непроницаемой тьме, поглощённый волей тех нечеловеческих глаз. Они приближались. Медленно, неумолимо. Теперь он мог разглядеть, что за ними — лишь смутный силуэт, размытый, как тень, но от этого ещё более пугающий. Каждая секунда тянулась бесконечно, превращаясь в пытку. Тело больше не принадлежало ему. Оно стало тяжёлым, словно отлитым из свинца, а кровь, растекавшаяся по холодным камням, уносила с собой последние капли тепла. Он попытался шевельнуть рукой, но даже эта простая мысль утонула в алом свете, пожирающем его разум. «Это конец», — мелькнуло в угасающем сознании. Но даже эта мысль не принесла облегчения. Только бесконечный, всепоглощающий страх перед тем, что ждало за чертой. Глаза были уже совсем близко — настолько, что он почти ощущал их жар на своём лице. А потом… Тьма. Сознание оборвалось, словно перерезанная нить. Последнее, что осталось — это ощущение ледяного взгляда, проникающего в самую глубину души, даже когда тело перестало чувствовать, а разум погрузился в небытие.