Тёмное Сердце

Очутившись в пустоте собственного рассудка, Зигфрид не сразу понял, где он. Лишь постепенно сквозь вязкий туман проступили очертания — и первым, что он различил, был… он сам. Сущность, принявшая его облик, склонилась над ним с ледяной усмешкой. В её глазах не было ни капли тепла — только беспощадная ясность, от которой по спине пробежал холодок. — Ну что, герой? — голос звучал как лезвие, скользящее по стеклу. — Алое Сердце… Пожиратель Льда… Ты ведь понимаешь, что только что переступил черту? Показал миру: ты — не человек. А знаешь, что люди делают с теми, кто выбивается из их представлений о норме? С теми, кого они боятся до дрожи в коленях? Она сделала паузу, позволяя словам осесть в сознании Зига, как пеплу на остывающие угли. — Они убивают. Жестоко. Методично. С наслаждением. Может, тебя свяжут и поволокут на площадь. Может, обложат дровами и подожгут, крича: «Ведьма! Демон!» Ты этого хотел, когда устраивал своё огненное представление? Зигфрид лежал, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. Каждое слово сущности вонзалось в сознание, как игла. Тут в поле зрения возник новый образ — трон из серого тумана, едва различимый, будто сотканный из утренней дымки в забытом лесу. На нём сидел мальчик — юный Зиг, лет тринадцати. Его взгляд был пугающе взрослым, полным невысказанной боли. Но прежде чем мальчик успел заговорить, в стороне шевельнулась ещё одна тень. Та самая сущность в тёмной броне — молчаливый свидетель, чья фигура источала глухой, затаённый гнев. Она не произнесла ни слова, но её присутствие давило, словно нависшая скала, готовая обрушиться в любой момент. Чёрная броня поглощала свет, делая силуэт почти неразличимым в сумраке, но Зигфрид чувствовал: это — он. Другая его грань. Не смягчённая годами, не притушенная разумом. Чистый, необузданный гнев. — Хватит, — голос мальчика прозвучал тихо, но так, что оба призрака — и зеркальная сущность, и чёрная тень — замерли. — Вы только и умеете, что терзать его. Как стервятники над падалью. Зиг приподнялся, всматриваясь в детское лицо, в котором узнавал себя — того, кем был когда‑то. — Кто ты? — прошептал он. Мальчик грустно улыбнулся. — Я — то, что ты пытался заглушить все эти годы. Не Отчаяние. Не Грусть. Я — Разочарование. И поверь, я буду возвращаться к тебе снова и снова. Каждый раз, когда ты ошибёшься. Каждый раз, когда предашь себя. Он медленно поднялся с трона, и его фигура стала чётче, обретя почти физическую плотность. — История циклична, Зиг. Ты думаешь, что творишь новую судьбу, но лишь повторяешь старые ошибки. Всё, что ты получаешь сейчас — сила, восхищение, победа — вернётся к тебе в худшем обличье. Втрое. Вдесятеро. Потому что долг платежом красен. А ты и так задолжал миру огромную сумму. И рано или поздно придётся горько заплатить. Его глаза — такие же, как у Зига, но наполненные мудростью, которую не должен знать ребёнок, — впились в его душу. — Катрин умрёт. И виноват в этом будешь ты. Ты сам это… знаешь. Слова повисли в пустоте, как приговор, высеченный в камне. Внезапно пространство вокруг начало сжиматься, скручиваясь в тугую спираль. Зиг почувствовал, как реальность рвётся, как тонкая ткань, а в глаза ударил ослепительный свет. Он распахнул веки — и мир ворвался в сознание с оглушительной ясностью. Очнувшись, Зигфрид резко втянул воздух — так, будто вынырнул из‑под воды. Он лежал на спине, в полумраке, ощущая под собой знакомое жёсткое ложе. Комната. Его комната. Сердце колотилось, виски пульсировали. Сон? Кошмар? Нет — воспоминания стояли перед глазами с болезненной ясностью: троны из тумана, лица его собственных теней, слова мальчика… «Катрин умрёт. И виноват в этом будешь ты». — Полегче, парень. Ты знатно вымотал себя, — раздался голос сбоку. Зигфрид повернул голову. У окна, в полосе тусклого света, стоял Грейфус. Руки в карманах, взгляд спокойный, но в глазах — насторожённость. — Что случилось? Где я? — голос Зига звучал хрипло, будто он долго кричал. — А ты ничего не помнишь? — Грейфус шагнул ближе, приподняв бровь. В голове замелькали обрывки: ледяной блеск клинка, взрыв алых молний, лицо принца без шлема — юные черты, странное сходство… Потом — тьма. — Помню бой. С рыцарем из Сильвы. На турнире. Я победил… а потом — пустота. И себя… — он запнулся, пытаясь уложить в сознании разговор с собственными тенями. — Да, видимо, когда ты упал, головой ударился, — Грейфус провёл рукой по волосам, словно сам пытался осмыслить произошедшее. — Но ты знатное сражение устроил. Я услышал всё от Ривуса. Не увидев арену после вас, не поверил бы. Там такой разгром… Лёд, огонь, трещины в плитке. Говорят, даже трибуны дрожали. Зигфрид медленно сел, ощущая тяжесть в каждой мышце. Комната покачнулась, но быстро встала на место. — Принц… Он снял шлем. — Ага. Сириус‑Иван, — кивнул Грейфус. — Молод ещё, а уже в таких боях участвует. Но ты его сделал. Чисто. Зиг молчал. Перед глазами снова встало лицо юноши — то самое, с чертами, так странно напоминающими его собственные. И слова мальчика из сна: «История циклична». Грейфус, будто почувствовав его смятение, присел на край кровати. — Ты в порядке? Выглядишь так, будто увидел призрака. Зигфрид усмехнулся — горько, без веселья. — Может, и увидел. В голове Зигфрида пазл начал складываться в единую картинку — смутную, зыбкую, будто нарисованную на запотевшем стекле. Обрывки сна, воспоминания о битве, лицо принца… Всё это крутилось в сознании, не желая становиться цельным образом. — Послушай, это не время и не место, — тихо произнёс Грейфус, прерывая его размышления. — Но я бы хотел извиниться перед тобой. За всё. Он сделал паузу, словно подбирая слова, и в этой паузе Зиг заметил непривычную уязвимость — будто броню старого воина на миг прорвала трещина. — Когда ты ушёл, я увидел, как страдает Катрин… И во мне тоже что‑то сломалось. Я слишком долго был солдатом, и моё сердце очерствело ко многим вещам. Да и после смерти её матери я позабыл, что значит быть отцом. Перестал радоваться тому… что она просто есть. Грейфус опустил взгляд, будто разглядывая собственные ладони, потом снова поднял глаза на Зига. — Но ты… Ты был рядом. Был её опорой. Защищал её. И поскольку ты больше не простолюдин, я даю тебе своё благословение. Он замолчал, явно не зная, что добавить. В комнате повисла тяжёлая, напряжённая тишина. Зигфрид переваривал слова Грейфуса. Мысли в голове смешивались, как взбаламученная вода, но одно выражение пробилось сквозь туман отчётливо и резко: «не простолюдин». — Не простолюдин? — повторил он, нахмурившись. — Ах, да, — Грейфус слегка улыбнулся, будто только сейчас вспомнил о чём‑то важном. — Ты проспал несколько дней. А награждение уже прошло. Король Залтест Гримуар выдал тебе титул и поместье. — Теперь ты барон, — коротко сказал Грейфус. — Так что теперь никто вам ничего не скажет. Он кивнул в сторону кровати — там, опершись на локоть, дремала Катрин. Её лицо в мягком свете казалось ещё бледнее, чем обычно, но дыхание было ровным, а на губах играла едва заметная улыбка, будто даже во сне она чувствовала близость Зигфрида. Зигфрид медленно перевёл взгляд с Катрин на Грейфуса. В голове всё ещё шумело от новостей: титул, поместье, признание… Но сейчас это казалось далёким и почти нереальным. Реальным было только тепло её присутствия, тихое дыхание, прядь волос, упавшая на щёку. Грейфус сделал шаг к двери, задержался на миг, словно хотел добавить что‑то ещё, но лишь слегка склонил голову и тихо произнёс: — Ладно, я пойду. Дверь бесшумно закрылась за ним, оставив Зигфрида наедине с тишиной комнаты и спящей Катрин. Он медленно опустился на край кровати, осторожно, чтобы не потревожить её сон, взял её руку в свою. Пальцы были тёплыми, живыми. «Барон…» — мысленно повторил он, но это слово не имело веса рядом с ней. Сейчас имело значение лишь то, что она здесь. Что они оба живы. Что впереди — что бы ни ждало их дальше — они встретят это вместе. Зиг ещё раз осмотрел спящую девушку. Тихое дыхание, расслабленные черты лица, едва заметная улыбка — будто даже во сне она чувствовала его близость. Не раздумывая больше ни о чём, он встал с кровати, бережно поднял Катрин на руки. Движения были осторожными, почти благоговейными — словно он держал нечто невероятно хрупкое и драгоценное. С теплотой и нежностью он уложил её поудобнее на кровати, поправив сбившееся одеяло. Затем лёг рядом, притянул её к себе, укрыл их обоих. Обнял так, чтобы чувствовать её дыхание, биение сердца, тепло её тела. Её голова уютно устроилась у него на плече, и он замер, впитывая этот момент — момент тишины, покоя и абсолютной завершённости. В этой тишине, в этом прикосновении не было нужды в словах. Всё, что имело значение, было здесь: она, его рука на её талии, её тепло, её присутствие. Мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Сейчас был только этот миг — и обещание, молчаливое, но твёрдое: он больше никогда не позволит ей уйти. На мгновение его глаза вновь вспыхнули ярко‑красным, звериным светом — будто в глубине зрачков разгорелось пламя, не знающее страха и сомнений. Он обратился словно к самой судьбе, к невидимым силам, плетущим нити судеб: — Мне плевать, что ты там уготовила. Я уже не тот мальчишка, который смиряется с поражением каждый раз. Если кто‑то попробует отнять у меня моё сокровище, я обещаю — я заберу у него всё. Выжгу дотла, а затем отправлю его в ад. Мысленные слова звучали не как угроза — как клятва. Холодная, твёрдая, высеченная в камне. В этом обещании не было истерики, лишь ледяная решимость человека, познавшего цену потерь и больше не готового платить. Пламя в его глазах медленно угасло, оставив лишь привычную, но теперь ещё более пронзительную ясность взгляда. Он крепче прижал к себе Катрин, словно этим движением мог оградить её от всего мира. Тишина комнаты, ровное дыхание спящей девушки, тепло её тела — всё это стало его якорем. Его крепостью. Его правдой. И в этой правде не было места компромиссам. Наступило утро. Лучи солнца, пробившиеся сквозь занавески, легли тёплыми полосами на постель. Катрин проснулась первой. Она едва успела осознать, где находится, — и тут же почувствовала: она в объятиях Зигфрида, лежит с ним в одной кровати. Первая мысль — вскрикнуть, залиться краской, отстраниться… Но что‑то остановило её. Спокойное выражение его лица, ровное дыхание, тепло, идущее от его тела — всё это вдруг стало таким родным, таким правильным, что она лишь глубже прижалась к нему, позволив себе раствориться в этом мгновении. — Доброе утро, — тихо произнёс Зиг, не открывая глаз. — Доброе, — так же тихо ответила она. — Не волнуйся. Всё уже позади. Никто нам ничего более не посмеет сказать. Так что можем лежать тут хоть до конца света, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Я знаю, и от этого так хорошо, — прошептала Катрин. — Да — просто ответил он. Пауза. Тишина, наполненная утренним светом и теплом. — Но мы же не можем вечно лежать в постели? — наконец произнесла она, слегка отстраняясь. — Я бы поспорил, но ты права. — усмехнулся Зиг. Они откинули одеяло и начали собираться. Зиг нашёл свои мечи — они стояли у изголовья тумбочки, словно молчаливые стражи ночного покоя. Катрин отыскала верхнюю одежду, в которой пришла сюда. — Ты в порядке? — спросил Зиг, внимательно глядя на неё. В памяти ещё жило воспоминание о её ранении. — Да, меня не сильно задело, — улыбнулась она. — Уже всё хорошо. — А ты? — спросила она, внимательно глядя на него. Зигфрид вновь обратил взгляд на мечи — «Алое Сердце» и «Пожиратель Льда». В утреннем свете они выглядели иначе: не просто оружием, а живыми сущностями, полными скрытой мощи. «Алое Сердце» словно оживало под его взглядом. По лезвию, будто живые, пробегали извилистые узоры — точно вспышки молний, запечатлённые в металле. Когда Зиг вглядывался пристальнее, линии начинали слабо светиться багровым, вычерчивая на стали причудливую сеть разрядов. Казалось, внутри клинка пульсирует чья‑то яростная кровь. «Пожиратель Льда» отвечал иным великолепием. Его поверхность покрывали тончайшие кристаллические узоры — словно морозный рисунок на оконном стекле в студёное утро. При внимательном взгляде становилось видно, как эти ледяные вензеля медленно меняются, складываются в новые формы, будто дыхание зимы застыло в вечном танце. Зиг провёл пальцем по рукоятям — и оба меча едва уловимо дрогнули, откликаясь на прикосновение. В этот миг он ощутил их как два противоположных начала: одно — пламенное, неистовое; другое — холодное, безмолвное, но не менее грозное. Он медленно поднял глаза на Катрин. В его взгляде смешались восхищение, тревога и странная, почти детская радость от созерцания этой сверхъестественной красоты. — Они… меняются, — прошептал он. — Словно просыпаются. Катрин с пристальным, почти болезненным вниманием разглядывала мечи — «Алое Сердце» и «Пожиратель Льда». В утреннем свете их странные узоры казались ещё более живыми, пульсирующими. — Это… странно, — прошептала она, протянув руку, но тут же отдёрнув её. — Не похоже на чары или другую магию. Они будто… живые. — В каком‑то смысле так и есть, — тихо ответил Зиг, застёгивая пояс с мечами. В тот же миг оружие исчезло — не с шорохом или вспышкой, а словно растворилось в воздухе, оставив лишь едва заметное мерцание, будто мираж. Зиг опустился на край кровати, провёл ладонями по лицу, и в этом простом движении Катрин впервые увидела то, что скрывалось за его спокойной улыбкой всё утро: изнеможение, почти отчаяние. — А отвечая на твой вопрос… Нет, я не в порядке, — его голос звучал ровно, но в нём сквозила трещина. — В последнее время я вообще не знаю, что я делаю. Будто пытаюсь ухватиться за что‑то важное, но каждый раз оно ускользает. Как песок сквозь пальцы. Катрин замерла. Всё это утро — их тихие разговоры, тепло, нежность — вдруг обрушилось под тяжестью осознания. Почему он не злится? Почему ведёт себя так, словно ничего не было? Словно не существовало этих двух лет разлуки, предательства, войны, горьких писем… «Так почему он…» — мысль застряла в горле, не давая дышать. Но Зиг уже понял, куда ведёт её взгляд. — Я давно всё простил, — сказал он тихо, глядя куда‑то сквозь неё. — Не злюсь на тебя. И ни в чём не виню. Тогда ты сделала выбор, выбрала семью. И поступила правильно. Я… слишком переоценил свою значимость в твоей жизни, и… Шлепок! Звук удара разорвал тишину, как треск битого стекла. Катрин ударила его ладонью по щеке — резко, отчаянно, с силой, в которой копилась боль двух лет молчания. Её глаза вспыхнули алым, а по щекам уже катились слёзы, горячие, неудержимые. Зиг замер, ощущая, как на коже проступает красный отпечаток. Он хотел что‑то сказать, но не успел. Катрин рванулась к нему, повалила на кровать, вцепилась в его рубашку, словно боялась, что он исчезнет. — Переоценил значимость?! — её голос дрожал, срывался, но звучал яростно, отчаянно. — Ты правда такой идиот?! Да ты… всё в моей жизни, понимаешь?! Всё! Её слёзы падали на его лицо, на одежду, на простыни — горячие, тяжёлые, как капли расплавленного свинца. — Я все эти два года места себе не находила, когда поняла, что натворила! — она задыхалась от рыданий, но продолжала говорить, выплёскивать всё, что копилось внутри. — Ты всегда был рядом. Всегда приходил мне на помощь. Поддерживал. Был верен мне. А когда тебе понадобилась моя поддержка… я просто промолчала! Она сжала его рубашку в кулаках, притянула ближе, будто пытаясь впечатать его в себя, сделать частью своего тела, своей души. — Да, я чудовище! — выкрикнула она, и в этом крике была вся её боль, вся вина, всё невысказанное за эти годы. — И я никогда не смогу забыть тот твой взгляд… тот момент, когда ты понял, что я не приду. Когда ты остался один. Её голос сорвался. Она уткнулась лицом в его плечо, дрожа всем телом, всхлипывая так, что, казалось, сердце разорвётся от этого звука. — А сейчас ты говоришь, что просто прощаешь меня? — прошептала она едва слышно. — Почему… почему ты так легко отпускаешь всё это? Почему не ненавидишь меня? Зиг обнял её, прижимая к себе крепко, до боли, до того, что рёбра заныли от напряжения. Он чувствовал, как её тело содрогается в его руках, как её слёзы пропитывают его рубашку. И в этот момент всё стало ясно: она не просто просила прощения. Она умоляла его не отпускать, не оставлять её одну с этой виной. Он улыбнулся — не насмешливо, не горько, а так, как улыбаются, когда находят то, что искали всю жизнь. — Потому что люблю, — прошептал он, уткнувшись в её волосы. Катрин подняла голову, посмотрела на него — и в её глазах, красных от слёз, вспыхнул свет, которого не было уже два года. Свет надежды. — Я давно уже понял для себя одну простую истину, — улыбнулся парень, и в этой улыбке не было ни тени горечи, лишь тихая, выстраданная уверенность. Он замолчал на мгновение, словно взвешивая каждое слово, а потом продолжил: — В моей прошлой жизни уже были моменты, когда я любил кого‑то. Но она не ответила мне даже взаимностью. Не приняла моих чувств. Для неё это была лишь детская игра. А для меня… рушился весь мир. Его пальцы осторожно коснулись её лица, убрали влажные пряди волос, стёрли слезинки одним лёгким движением — так, будто каждое прикосновение было клятвой. — Поэтому, когда ты приняла мои чувства, я получил то, чего никогда ещё не испытывал. Настоящее и невероятное чувство любви. Такой искренней и взаимной. Он заглянул в её глаза — и в этом взгляде было больше, чем слова: там была память о боли, благодарность за исцеление и твёрдая решимость. — И ни за что на свете я не собираюсь прощаться с этим чувством. Даже если приходится подавлять внутреннюю боль. Его ладонь легла на её щёку, тёплая, надёжная, и в этом прикосновении читалось обещание: «Я здесь. Я остаюсь». Она сжала его руку, что лежала на её щеке, — крепко, будто пытаясь вложить в это прикосновение все невысказанные обещания. — Я обещаю. Я больше не оставлю тебя одного. Никогда, — сказала она, горестно улыбаясь. — Ну как же жена оставит своего мужа? — почти вскользь бросил парень. Её глаза вспыхнули — уже не от боли и вины, а от внезапной, ослепительной радости. — Жена… — тихо, почти благоговейно произнесла она, словно пробуя слово на вкус, впитывая его смысл. Зиг лишь улыбнулся — спокойно, уверенно, как человек, который наконец нашёл то, что искал. Но тут в дверь постучали. Не дождавшись ответа, дверь приоткрылась, и в проёме показался слуга: — Господин Зи… Не успел он договорить — оба, почти в унисон, резко вскинули головы: — Пошёл вон! Слуга мгновенно исчез, с грохотом захлопнув дверь. Судя по звукам, он тут же бросился прочь по коридору. — Вот блин, такой момент испортили, — вздохнул Зиг. — Согласна. В этом дворце слуги совсем своего места не знают. Стучаться — одно, а врываться — это уже наглость, — Катрин недовольно поджала губы, но в глазах уже плясали смешинки. Парочка стремительно вскочила на ноги, торопливо приводя себя в порядок: она поправила волосы, он — рубашку. Но когда их взгляды встретились, оба невольно улыбнулись. — Но, судя по их спешке, я думаю, тебя уже ждут, — сказала Катрин, чуть склонив голову. — Нас, — твёрдо ответил Зиг, беря её руку в свою. — Нас ждут. И вместе они направились к двери — плечом к плечу, рука в руке, — чтобы выйти в зал, где их действительно уже ждали. В зале для гостей их уже ждала делегация из Сильвы. Во главе — королевский советник Малфареус Руамар, чьё присутствие сразу задавало тон встрече. Зиг с Катрин заняли места напротив. Молчаливый обмен взглядами — каждый оценивал собеседника, примериваясь к предстоящему разговору. Слуги бесшумно разлили чай и так же тихо исчезли. Первой заговорила девушка с короной: — Моё имя Силеан‑Екатерина де Сильва, королева Сильвы. Её голос звучал ровно, без вызова, но с недвусмысленной твёрдостью. Молодость не мешала ей держаться с достоинством, подобающим её титулу. Простое, но изысканное платье лишь подчёркивало эту внутреннюю собранность. — А рядом со мной мой брат, с которым вы оба уже знакомы, — Сириус‑Иван, — продолжила королева, слегка повернувшись к молодому человеку рядом. Тот кивнул, едва заметно улыбнувшись: — Рад видеть вас в здравии. Без боевых доспехов он выглядел иначе — аристократический костюм смягчал облик, но в глазах по‑прежнему читалась та же несгибаемость, что и в час испытаний. — Мы приехали из Сильвы, узнав, что в этой стране живёт наш родич, про которого ходит уже множество легенд и слухов. И, увидев вас на турнире, я сразу поняла: слухи не врали, — произнесла Силеан‑Екатерина, выдерживая паузу, словно давая словам осесть в воздухе. — Какие слухи? — коротко бросил Зиг. Королева будто ждала этого вопроса. Она выпрямилась, и в её взгляде промелькнула тень многовековой памяти. — Мой род — не основная ветвь королевской семьи. Много сотен лет назад, когда мы только появились у Древа Жизни — ещё живого, — правила основная ветвь Сильва. Но с гибелью Древа она исчезла. Каждый член семьи либо пропал, либо погиб. Тогда правление взяла в руки моя семья. Мы много лет пытались выяснить причину их исчезновения и гибели Древа. Хотя… частично это не так. Древо ещё подаёт признаки жизни, но свет его давно угас. И вот мы находим вас. Она положила руку на сердце, и в этом жесте читалось неподдельное удовлетворение. — Вы считаете, что я могу быть потомком утерянной династии Сильва? — прямо спросил Зиг. — Я считаю, что это возможно, — мягко ответила королева. — И если это так, то что вы предлагаете? — вмешался Малфареус, и Зиг мысленно отметил: «Как я и думал, он будет создавать давление». — Я ни на что не настаиваю, — поспешила уточнить Силеан‑Екатерина. — Я вижу, что этот человек уже выбрал свой путь в этом мире. Мы просто хотим поговорить с ним и узнать побольше. — И как понять, правда ли это? — спросил Зиг, ощущая абсурдность ситуации, хотя слова о Древе Жизни не давали ему покоя. — Мы знали, что понадобятся доказательства. У нас есть маг, специализирующийся на крови, — королева кивнула в сторону фигуры в капюшоне, замершей у стены. Маг едва заметно склонил голову. — И что от меня требуется? — Лишь капля вашей крови, если вас не затруднит. — Я согласен. Но ответите ли на пару моих вопросов? — Да, конечно, — кивнула королева. Книга Люцифера позволяла Зигфриду говорить на всех языках, но родной он не забывал. Он скрестил руки на груди и заговорил — на чистом, родном языке: — Я назывался многими именами до этого. В моём мире оно звучит как… — и он произнёс его. Королева и Сириус‑Иван замерли, затем переглянулись — они поняли. В их глазах вспыхнуло изумление. — В вашей стране существуют такие имена, как Александр? Алексей? Анна? Алина? Регина? И так далее? — продолжил Зиг. — Да, у нас эти имена — обычное дело. И ваше имя тоже часто встречается, — с лёгкой улыбкой подтвердила Силеан‑Екатерина. В комнате словно образовался невидимый барьер: на этом языке говорили все, кроме Малфареуса и Катрин. Советник напряжённо вслушивался, пытаясь уловить хоть отголосок смысла, но тщетно. Катрин же… она понимала каждое слово. И боялась заговорить. Но тепло руки Зига, лежащей на её ладони, придавало ей сил. — Это и есть ваш язык? — наконец произнесла она. Зиг удивлённо повернулся к ней: — Ты нас понимаешь? — Да. — улыбнулась Катрин. — Эта девушка… она не похожа на нас, но говорит на нашем языке, — отметила королева, слегка приподняв бровь. — Я попрошу выбирать выражения, обращаясь к моей будущей жене, — твёрдо произнёс Зиг. Катрин залилась румянцем. Малфареус застыл в недоумении. Силеан‑Екатерина и Сириус‑Иван тут же склонили головы в извиняющемся жесте. И вновь все перешли на привычный язык Гримура. — Ладно. Вот. Зиг провёл пальцем по мечу, на мгновение материализовавшемуся в его руке. Тонкая струйка крови потекла по коже. Маг в капюшоне мгновенно отреагировал: лёгким движением пальцев подхватил алую каплю магией и поместил в специальную колбу. Внутри уже находилась частичка чьей‑то крови. Секунды тянулись медленно. Две капли кружились в колбе, словно танцуя — сближались, сливались, вновь разделялись, продолжая свой причудливый вихрь. Спустя примерно минуту маг резко выпрямился, его глаза расширились от изумления. — Ваше величество, совпадение — 90 %, — произнёс он, и в его голосе звучало неподдельное потрясение. Зиг едва не поперхнулся чаем. Чашка дрогнула в его руках, на скатерть упали несколько капель. — Так значит, это правда… — тихо, почти благоговейно произнесла королева Силеан‑Екатерина. Сириус‑Иван мгновенно опустился на одно колено перед Зигфридом: — Ваше вели… — А ну стоять! Никакого величества! — резко перебил его Зиг, вскакивая с дивана. Его голос звучал твёрдо, почти резко. В глазах — ни тени сомнения. — Я знаю, кто я и откуда пришёл. Я не принадлежу ни к какому древнему роду, кроме своего собственного. Мои родители были обычными рабочими. Мой отец ушёл из моей жизни, когда мне было четыре. Я помню свою жизнь от начала до конца, и в ней не было ничего королевского. Он сделал глубокий вдох, пытаясь унять внутреннее волнение. Взгляд скользнул по лицам присутствующих — королева, её брат, советник, Катрин… Все смотрели на него с разным выражением: кто‑то с почтением, кто‑то с недоумением, кто‑то с тревогой. — Прошу прощения. Мне надо выйти подышать свежим воздухом. Зиг вышел на балкон замка и закурил. Дым тонкой струйкой устремился в прохладное небо, растворяясь в вечернем воздухе. — Какие, к чёрту, 90 %… — прошептал он, сжимая в пальцах сигарету. — Это невозможно. Просто невозможно. Ничто не поддаётся логичному объяснению. Может, это всё цирк? Спектакль, который они устроили, дабы заманить меня в свою страну? Перетянуть решили? Нет… Уж больно реакция у них живая была. Он затянулся глубже, пытаясь упорядочить мысли, но они разбегались, как капли дождя по стеклу. На балкон вышла Катрин. Тихо подошла сзади, обняла его, прижалась к спине, даря тихое, надёжное тепло. — Ну, что думаешь? — тихо спросила она. Зиг выдохнул дым, наблюдая, как он рассеивается в сумеречном воздухе. — А что тут думать? С научной точки зрения это невозможно. Я помню всё… Они ошибаются, но… В его голове начали складываться фрагменты — разрозненные, будто осколки зеркала, но постепенно обретающие общий узор. Перемещение через вселенную. Новый мир. Древо Жизни. Омоложение. Воспоминания древа. — А ведь правда… Оно тогда перепутало меня с другим, — произнёс он, воссоздавая в памяти картину того события. Он вспомнил: изнурительные тренировки, тело, покрытое кровью и потом, переход в новый мир. Воспоминания древа и его собственные сливаются. Древо опутывает его, омолаживает, забирает часть его силы. — Может ли быть так, что… — он замер на полуслове, осознавая масштаб догадки. — Катрин, я кажется знаю, что произошло. Это может прозвучать дико, но я правда их родственник. — Что? Ты что‑то вспомнил? — она чуть отстранилась, всматриваясь в его лицо. — Да. Только я не их потерянный родственник. Я — прародитель всей Сильвы. — Но как такое может быть? — спросила его возлюбленная, вглядываясь в его лицо с тревогой и недоумением. — Это трудно будет вам объяснить, но я попробую. Пошли внутрь. Зиг и Катрин вернулись в зал, опустились на диван. Остальные участники беседы смотрели на них вопросительно, ожидая разъяснений. — То, что я вам хочу сказать, не для лишних ушей, — произнёс Зиг на родном языке. Силеан‑Екатерина повернулась к советнику: — Можно ли нам поговорить наедине? Малфареус слегка нахмурился, но, осознав деликатность момента, молча кивнул и вышел из комнаты. Зиг знал: даже у стен могут быть уши. Поэтому продолжал говорить лишь на своём языке — том, который понимали только он, Катрин и королевская чета. — Я не могу быть членом вашей королевской семьи лишь по одной причине: я не из этого мира. Я попал сюда, когда он ещё даже не сформировался. Помню, как летал над невзрачной пустотой, где не было ничего — кроме дерева, парившего среди небытия на маленьком холме, сквозь который проглядывались корни. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Древо перепутало меня с персонажем из одной из историй моего мира. Но, полагаю, это была другая вселенная. Раз Древо всё‑таки существует… Либо оно осталось от того, что было ранее. Я не знаю. Его взгляд устремился куда‑то вдаль, словно он вновь видел ту картину. — Я появился слишком рано в этой вселенной, и Древо предложило мне впасть в сон. Я согласился. По воле случая в тот момент на мне были следы моей крови и пота. А ещё — сила, дарованная мне богом из моей вселенной. Зиг сглотнул, чувствуя, как слова обретают вес. — Я полагаю, что мой генетический код слился с Древом. Оно меня омолодило — превратило в ребёнка, забрав большую часть моих былых сил. Они должны были восстановиться, когда мне исполнится двадцать один. Он так увлёкся объяснениями, что не сразу заметил: слушатели перестали понимать, о чём он говорит. Осознав это, он кашлянул и перешёл к сути: — Говоря проще: когда первые люди появились у Древа, они получили от меня не только расовую внешность — оттого вас и зовут северянами. Но и мою многовековую память. С частью моей силы… Он обвёл взглядом присутствующих — в их глазах читалось потрясение. — Поэтому мы так похожи. И поэтому ваш тест показал такой точный результат. Несмотря на то, что Древо одарило вас своими знаниями и особенностями, вы… мои прямые потомки. Комната погрузилась в тишину. Ни один из присутствующих не мог вымолвить ни слова. Все пытались переварить невероятную истину: перед ними сидел человек, который — пусть и неосознанно — создал целую расу, подобную себе. — Я понимаю, о чём вы думаете. Но вы сами доказали это, проведя свой тест. Кстати, а чья была кровь внутри? — Это была кровь первого короля Сильвы, — ответил Иван за потрясённую сестру. — Я даже могу предположить, что двойное имя — тоже дело рук Древа. Если титул королевы подразумевает Селеан, значит, титул короля — это Апполоний? Присутствующие вновь удивлённо посмотрели на Зига. — Вы всё верно сказали, — кивнул Иван. — А титул принцессы… Сильвия? Они промолчали, но в их взглядах читалось явное согласие. Каждая его догадка, рождённая из хаотичных размышлений, оказывалась точным попаданием в цель. Картина в его голове сложилась окончательно. Но уложилась ли она в сознании остальных? Вряд ли. Сложно переварить тот факт, что перед тобой сидит прародитель всего твоего народа — молодой, здоровый, живой человек. — Я понимаю, что вам всё нужно переварить, — продолжил Зиг, понизив голос. — Но я прошу вас: никому не рассказывайте об этом. В не тех руках это — опасные знания. В душе Зига закипала злость. Он злился на этот кусок мёртвого дерева, которое, судя по всему, изначально намеревалось его поглотить. Древо взяло его ДНК, его силу, внешность и память — и на этой основе создало целый народ. А ведь всего несколько дней назад он всерьёз подумывал спалить эту страну дотла… Зиг уже вставал с дивана, собираясь окликнуть Малфареуса. Но Екатерина остановила его. — Подождите, — сказала она, протягивая руку. В её голосе звучала не просьба — скорее сдержанное волнение. — И это всё? Вам даже не интересно увидеть своё творение? Зиг замер на мгновение, затем медленно обернулся. Его лицо оставалось бесстрастным — ни тени любопытства, ни проблеска восхищения. Лишь холодное, трезвое понимание и почти пугающее безразличие. — Нет, — коротко ответил он. В этом «нет» не было ни вызова, ни раздражения. Только окончательность — как если бы он закрыл дверь в прошлое, не оставив за собой ни следа. — И вы не хотели бы посетить Сильву? В этом королевстве вы чужой, а там вас примут как своего. — Может, когда‑нибудь, — ответил Зиг, не замедляя шага. — А сейчас меня волнует только моя новая жизнь. Он повернулся к Катрин, и в этом взгляде сосредоточилось всё, что имело значение: тепло, уверенность, выбор. — Ибо здесь есть человек, который принимает меня таким, какой я есть. Королева молча кивнула, словно принимая его право на этот выбор. — Тогда ждём в гости. На этом аудиенция завершилась. Позвали Малфареуса, обменялись сдержанными прощальными фразами, и Зиг с Катрин покинули зал. Они шли по длинным коридорам дворца в тишине. Каждый погрузился в свои мысли, пытаясь осмыслить то, что только что прозвучало. Зигфрид ощущал лишь лёгкую отстранённость. Всё это — королевские титулы, древняя кровь, наследие, которого он не просил, — казалось далёким, чужим. Его настоящая жизнь начиналась не в момент рождения этого мира и не у корней Древа. Она началась здесь и сейчас. Катрин же, шагая рядом, мысленно рисовала новый облик своего будущего мужа. Вопросы роились в голове: Сколько ему лет на самом деле? В каком году он родился? Когда у него день рождения — настоящий, а не тот, что появился в этом мире? Она ловила себя на том, что заново узнаёт человека, которого, как ей казалось, уже полюбила. Но понимала: сейчас не время для расспросов. Потому молча держала его за руку. Зиг замедлил шаг, словно споткнувшись о собственную мысль. Катрин вопросительно приподняла бровь: — Что‑то не так? — Наоборот, — он улыбнулся уголком рта. — Всё так. Только… слишком быстро. Она молча ждала продолжения, зная: когда он так говорит, внутри идёт напряжённая работа. — Сегодня бал, — наконец произнёс он, глядя куда‑то вдаль, будто видел то, чего ещё не было. — И мне вдруг стало ясно: мы ни разу не танцевали вместе по‑настоящему. Катрин тихо рассмеялась: — По‑настоящему? А как же тогда называть все те случаи, когда ты едва не наступал мне на ноги во время тренировок? — То было выживание, — серьёзно ответил он. — А сегодня… сегодня я хочу просто танцевать. С тобой. В его глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли волнение, то ли решимость. — Но для этого мне нужно уйти прямо сейчас. Есть одно дело. Важное. — О, — она сделала вид, что оскорблена. — Уже бросаешь меня ради каких‑то дел? — Никогда, — его голос стал тише. — Просто… хочу, чтобы сегодня всё было правильно. Встретимся на балу. Договорились? Катрин задержала взгляд на его лице, пытаясь прочесть то, что он не говорил вслух. Что‑то важное. Что‑то, от чего её сердце забилось чуть чаще. — Договорились, — наконец ответила она, стараясь сохранить беспечный тон. — Только не задерживайся. А то я начну думать, что ты передумал. — Не передумаю, — сказал он твёрдо. — Ни за что. Он ушёл, а Катрин ещё несколько мгновений стояла в коридоре, прислушиваясь к отзвукам его шагов. В воздухе повисло ожидание — не тревожное, а светлое, почти праздничное. Она невольно коснулась пальцами своей руки, будто уже чувствовала прикосновение его ладони в танце. «Что же ты задумал, Зигфрид?» — подумала она с лёгкой улыбкой. И, встряхнув головой, направилась по своим делам, но теперь каждый шаг сопровождался тихим, радостным предвкушением вечера.