Тёмное Сердце

— Это было прекрасно, — тихо произнесла Катрин, всё ещё не в силах прийти в себя после случившегося. Зиг молчал. В его душе клокотали слова, но он не хотел портить хрупкий момент. — Ага, — наконец ответил он, глядя куда‑то вдаль, будто всматриваясь в пустоту. Одежда сушилась у костра — им предстояло провести здесь немало времени. Смирившись с этим, они просто лежали, глядя на звёзды, чьи холодные огни казались такими близкими и в то же время бесконечно далёкими. — Поскольку тела друг друга мы уже знаем досконально… — начал Зиг, осторожно подбирая слова, — может, сейчас самое время поговорить о нас? — Честно сказать, я так давно хотела узнать тебя получше. Ты ведь из совсем другого мира, — в голосе Катрин звучала искренняя заинтересованность. — Да, мой родной мир совсем другой, — вздохнул Зиг. — Он отличается от вашего во многих аспектах. Но во многом и похож — только на более раннем этапе развития. У нас бы этот век назвали Средневековьем. Судя по технологиям — век четырнадцатый‑пятнадцатый. Вы уже пользуетесь порохом, а у нас… Он помолчал, собираясь с мыслями. — В моём мире не было магии и чудовищ. Люди — вот кто творил все злодеяния. Не считая мифов и суеверий, конечно. Вампиры, демоны, драконы — для нас это лишь сказки. — Я родился уже в 21 веке — веке технологий и бесконечной траты ресурсов. И, честно сказать, всегда считал себя там чужим. Когда я был маленьким, я не понимал, что происходит вокруг. Но мир и люди вокруг вдолбили мне, что я чужой. Его голос дрогнул, но он продолжил: — Меня всегда тянуло в ваш век — век, когда многое не изучено, все континенты не открыты, когда люди могли свободно путешествовать. Свобода — вот что манило меня. Бескрайние просторы… Если бы не конец света, я бы, наверное, никогда не познал её. Я был бы навеки заперт в мире, который всей душой ненавижу. С теми… кого ненавижу. Я бы не жил, как сейчас — я бы просто влачил бренное существование до самой смерти. Я и сам приближал её — ты ведь знаешь, я курю и иногда пью. — Но, Зиг, так же нельзя! Жизнь — это священный дар. Даже в том мире ты не должен был так поступать, — в голосе Катрин прозвучала неподдельная тревога. — Увы, моя дорогая, увы… Из‑за моего детства, проведённого в забвении и непонимании, я поздно осознал, что потратил всю молодость зря. Я ждал подарка свыше, ждал, что меня поймут и полюбят. Увы, этого не случилось. Но не подумай — я никого не виню, кроме себя самого. Детство у меня было хорошее. Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово. — Все, кто у меня был — мама и тётя. Больше родных не было, по крайней мере тех, с кем я точно раз в год общался. У меня странная семья. Отец даже не был женат на маме и ушёл из моей жизни навсегда, когда мне было четыре года. Я не знал, что такое быть мужчиной, как себя вести, как быть сильным. Поэтому рос настоящим размазнёй и слабаком — тем, кто вырос на детских сказках, где добро всегда побеждает, а в конце прекрасный принц побеждает злодея и уезжает с принцессой в закат. Знал бы я тогда, что всегда бывает «после»… — Поэтому я надеялся. Это было единственное, что поддерживало меня — что любовь изменит мою жизнь, что я стану лучше для любимого человека. — Я тоже любила сказки в детстве, они очень похожи на твои. Но никогда не задумывалась о том, что в жизни всё гораздо труднее. И какой была твоя? — мягко спросила Катрин. — Моя сказка? — горько усмехнулся Зиг. — С глубокой серой моралью, которой просто пропиталась моя жизнь. В школе я не прижился. Мои ровесники оказались гораздо способнее и взрослее меня. Они давно не жили сказками — они жили жизнью такой, какая она есть. А я был застенчивым, слабым и, буду честен, не отличался умом. Я очень плохо учился — не потому, что такой есть, а потому что не видел в этом смысла и боялся. Я не хотел выделяться, потому что люди вокруг были страшными, а я не мог дать сдачи и не умел. Его голос стал тише, почти шёпотом: — Меня все презирали, насмехались, ненавидели. Я должен был просто дать им повод. Поэтому был тише воды, ниже травы. Из‑за этого и учился плохо — боялся выделяться. Друзей у меня никогда не было — по крайней мере, в том смысле, который я вкладывал в это слово. Маме тоже ничего толком не мог сказать, кроме жалоб на то, что надо мной глумились. Она разбиралась, из‑за чего у меня была очень плохая репутация нытика и стукача. Но что я мог… — Мне жаль, Зиг. Была бы я там… — Ничего бы не изменилось. Наверное, ты бы даже не заметила меня, — покачал головой Зиг. — Это неправда! — Прости, Катрин, я достаточно навидался. - с горечью сказал он. — Но это далеко не вся история. И вот, мне стукнуло девять лет, и меня отправили в детский лагерь — что‑то вроде загородного места, где за детьми присматривают воспитатели. Полно веселья, для кого‑то. И шансов побыть самостоятельным. Он замолчал, вспоминая, затем продолжил: — Тогда я впервые почувствовал, что моя сказка не так далека от вымысла. Так я, по крайней мере, думал. А на деле, всё это было первым горьким опытом. Я по уши влюбился в одну девушку. Кстати, она чем‑то похожа на тебя, и имена у вас схожи. — Уж не поэтому ты в меня влюбился? — лукаво посмотрела на него Катрин. — Нет. То был лишь морок, наваждение. Я помню, как впервые собрался с духом и позвал девушку потанцевать. И она согласилась. Ох, как я тогда был счастлив! То мгновение отпечаталось картиной в памяти, но не чувства, которые я тогда испытал. Но это явно была радость — радость от того, что я близок к своей цели: стать счастливым и стать лучше. Его взгляд потускнел. — Но на последней возможности выразить свои чувства и признаться, она выбрала другого. А я тогда ещё и был наказан — да и пошёл на танцы в самоволку. Так что мне ещё и влетело тогда знатно. Но что не сделаешь ради любви, так я думал. После того случая, я усомнился во всех своих взглядах и замкнулся в себе. — Зиг, мне трудно понять тебя, но я никогда не предам! Понимаешь? Никогда! — Я знаю. Поэтому я и выбрал веру, и я тебе верю. Абсолютно, — в его голосе звучала непоколебимая уверенность. Зиг продолжил свой рассказ: — Спустя время я продолжал много думать об этом: что я сделал не так? Пытался больше не влюбляться. Но… Сердцу не прикажешь. Мне было тринадцать лет. Очередной лагерь. Я помню те чувства даже сейчас. Я пытался закрыть своё сердце. Сказал себе, что просто приехал в последний раз, чтобы начать всё сначала. Но она сама подошла ко мне. И я не выдержал. Я думал, что это мой последний шанс — если сейчас не выйдет, жизнь будет разрушена. Я пытался сделать всё, что мог, пытался быть лучшей версией себя для неё. Из кожи вон лез. Но то, что пришло с возрастом, уже не изменишь. Я давно располнел, у меня появилось много комплексов и вредных привычек. За собой не следил от слова совсем. И всё же… я пытался. Ведь она была единственным человеком, кто был реально добр ко мне — разговаривал со мной на равных, никогда не унижал и не издевался. Она была особенной для меня, когда другие уже видели меня уязвимым и тупым. Может, и она видела меня таким. Но я… не замечал просто этого снисхождения. Наверное, для неё я был как глупый младший брат, за которым нужно присматривать. А я всё равно верил. И вот наступил день, когда для меня всё должно было решиться. Танцы, на которых должна была определиться моя судьба. Я сделал всё, что было в моих силах. Обходя на нервах здание, где мы жили, мои сверстники играли во что-то. Для меня это было глупостью, я и не помню, что там и как было. Поэтому, я просто пошёл на улицу. Постояв на улице, и подышав свежим вечерним лесным воздухом, я вернулся, и увидел её в толпе людей. Пройдя в зал, я дождался момента, когда начнётся медленный танец — как у нас с тобой сегодня. Собрав всё своё мужество, надежды, любовь и чувства в кулак, я пригласил её на танец. — И всё закончилось плохо, да? — Ты не представляешь как. Она отказала мне. Сказала, что не хочет. Это так. Но я тогда просто списал бы всё на то, что мне не повезло. Я бы смирился с этим. Решил, что просто запустил себя настолько, что девушки не видят во мне хорошего парня. Но… — Но? — тихо подтолкнула его Катрин. Зиг собрался с мыслями. В его глазах мелькнуло что‑то неуловимое — смесь боли и горького просветления. — Через пару секунд к ней подошёл парень, и пригласил её потанцевать. Тот самый, который ещё недавно бегал по всему зданию и кудахтал как курица — видимо, проиграл это в какой‑то дурацкой игре. Невысокий, полный, не блиставший умом… Я считал себя лучше него по всем параметрам. Но она согласилась. В этот момент в моём сознании что‑то треснуло. Как и в моём сердце. Я почувствовал такую боль, которую не способно нанести ни одно оружие. Моё сердце просто разрывалось от отчаяния, боли и осознания того факта, что… Он сделал паузу, глядя куда‑то сквозь пламя костра. — Что это не я неправильный. Мир вокруг меня неправильный. Всё неправильно. Еле сдерживая слёзы, я отправился на деревянные качели на улице. Сев на неё, я просто расплакался. Мир сломал меня. Глумился надо мной. Всё было против меня. Я разочаровался во всей жизни. И никто не помог мне тогда. Одиночество, отчаяние, боль, которой не с кем поделиться. Я почувствовал, что умер в тот день. После осталась лишь бесцельно бродящая по миру оболочка того парня, который просто хотел любви. — Ох, Зиг… — на лице Катрин появились слёзы. Зиг бережно вытер их с её щёк. — И тогда я замкнулся в себе навсегда. Я убрал реальный мир из своей жизни. Он был мне противен. Бессмысленен. После того дня я с головой ушёл в другие миры — на страницах книг и на экранах. Что‑то вроде тех представлений, что показывают на ярмарках и в театрах, где куклы или фигурки двигают актёры. Только немного другие. Тогда я поставил на себе крест. Больше меня ничего не интересовало в жизни. Школу я закончил ужасно, друзей у меня так и не появилось — по‑настоящему. Любовь для меня умерла. Оставались только воспоминания — болезненные и кошмарные. Так бы я и прожил остаток жизни. Нашёл бы себе какую‑нибудь работу, чисто чтобы выжить и питать свои вредные привычки. Любовь бы заменилась похотью. Дружба обратилась бы в сладкую ложь. А надежды на счастливое будущее умерли бы навсегда. И рано или поздно, это всё бы меня добило. Если бы, я не решился покинуть свой родной город. Это был последний шанс. Я думал начать всю жизнь с нуля. Самостоятельно. И вот, мне 22 года. Я погрузился в последний просмотренный мною вымышленный, но такой живой мир — одного произведения. Стоя на балконе, судорожно куря сигарету, я решил действовать. Ночью я собрал вещи, и ушёл из дома. Навсегда. Зиг впервые за всю историю улыбнулся — искренне, светло, будто сбросил с плеч многолетнюю ношу. — И вот я здесь. С тобой. На чёрт знает каком расстоянии от дома. Но такой счастливый… И сейчас, я не мог бы представить себе лучшего исхода. Несмотря на будущее, которое меня ждёт. Мне плевать. Ты рядом со мной, и я счастлив. Мне большего никогда и не надо было. Зиг медленно выдохнул, словно выпуская на волю тягостные воспоминания, которые долгие годы хранил в глубинах сознания. Тёплый ночной воздух ласково коснулся его обнажённого плеча, чуть охлаждая разгорячённую кожу. Катрин прижалась к нему ещё сильнее, уткнувшись носом в грудь. Её дыхание, ровное и тихое, согревало его кожу. Она не произнесла ни слова — и в этом молчании было больше смысла, чем в любых речах. В каждом движении, в каждом прикосновении читалось одно: «Я здесь. Я с тобой. И это навсегда». — Спасибо, что выслушала моё нытьё, — с лёгкой усмешкой произнёс Зиг, проводя рукой по её мягким волосам. Тишину нарушил её приглушённый голос — Катрин, не поднимая головы, пробормотала, прижавшись к его груди: — Когда у тебя день рождения? Зиг на мгновение замер, удивлённо приподняв бровь. Он так давно не вспоминал об этом, что почти забыл, каково это — думать о подобных вещах. В памяти всплыли обрывки детских праздников, неловких поздравлений и равнодушных взглядов сверстников. — Ну… По вашему миру это будет 11‑е число, третьего летнего месяца, — наконец ответил он, слегка улыбнувшись. — Хорошо, — просто отозвалась Катрин, ещё теснее прижимаясь к нему. Зиг не смог сдержать тёплой улыбки. Он нежно поцеловал её в лоб, а затем вновь обратил взгляд к звёздному небу. В этот момент что‑то внутри него переменилось — словно туман рассеялся, и мысли обрели кристальную ясность. Он вспомнил. Вспомнил, зачем начал этот путь, зачем прошёл через столько испытаний. «Нет, ей лучше не знать всей правды», — мелькнуло в его сознании, когда он посмотрел на мирно спящую Катрин. Осторожно, стараясь не потревожить её сон, Зиг накрыл девушку своим сюртуком, который хранил тепло его тела и едва уловимый запах дыма от костра. Затем он тихо поднялся и подошёл к воде. Лунный свет превращал поверхность озера в зеркало, сотканное из серебра и теней. Вглядевшись в отражение, Зиг увидел его — своё тёмное «я», давнего спутника, живущего глубоко внутри. Этот образ, всегда холодный и расчётливый, сейчас выглядел непривычно уязвимым. Вода слегка колыхалась, искажая черты, делая их то резкими, то размытыми, словно сама природа не могла решить, какой облик ему придать. — Ну что? Стало легче, когда рассказал ей? — прозвучал знакомый голос из водной глади, сопровождаемый едкой ухмылкой. — Не очень, — признался Зиг, тяжело вздохнув. Тёмный двойник чуть наклонил голову, и в его взгляде проступила горькая мудрость, которой Зиг сам не хотел обладать. — Такие раны не заживают, ты сам знаешь. Сердце можно разбить не единожды, и каждый раз оно будет склеиваться. Но при этом ты безвозвратно потеряешь один кусочек, а шрамы останутся навсегда. Как напоминание. В отражении что‑то изменилось — исчезла привычная надменность, растворилось злорадное выражение. Остались лишь усталость и тихая горечь. Даже тени вокруг него казались менее агрессивными, словно и они прониклись моментом. — И всё же я хочу этого — прожить ту достойную и спокойную жизнь, о которой мечтал всегда, — произнёс Зиг с горькой улыбкой, глядя на своё отражение. — Я тоже этого хочу. Очень сильно хочу. Но мы оба знаем: реальный мир… он не даст нам, — ответил тёмный двойник с печальной усмешкой. — Да, у судьбы всегда на нас свои планы, как бы мы ни старались, — тихо согласился Зиг. Отражение задвигалось, словно беспокойный дух, мечущийся в замкнутом пространстве. Волны пробежали по поверхности, искажая его черты. — Я уже немного прокрутил в уме все возможные конфликты и их итоги. Нет ни одного варианта, где всё пройдёт хорошо. — Это паранойя. Я знаю. Я пытаюсь не наживать себе врагов, — покачал головой Зиг, чувствуя, как прохладный ветер касается его обнажённой спины. — А мне что‑то подсказывает, что за нас уже всё решили, — настаивал двойник. — Так она умрёт, да? — голос Зига дрогнул, хотя он изо всех сил старался сохранить спокойствие. — Точно не скажу. Я просчитал всех возможных злодеев в этой истории: Лютер, Мелькор, король Залтрес, тот рыцарь, который бросил тебе вызов в первый день, советник Милхареус или как его там, мстители из Ренвилда, нападение других королевств, заговор в самом Гримуаре, революция, природная катастрофа, болезни и чума. Даже Грейфус… или даже ты сам! Я просчитал кучу вариантов возможных конфликтов — ни у кого нет причин точить зуб именно на тебя. Я даже сам не уверен в том, что прав. — А пёс Аксель? — неожиданно усмехнулся Зиг, пытаясь разрядить гнетущую атмосферу. — Да‑да. Вот кто здесь теневой кукловод, у которого в будке тайный проход в злодейское логово, где он дёргает за рубильники под весёлую музыку, — подхватил двойник, на миг позволяя себе ироничную улыбку. — То есть, — вернулся к сути Зиг, — предчувствие не обманывает? — Никогда! Ты же сам знаешь: если ты предсказываешь что‑то плохое, с вероятностью в 40 % всё будет именно так. Или почти так. — Значит, поступим как всегда. Будем надеяться на лучшее, но… — Готовиться к худшему. Да, оптимальный вариант. А пока… — двойник сделал паузу, и в его глазах промелькнула непривычная теплота. — Проведи это время, как всегда мечтал. Женитесь, заведите побольше детишек, познай отцовство, будь хорошим мужем, как всегда мечтал. Люби свою жену. А там… — он глубоко вздохнул, и в этом вздохе слышалась вся тяжесть мира. — Будь что будет. Этому миру… всё равно гореть дотла. Как многим другим. С этими словами отражение растаяло в водной глади, оставив после себя лишь лёгкую рябь и одинокий силуэт Зигфрида, застывшего на берегу под безмолвным взглядом звёзд. Он стоял так ещё несколько мгновений, ощущая прохладу ночи на обнажённой коже, а затем медленно повернулся к костру — к той, ради которой всё это имело смысл. Катрин сладко спала, уютно укрывшись сюртуком Зига. В предрассветной полутьме её лицо выглядело особенно безмятежным — дыхание ровное, ресницы чуть подрагивают, словно во сне она видит что‑то невероятно приятное. Зиг улыбнулся, глядя на неё. Тихо, стараясь не потревожить сон девушки, он подошёл ближе и достал из кармана пачку сигарет. Пальцы привычно сжали коробку, но, поднеся её к лицу, он замер. «А надо ли мне всё это? Есть ли сейчас в этом смысл?» Ещё раз взглянув на Катрин, он медленно закрыл пачку. Без колебаний шагнул к костру и бросил её в пламя. Табак затрещал, сигаретный дым смешался с ароматом горящих дров, а Зиг глубоко вдохнул свежий утренний воздух — чистый, без примеси никотина. «Да, я всегда этого хотел. Стать лучше для того, кто примет меня», — пронеслось в его мыслях. Он вернулся к Катрин, устроился рядом и обнял её, ощущая тепло её тела. Прижался щекой к её волосам, вдыхая едва уловимый запах полевых цветов. — Да. Это стоит всего. — прошептал он, погружаясь в сон. На этот раз кошмары не явились. Вместо них — бескрайнее пшеничное поле, колышущееся под лёгким ветерком; вдали — уютный домик под соломенной крышей; а на горизонте — силуэты людей, машущих ему руками. Эти образы согревали его уставший рассудок, дарили ощущение покоя, которого он так долго искал. Но утренние лучи солнца, пробившиеся сквозь ветви деревьев, безжалостно вырвали его из этого блаженного забытья. Свет ударил в глаза, заставив поморщиться, а вслед за ним пришла головная боль — тяжёлая, пульсирующая. Похмелье после беспробудной ночи. — Доброе утро, соня. — послышалось рядом. Зиг протёр глаза, приподнялся на локтях и увидел Катрин. Она стояла у озера, наклонившись, умывалась и мыла волосы. Утренний свет играл в её мокрых прядях, превращая их в потоки жидкого золота. Угол, под которым она стояла, невольно притягивал взгляд, и Зиг, слегка наклонив голову, наблюдал за ней с неподдельным интересом. Это было единственное, что хоть как‑то скрашивало его головную боль. Катрин заметила его взгляд, на мгновение замерла, а затем слегка усмехнулась. — Извращенец, — бросила она с лёгкой иронией. — Приму это за комплимент, — отозвался Зиг с полуулыбкой. — Да и чего я там не видел… — добавил он, вспоминая события прошлой ночи, и в его глазах мелькнуло тепло. Парень встал, потянулся, разминая затекшие мышцы, и подошёл к воде. По колено зайдя в озеро, он резко втянул воздух — холодок мгновенно пронзил тело, будто тысячи ледяных игл ударили прямо в голову. Прохладная вода взбодрила, но вместе с тем окончательно прояснила сознание: они проспали куда дольше, чем планировали. Не выдержав нахлынувшего беспокойства, Зиг резко плюхнулся в воду. Брызги разлетелись во все стороны, сверкая в утренних лучах. — Зиг? Ты чего? — удивлённо воскликнула Катрин, уставившись на парня, распластавшегося на водной глади. Она уже подумала, что он потерял сознание — настолько безжизненно он выглядел в первые секунды. Но тот быстро всплыл, отфыркиваясь и протирая глаза. — Вот же дерьмо… Мы проспали слишком долго. У меня были планы, а сейчас не знаю, успею ли, — с досадой произнёс он, выжимая воду из волос. — Спокойно. Всё хорошо, вещи уже высохли. Сейчас приведём себя в порядок и пойдём. А что за планы? — мягко успокоила его Катрин. — Да я сегодня должен был встретиться с королём — обсудить условия титула и получить документы на поместье, чтобы его продать, — выпалил Зиг, всё ещё пытаясь прийти в себя. — Продать?! — резко вскрикнула девушка. Она подошла к нему, с усилием приподняла из воды и вперила пристальный взгляд в его слегка затуманенное лицо. — Ты что, собрался продать поместье? Так где нам жить‑то? А как же свадьба? Ты что, передумал? Парень, всё ещё ощущая лёгкое головокружение, попытался собраться с мыслями и ответить: — Всё не совсем так. Просто я уже давно имею своё поместье — ну, скорее, его достраивают. — А? — недоуменно протянула Катрин. — Я решил построить свой дом — по своим чертежам. Те, что были в столице, мне не нравились. Поэтому я вложил деньги в постройку собственного. Некоторые знакомые помогли мне с бумагами — власти не были против. Я только занёс кругленькую сумму: на строительство, на сокрытие настоящих чертежей и рабочим за секретность. Девушка, тоже перебравшая с алкоголем прошлой ночью, но уже частично пришедшая в себя, уставилась на него, переваривая информацию. Казалось, её муж сейчас говорит то, что ни за что не сказал бы в трезвом уме. — С чего такая секретность? Что такого в этом доме? — наконец спросила она. — Ну так… Пара скрытых комнат в доме, в подвале. И запасной выход. Ну, на всякий случай, — нехотя пояснил Зиг. Поняв, что сейчас он, скорее всего, говорит чистую правду, Катрин решила немного поиграть с ним. — И так… У тебя кто‑нибудь был до меня? Говори! У тебя кто‑то был до меня?! — она слегка потрясла его за плечи. — Не… не было никого. Я думал об этом… но нет. Мог быть разок… но нет. Мужская мораль не дала. Не поступился принципами, — еле ворочая языком, ответил он, повиснув в её руках словно неживой. Катрин, видя, что он едва держится на плаву, не стала продолжать допрос. Вместо этого она опрокинула его обратно в воду, быстро вытащила и принялась умывать, словно маленького ребёнка. — Что ты делаешь? — еле проговорил он, выплёвывая воду. — Ну раз у тебя скоро встреча, ты должен выглядеть прилично, — с лёгкой улыбкой ответила она, хотя в глубине души ей было немного стыдно за свою выходку. После водных процедур они выбрались на берег и начали одеваться. Зиг постепенно приходил в себя, но взгляд его оставался слегка пустым — последствия ночного веселья всё ещё давали о себе знать. Катрин стояла к нему спиной, и на её лице сама собой расплывалась небольшая улыбка. В утреннем свете, пробивающемся сквозь листву, её волосы отливали медным блеском, а плечи слегка подрагивали от сдерживаемого смеха. «Значит, он уже обо всём позаботился. Это хорошо, — размышляла она, осторожно поправляя прядь волос. — Но вот зачем ему скрытые комнаты и запасной выход — это мне непонятно. Что‑то тут кроется… Хотя, наверное, лучше не лезть с расспросами. По крайней мере, пока». Мысль перескочила на другое, и улыбка стала шире. «А ещё я была у него первой», — эта мысль согревала изнутри, наполняя сердце тихой радостью. В груди разливалось приятное тепло, и Катрин невольно прижала ладонь к груди, словно пытаясь удержать это ощущение. Затем её взгляд скользнул к Зигу, который всё ещё возился с застёжкой на рубашке, слегка хмурясь от утренней рассеянности. В глазах девушки заплясали озорные искорки. «А так же я узнала, что у его непобедимой натуры есть одна слабость, — мысленно добавила она, едва сдерживая смех. — Если с похмелья окунуть его в холодную воду, он будет говорить только правду». Она тихо хмыкнула, прикрыв рот ладонью, и наконец повернулась к нему, стараясь придать лицу самое невинное выражение. — Ты в порядке? — спросила она его. — Да, — ответил он коротко. В его глазах ещё читалась усталость, а движения оставались чуть заторможенными — следы ночного веселья и утреннего потрясения давали о себе знать. — Зиг? — вновь окликнула его Катрин, мягко вкладывая в голос теплоту. — Угу… — пробубнил парень, медленно поворачиваясь к девушке. В этот момент Катрин почти подскочила к нему — порывисто, искренне, с тем неудержимым импульсом, который рождался где‑то в самой глубине души. Ветер раскачивал ветви деревьев, играя с её волосами, а лёгкие пряди то и дело падали на лицо, но она не обращала на это внимания. Пара слилась в очередном страстном поцелуе — нежном, но полном невысказанной нежности и тепла. Теперь для них это было абсолютно нормальным — так же естественно, как дышать, как смотреть на солнце или слушать шелест листвы. В этом поцелуе не было ни тени сомнения, ни капли фальши — только чистое, искреннее чувство, которое они оба так долго искали. Слегка отстранившись, Зиг посмотрел в глаза девушке. Его взгляд, ещё недавно туманный от похмелья, теперь прояснился, наполнился теплом и нежностью. — Если ты хочешь повторить то, что было ночью, я не уверен, что выберусь отсюда живым, — с лёгкой усмешкой произнёс он, но в голосе звучала неподдельная искренность. — Нет, или, по крайней мере, не сейчас, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от его глаз. — Просто хочу сказать, что я тебя очень люблю. Зиг замер на мгновение, словно пытаясь осознать каждое слово, пропустить его через себя. Затем на его лице появилась тёплая, почти детская улыбка. — Ты не представляешь, как часто я хотел услышать эти слова. Я тоже тебя люблю. Они вновь слились в поцелуе посреди леса — в этом укромном уголке, где время будто остановилось, а мир сузился до двух сердец, бьющихся в унисон. Вернувшись в город, Зиг проводил Катрин до её поместья. На пороге стоял явно раздосадованный Грейфус — отец, чью дочь не привели домой вовремя. Его фигура в строгом коричневом камзоле выглядела внушительно, а взгляд, устремлённый на пару, пылал сдержанным негодованием. Увидев их вдвоём, он шумно выдохнул — с явным облегчением, что дочь цела и невредима, — но тут же нахмурил брови. Катрин, поймав этот взгляд, лишь слегка улыбнулась Зигфриду; в её глазах плясали озорные искорки. — Кажется, нас потеряли, — шепнула она, чуть склонив голову. — Да. Давай, не нервируй своего старика, — ответил Зиг, едва заметно усмехнувшись. Ещё раз поцеловавшись напоследок — коротко, но с невысказанной теплотой, — Катрин направилась к дому. Грейфус гневно смотрел на неё — не скрывая, что её опоздание заставило его всерьёз поволноваться. В его взгляде читалась и тревога, и упрёк, и едва сдерживаемое раздражение. Как только девушка переступила порог, его взор, ещё более грозный, устремился на Зигфрида — будто на единственного виновника всех бед. Но Зигу, казалось, было всё равно. Он лишь слегка приподнял уголки губ, развернулся и сделал шаг прочь. — Стоять! — резкий окрик Грейфуса разорвал тишину, прозвучав как удар хлыста. Зиг замер, медленно обернулся и посмотрел на него — спокойно, без тени тревоги, даже с лёгким любопытством. Грейфус двинулся к нему твёрдой, почти военной походкой; каждый шаг отдавался в тишине двора. — Пойдём. Разговор есть, — произнёс он, и в его тоне не осталось места для возражений. Взгляд был твёрд, а сжатые кулаки выдавали сдерживаемое раздражение. Они вышли на задний двор поместья. Полуденное солнце заливало каменные плиты ослепительным светом, а в воздухе витал терпкий аромат жасмина, будто насмехаясь над накалившейся обстановкой. Тени от старых лип ложились резкими чёрными полосами, разделяя пространство между двумя мужчинами, словно незримая граница. Зиг скрестил руки на груди, ожидая чего‑то от Грейфуса. Его поза была расслабленной, но в ней читалась настороженная готовность — как у хищника, следящего за жертвой. Тот был зол: сжатые кулаки, вздувшиеся на висках жилы, тяжёлый взгляд исподлобья. Зиг ждал скандала. Но ему было плевать. Его взгляд оставался абсолютно безразличным, почти ленивым. Скорее даже слегка надменным — в уголках губ таилась едва заметная усмешка, будто он наблюдал за представлением, которое его не касалось. Вскоре из поместья вышел Джеральд, старый дворецкий семьи Центурион. Его седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, а выцветший ливрейный костюм выглядел безупречно, несмотря на годы службы. В каждом движении — сдержанная грация человека, привыкшего к порядку и традициям. — Здравствуйте, — сказал Зиг, слегка улыбнувшись. В его голосе прозвучало искреннее уважение — всё‑таки у него было некое почтение к этому человеку, к его спокойствию и выдержке. Джеральд ответил мягкой улыбкой, но, заметив суровое лицо Грейфуса, поспешно вынес то, что держал в руках. Это был тяжёлого вида футляр из тёмного дерева, окованный медными уголками. От него веяло древностью и опасностью, словно внутри покоилось не оружие, а само прошлое. Он поставил футляр к середине площадки — точно между Зигфридом и Грейфусом — и, щёлкнув застёжками, открыл его. Внутри на бордовом бархате лежали два меча: их клинки отливали холодным серебром, а рукояти, украшенные гравировкой, обещали надёжность хвата. — И зачем это? — поинтересовался парень, со скепсисом глядя на содержимое футляра. В его тоне звучала не просто насмешка — в нём читалось откровенное недоумение перед этой демонстрацией. — А затем, что так надо, — грозно сказал Грейфус. Его низкий голос разрезал воздух, как клинок, не оставляя места для возражений. Зиг понял: разговор будет далеко не словесным. Он медленно провёл взглядом по мечам, затем поднял глаза на Грейфуса. В его зрачках мелькнул холодный блеск — не страх, а расчёт. — Я не буду играть в твои дурацкие «рыцарские» игры, — бросил он и развернулся, чтобы уйти. Но тут рядом с ним со свистом пролетел меч, вонзившись в деревянный столб крыши с глухим, пугающим треском. Древесина треснула, будто вскрикнула от боли. — Я не собирался сегодня убивать отца моей жены, но ты сам виноват, — холодно произнёс Зиг. Он с лёгкостью вытащил меч — клинок скользнул из дерева с едва слышным шипением — и медленно направился к Грейфусу. Тот уже сжимал двумя руками свой клинок, пальцы побелели от напряжения. В глазах старика пылала ярость, но в движениях чувствовалась выверенная, годами отточенная точность. Взмах! Меч Грейфуса пронёсся в сантиметрах от лица Зига — тот увернулся с грацией хищника, едва заметно отклонив корпус. Затем ещё раз, и ещё. Грейфус обладал внушительной комплекцией и силой мышц: для него размахивать одноручным мечом было так же просто, как столовой ложкой или черпаком. Его удары были сильны и быстры, каждый сопровождался свистом рассекаемого воздуха. Но Зигфриду было всё равно. Он уворачивался от каждого удара с такой лёгкостью, будто для него это не было боем, а танцем. Его движения были плавными, почти невесомыми, а на лице играла полуулыбка — то ли от скуки, то ли от уверенности в своём превосходстве. В глазах мерцали острые, как лезвие, искорки, выдавая внутреннюю игру, в которой он уже видел себя победителем. Тем временем Катрин, находившаяся в своей комнате, сняла тёплую одежду и переоделась в домашнее льняное платье, пахнущее лавандой. Она уже представляла, как устроится у окна с книгой, но вдруг в дверь тихо постучали. — Леди Катрин, там во дворе… Господин Грейфус и Зигфрид… — голос служанки дрожал, а в глазах читалась неподдельная тревога. — Что?! — воскликнула Катрин, и кровь отхлынула от её лица. Не тратя ни секунды, она рванулась к двери, даже не успев завязать пояс платья. Лёгкая ткань развевалась за ней, пока она бежала по коридору, сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было вырваться из груди. А во дворе за поместьем разворачивалась страшная сцена. Грейфус, весь в поту, яростно пытался зарубить Зига. Каждый взмах его меча был рассчитан на поражение — старик не сдерживался, вкладывая в удары всю силу и ярость. Солнце отражалось в клинке, создавая ослепительные блики, а тень от мечей металась по каменным плитам, словно живое существо. Зиг же сохранял неизменное выражение лица — ни капли волнения, ни следа напряжения. Он с лёгкостью уклонялся, порой едва заметно отклоняя клинок в сторону. На его лице не было и намёка на пот, лишь лёгкая полуулыбка, будто он наблюдал за детской игрой. А вот с Грейфуса пот лился рекой, оставляя тёмные пятна на камзоле, стекая по вискам и собираясь в уголках рта. — Что‑то ты совсем размяк, старик. Неужели работа мэра тебя так ослабила? — с издёвкой бросил Зиг, его голос звучал ровно, почти лениво, но в глазах вспыхивали острые, как лезвие, искорки. — Вот щенок… Зубы скалить научился, — почти прошептал Грейфус сквозь зубы, его дыхание становилось тяжелее, а в голосе звучала смесь гнева и досады. — Их хватит, чтобы сожрать тебя с потрохами, — улыбнулся Зиг, и в этой улыбке не было ни капли веселья — только холодная, расчётливая угроза. — Ну так покажи! В очередной раз, когда Грейфус попытался атаковать, Зиг увернулся, зашёл ему за спину и легко провёл клинком по спине старика. Кровь хлынула из раны, а на камзоле осталась длинная разорванная полоса. Грейфус почти взвыл от боли, но старый вояка не был бы знаменитым воином, если бы его свалило такое. Он тут же развернулся и провёл атаку мечом; в ответ на уворот Зига решил пнуть его ногой. Парень слегка отклонился и нанёс удар — на сей раз по левой руке, хотя целился в грудь. Грейфус не сбавлял темп, скорее набирал скорость. Его движения становились всё более яростными, почти отчаянными. Когда Зиг в очередной раз увернулся и попытался контратаковать, Грейфус сделал обманный манёвр и со всей силы пнул парня в живот. Тот отлетел к дереву, оставив вмятину в коре, но тут же выпрямился, будто удар лишь слегка его задел. — Ещё не дорос, чтобы скалиться, сопляк! Для меня твои уловки — царапина, — усмехнулся Грейфус, вытирая пыль с камзола. Его грудь тяжело вздымалась, но в глазах горела непоколебимая решимость. Солнечные лучи отражались в его потном лице, придавая ему почти демонический вид. В ответ он услышал лишь хохот. Когда пыль осела, Зиг лишь отряхнулся, будто только что стряхнул с плеча назойливую муху. — Ну, ты сам напросился, — с злой улыбкой произнёс он. Мгновение — и Зиг уже стоял перед лицом Грейфуса. Старый вояка машинально взмахнул мечом: клинок оказался у шеи парня. В глазах Грейфуса мелькнул страх — короткий, как вспышка молнии, но достаточно явный, чтобы Зиг это заметил. «Вот чёрт, не успею…» — подумал он. Он понял, что переборщил, но было уже поздно. Алая струя крови потекла по шее Грейфуса — всё произошло так быстро, что он не заметил, как Зиг отразил атаку и нанёс удар. Старый вояка упал на землю. Над ним застыл Зиг: его клинок упирался прямо в горло старика, а меч Грейфуса по‑прежнему был у шеи Зига. Время словно остановилось — только жаркий ветер шелестел листьями, да где‑то вдали кричала птица. — Прекратите!!! — закричала Катрин, стоя у выхода во двор. Её голос дрожал, но в нём звучала такая сила, что оба мужчины невольно вздрогнули. Она со страхом наблюдала, как её мужчина и отец пытаются убить друг друга. Сердце билось так громко, что, казалось, его стук разносился по всему двору. Солнечный свет подчёркивал слёзы, катившиеся по её бледным щекам. Зиг и Грейфус слегка обернулись. Катрин стояла, держась за сердце; по её лицу текли слёзы. Они катились по щекам, оставляя влажные дорожки, а губы дрожали, пытаясь выдавить хоть слово. — Хватит! Пожалуйста, хватит! — прокричала она снова. Её голос сорвался на всхлип, но она собрала всю волю в кулак, чтобы продолжить. — Вас невозможно оставить вдвоём и на минуту! Как вы могли дойти до того, чтобы друг друга убить?! Двое мужчин опешили, выдыхая ярость и страх. В их взглядах читалась растерянность — они словно только сейчас осознали, до чего их довела слепая гордость. Зиг отступил, бросив клинок. Металл глухо звякнул о каменную плиту, а звук этот, казалось, разорвал последние нити напряжения. Грейфус поднялся на ноги, тяжело опираясь на меч. — Папа! Что ты тут устроил?! Я думала, ты не имеешь ничего против наших отношений! А ты, Зиг? Так и не можешь забыть прошлое? Хватит жить ненавистью! — её голос дрожал от обиды и гнева, но в нём звучало и что‑то ещё — мольба, отчаяние. Мужчины стояли в полном ступоре, не зная, что сказать. Их плечи опустились, а взгляды избегали друг друга — они вдруг почувствовали себя не грозными бойцами, а двумя уставшими людьми, которые едва не совершили непоправимое. — Прости, доченька, — наконец выдохнул Грейфус, и в его голосе уже не было ни капли прежней твёрдости. — Я просто хотел проверить, стоит ли ему доверить тебя. Раз вы собрались пожениться… — А можно это было как‑то по‑другому сделать? Не убивая друг друга! — голос Катрин дрожал от возмущения и боли. Зиг стоял, тяжело дыша, смотря в пустоту. Он чуть не сделал это… — Зиг, а на тебя что нашло? Насколько ненавидишь рыцарей, что готов был убить моего отца? — в голосе Катрин звучала искренняя растерянность. Осознавая содеянное, он смог выдавить из себя только одно слово: — Прости… Девушка собралась с духом и строго сказала: — Чтобы больше такого никогда не было! Вы оба меня поняли?! Мужчины кивнули, не поднимая глаз. Вздохнув, Катрин продолжила: — Ради меня, пожалуйста, помиритесь. Её взгляд уже не был строгим и грозным — он стал умоляющим. Двое мужчин виновато опустили глаза. — Больше не повторится. Клянусь, доченька, — тихо произнёс Грейфус. — Ладно. А теперь оба идите умываться. А тебе, папа, лучше сначала к врачу сходить, — в голосе Катрин снова проступила забота, хоть и сквозь ещё не ушедшую тревогу. — Хорошо, — кивнул Грейфус. Джеральд подошёл ближе и помог Грейфусу направиться внутрь поместья. Старик шёл медленно, опираясь на руку дворецкого, и в этой неспешной походке читалась усталость не только тела, но и души. — Зиг, пойдём. Тебя одного оставлять опасно, — сказала Катрин, взяла парня за руку и повела в дом. Войдя в комнату Катрин, она усадила Зигфрида на стул, а сама подошла к шкафу — искала что‑то, чем можно перевязать раны. Движения её были резкими, нервными; каждая секунда промедления казалась ей преступлением. Зиг же смотрел на свои руки. Они слегка дрожали, будто ещё помнили тяжесть меча, холод клинка, момент удара. «Что это было? — думал он. — Я как будто потерял контроль… Это был я, но мне так хотелось это сделать. Довести до конца. Почему?» Аксель, сидевший неподалёку на ковре, приподнял уши и уставился на парня. Его карие глаза смотрели внимательно, почти осмысленно. — Чего вы повздорили, Зиг? — спросил пёс ровным, спокойным голосом, в котором не было ни осуждения, ни любопытства — только участие. — Я и сам толком не понял, — глухо ответил Зиг, не отводя взгляда от своих ладоней. — То ли проверить меня хотел, то ли зарубить. Без разницы. — Ну, Грейфус же отец. Он хотел узнать, в достойных ли руках его дочь, — произнёс Аксель, слегка наклонив голову. В его тоне не звучало оправдания — лишь попытка понять. — Да мы вроде не первый день знакомы. Доказывать тут нечего было. Да и меня не совсем это волнует, — Зиг сжал пальцы в кулаки, потом снова разжал. — А что тогда? — Аксель чуть подвинулся ближе, уши настороженно приподняты. Катрин, не найдя того, что искала, с тихим стуком закрыла шкаф. Звук отозвался в напряжённой тишине, как удар. — Тут нет бинтов. Я сейчас сбегаю до служанок, они наверняка знают, где они. Подожди здесь и никуда не уходи! — бросила она через плечо, уже направляясь к двери. Зиг кивнул, не глядя на неё. Дверь тихо щёлкнула, и они остались наедине. — Я не хотел всерьёз драться с Грейфусом, — продолжил Зиг, словно разговор с псом был единственным способом разложить мысли по полочкам. — Не видел в этом смысла. Но стоило ему меня пнуть… я что‑то почувствовал. Азарт, что ли? Или жажду крови. Не знаю. Аксель, заметив, как напряжены плечи парня, мягко поднялся и запрыгнул к нему на колени. Тёплый, тяжёлый, он прижался к груди Зига, уткнув морду в его руку. — Что ты делаешь? — Зиг слегка вздрогнул, но не отстранился. — А что, не понимаешь? Успокаиваю тебя. Хозяйке всегда помогало. А ещё она меня гладила, — пёс чуть приподнял морду, будто ожидая реакции. — Ах, вот чего ты хочешь, — усмехнулся Зиг. В его голосе всё ещё звучала усталость, но в уголках губ мелькнуло что‑то похожее на теплоту. Он медленно поднял руку и начал гладить пса по голове, сначала неуверенно, потом всё увереннее. Шерсть была мягкой, тёплой, а дыхание Акселя — ровным, успокаивающим. — Ты ведь знаешь, что я не хотел его ранить, — прошептал Зиг, глядя куда‑то в угол комнаты. — Но в тот момент… это было сильнее меня. — Иногда инстинкты берут верх, — тихо сказал Аксель. — Даже у людей. Но ты остановился. Это главное. Зиг молчал, продолжая гладить пса. В комнате было тихо, только за окном шелестели листья и где‑то вдалеке слышались голоса слуг. Катрин вернулась через некоторое время. В руках она держала деревянный ящичек с аптечными принадлежностями — тот тихо пощёлкивал при каждом шаге. Открыв его, девушка достала бинты и аккуратно разложила их рядом на столике. — Приподними голову, надо быстрее обмотать горло, — её голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. Зиг послушно приподнял голову. И тут глаза Катрин широко распахнулись от изумления. Небольшая кровоточащая рана на его шее… просто исчезла. Остался лишь едва заметный след — будто лёгкий шрам от давно прошедшего пореза. — Чего? А где рана? — выдохнула она, не веря своим глазам. — Какая рана? Ты вообще о чём? — спросил Зиг, слегка нахмурившись. — У тебя был порез на шее, глубокий! Я сама видела! — Послушай, ты, наверное, переволновалась. Прости. Но я в полном порядке. Не волнуйся ты так, — он мягко улыбнулся, пытаясь её успокоить. Катрин ещё раз внимательно осмотрела парня. Пару минут назад на нём были ушибы, царапины и та самая рана на шее. А сейчас… Он выглядел абсолютно здоровым. Даже одежда изменилась: его чёрный сюртук был чистым, будто только что из прачечной, хотя ещё недавно покрывался пылью и пятнами. — Я… — начала девушка, голос её дрогнул. Но Зиг взял её дрожащие руки в свои. Его пальцы были тёплыми, уверенными. — Ты ведь знаешь, я не обычный человек. На мне всё заживает почти мгновенно, — тихо сказал он. Катрин присела рядом, глубоко выдохнув. — А я так переволновалась… — Потому что ты хорошая жена, — улыбнулся Зиг, и в его глазах мелькнуло тепло. Она тут же ударила его кулаком в плечо — не сильно, но с явным упрёком. — Вот и не надо заставлять меня волноваться! Дурак! Аксель, до этого мирно сидевший на коленях у Зигфрида, спрыгнул на пол. — Хозяйка, не волнуйся. На нём, как на любой хорошей собаке, всё быстро заживает, — произнёс пёс с невозмутимым видом. Катрин не удержалась от усмешки, а Зиг взглянул на Акселя с явным укором. — Так. А вот сейчас я не понял. Ты меня сейчас с собакой что ли сравнил? Ты ничего не попутал, блохастый? — Я не блохастый! И вообще, я девочка! Давно пора было уже понять. И к дамам нельзя так обращаться! Тем более в положении, — Аксель приподняла морду, явно обиженная. — Чего?! — выпалили Зиг и Катрин почти синхронно, удивлённо уставившись на пса. Они переглянулись, затем снова посмотрели на Акселя, который, оказывается, был девочкой. Это было странно — Зиг всегда слышал в её голосе… мужские нотки. Но теперь, после её слов, он вдруг начал различать в нём мягкие, женственные оттенки. Странная эта штука — восприятие голосов. — Да. У меня скоро будут щенки, — продолжила Аксель, чуть приподняв хвост. — Так что не надо оскорблять будущую маму. Катрин тут же подскочила к своей, как оказалось, подруге. — Так это же замечательно! — она начала ласково гладить Акселя по голове, улыбка озарила её лицо. — Ты будешь прекрасной мамой. Зиг же сидел, медленно осознавая факт: его друг детства, хоть и собака, но оказался женщиной. Он моргнул, потом ещё раз, словно пытаясь уложить это в голове. — Ну… поздравляю, — наконец выдавил он, всё ещё слегка ошеломлённый. — Зиг, раз ты в порядке, тебе не надо на встречу с королём? - Катрин обратила взгляд на парня. — Вот чёрт! Совсем из головы выпало. Зиг вскочил, погладил Аксель и поцеловал Катрин в щёку. — Бегом, растяпа! Бегом! — скомандовала Катрин. Зиг направился к двери, но затем поднял палец вверх, передумав. — По‑другому будет быстрее. После чего открыл окно и прыгнул в него, исчезнув из виду. Катрин подошла к окну. Яркий дневной свет заливал двор, бликовал на каменных плитах, а в воздухе витал аромат цветущих кустов. Она вздохнула, глядя туда, где только что был Зиг. — Всё же иногда ведёт себя как ребёнок, — с лёгкой улыбкой сказала Катрин, гладя собаку. — А у вас с Зигфридом когда дети будут? — спросила Аксель. Катрин слегка задумалась, и, вспоминая события вчерашней ночи, слегка залилась краской. — Скорее всего, очень скоро. Только это сейчас никак не узнать. — А спросить у врачей нельзя? — Я не уверена. Хотя есть один знакомый на примете. Наверное, стоит посоветоваться на счёт этого с ним, — прикинула девушка. — Интересно, какие у вас детишки получатся? Наверняка будут очень красивыми. — Спасибо, подружка. Ты права, они будут очень красивыми… И такими же добрыми, как Зиг. Его доброта — она особенная. От неё на душе сразу теплее становится. Аксель тихо фыркнула, но не стала перебивать. В это время Зигфрид, перепрыгивая с крыши на крышу, вдруг резко замер на краю карниза. «Отбитыми! — громом пронеслось у него в голове. — Все до единого будут отбитыми!» Он представил: трое‑четверо мелких копий его самого. С его же выражением лица — тем самым, от которого у Катрин обычно появлялась смесь ужаса и восхищения. Они будут носиться по дому, переворачивать всё вверх дном, ввязываться в сомнительные авантюры… «Это же катастрофа, — мысленно простонал он. — Гены идиота передадутся по наследству — сто процентов. Будут ломать, лезть куда не надо, задавать миллион вопросов и требовать немедленных ответов…» Он зажмурился, пытаясь отогнать картину: он, взъерошенный и запыхавшийся, гоняется за троицей маленьких дьяволят, а Катрин стоит в стороне, скрестив руки, и с укором качает головой. «Ну ладно, — мысленно вздохнул он. — Может, хоть половина пойдёт в Катрин. Тогда ещё есть шанс, что вырастут не бандиты, а просто… очень энергичные дети». Он резко оттолкнулся и прыгнул к следующей крыше. А в комнате Катрин всё ещё стояла у окна, задумчиво глядя вдаль. Солнечный луч упал на её лицо, высветив тёплую, мечтательную улыбку. — И пусть они научатся так же искренне радоваться жизни, — прошептала она. — Так же стойко встречать трудности. И так же безоглядно любить. Она прикрыла глаза, представляя, как держит на руках малыша, который улыбается ей той самой открытой, обезоруживающей улыбкой Зига. Как он, подрастая, делится последним кусочком пирога с младшим братом или утешает подругу, когда та плачет. — А ещё пусть у них будет его умение видеть хорошее даже в мелочах, — добавила она тихо. — Это, пожалуй, главное. Зигфрид в этот момент едва не оступился, потому что в голове сама собой возникла новая картина: он пытается объяснить трёхлетнему карапузу, почему нельзя драться с королевскими гвардейцами. «Боже, да они же меня переплюнут в первые пять лет жизни!» — подумал он с ужасом. И тут же, вопреки всему, улыбнулся. «Но если хоть немного будут похожи на Катрин… тогда, может, ещё не всё потеряно». Тем временем солнце поднялось выше, заливая двор золотым светом. Где‑то вдалеке прокричал петух, а в саду зацвели первые розы — их сладкий аромат доносился даже до распахнутого окна. Катрин глубоко вдохнула, чувствуя, как в груди разливается тихое, уверенное тепло. Аксель потянулась, зевнула и улеглась у ног хозяйки, свернувшись калачиком. Всё вокруг дышало покоем — таким редким и таким драгоценным. А Зигфрид уже приближался к дворцу. Он в последний раз оглянулся на тонкие нити дыма, поднимающиеся из труб, на блики солнца на оконных стёклах. Впереди ждала встреча с королём, но в голове всё ещё крутились мысли о будущем — не о королевских делах, а о том, что ждёт его за пределами дворцовых стен. Он улыбнулся, поправил свой сюртук и решительно шагнул под своды дворца. Где‑то там, далеко, Катрин продолжала мечтать о детях, а он… он уже начал любить их — ещё не рождённых, но таких живых в его воображении.