Дышать тобой

День девятнадцатый. 23:40. Комната Уэнсдей. Ты постучалась в дверь административного блока, когда весь лагерь уже давно спал. Два коротких — пауза — два длинных. Условленный сигнал. Дверь открылась почти сразу. Уэнсдей стояла на пороге в чёрной футболке и домашних штанах, без кос — волосы рассыпались по плечам влажными прядями. Только что из душа. Пахло мятным шампунем и чем-то ещё — горьковатым, её. — Ты не спишь, — сказала она. Не спросила. — Не могу. Думала о тебе. — Входи. Комната оказалась даже меньше, чем ты представляла. Узкая кровать у стены, письменный стол, ноутбук, стопка книг. Никаких украшений, никаких лишних вещей. Только на подоконнике — засушенная ветка полыни. — Уютно, — соврала ты. — Не ври. Здесь не уютно. Здесь функционально. Ты села на край кровати, оглядываясь. Уэнсдей закрыла дверь на задвижку — щелчок прозвучал громко в тишине. — Зачем закрыла? — спросила ты, хотя сердце уже подсказывало ответ. — Чтобы никто не вошёл. — Уэнсдей села рядом, не слишком близко, но и не на другом конце. — Чтобы никто не увидел. — Увидел что? — Меня. Не вожатую Аддамс. Просто меня. Ты повернулась к ней. В полумраке, при свете настольной лампы, её лицо было другим — мягче, уязвимее. Тени залегали под глазами, губы чуть приоткрыты, и ты впервые заметила, какие они на самом деле — не тонкие, как казалось издалека, а полные, чётко очерченные. — Ты красивая, — сказала ты. — Я раньше не говорила? Потому что боялась. — А теперь не боишься? — Теперь — нет. Уэнсдей смотрела на неё долго, потом протянула руку и коснулась пальцами твоей щеки. Лёгкое прикосновение — от него по коже побежали мурашки. — Ты дрожишь, — заметила она. — Это не от холода. — Я знаю. Её пальцы скользнули ниже — по шее, по ключице, остановились на вороте твоей пижамной рубашки. Она не торопилась. Словно изучала карту, которую никогда раньше не видела. — Уэнсдей, — выдохнула ты. — Ммм? — Что ты делаешь? — Изучаю. — Её голос стал ниже, почти шёпотом. — Ты сказала, что мы можем учиться вместе. Я учусь. — Чему? — Как ты выглядишь. Как ты дышишь. Как ты пахнешь. — Она наклонилась ближе, и ты почувствовала её дыхание на своей шее. — Как ты реагируешь, когда я касаюсь тебя. Ты втянула воздух — резко, судорожно. Не от астмы. Не от страха. — Это слишком, — прошептала ты. — Я не… я никогда… — Я тоже, — ответила Уэнсдей. — Но я хочу. Она отстранилась, посмотрела тебе в глаза. В них не было привычного льда — только чёрная, глубокая вода, в которой хотелось утонуть. — Скажи «нет», — сказала она. — И я остановлюсь. Не обернусь. Будто ничего не было. Скажи — и я выйду из этой комнаты и больше никогда не подойду к тебе ближе, чем на метр. — А если скажу «да»? — Тогда не выйду. Ты смотрела на неё и понимала, что боишься. Не её — себя. Своих желаний, которые никогда не смела признавать. Своего тела, которое всегда было предателем. Но сейчас — сейчас оно молчало. Не сжималось, не задыхалось. Оно ждало. — Да, — сказала ты. Уэнсдей выдохнула — ты даже не заметила, что она задерживала дыхание. — Тогда ложись, — сказала она. — На подушку. Ты легла. Уэнсдей нависла сверху, опираясь на локти, и снова коснулась твоего лица — теперь уже смелее, увереннее. Её пальцы гладили твои брови, скулы, губы. — Ты всегда улыбаешься, — сказала она. — Даже сейчас. — Потому что мне хорошо. — Хорошо? — Страшно хорошо. Уэнсдей наклонилась и поцеловала её — не так робко, как на крыльце. Глубже, требовательнее. Её язык скользнул между твоих губ, и ты застонала — тихо, почти неслышно. Она замерла. — Больно? — спросила она. — Нет. Хорошо. Не останавливайся. Она не остановилась. Её руки скользнули под рубашку — холодные пальцы на горячей коже, и ты выгнулась от неожиданности. Уэнсдей чуть отстранилась, посмотрела на твоё лицо. — Ты дрожишь, — повторила она. — Заткнись и продолжай, — выдохнула ты. Уэнсдей усмехнулась — впервые так открыто, почти весело. — Ты становишься дерзкой. — Ты меня такому учишь. Она стянула с тебя рубашку — медленно, изучая каждый открывшийся сантиметр. Ты чувствовала её взгляд на своей груди, на животе, на шраме от давней операции — маленьком, бледном, почти незаметном. — Что это? — спросила она, коснувшись его губами. — Дренаж. Когда мне было десять. Приступ был очень сильный, — ответила ты, зажмурившись от неожиданной нежности. — Тебе было больно. — Не так, как сейчас. Уэнсдей подняла голову. — Сейчас больно? — Сейчас — нет. Сейчас — как будто я горю. И мне нравится. Уэнсдей прикусила губу — жест, который ты никогда раньше у неё не видела. От этого твоё сердце забилось ещё быстрее. — Энид, — сказала она хрипло. — Что? — Я не знаю, что делать дальше. Я никогда… — Я тоже. — Ты взяла её руку и положила себе на грудь. — Но мы можем придумать. Вместе. Уэнсдей сжала пальцы — осторожно, почти невесомо. Ты снова застонала, и её губы накрыли твои, заглушая звук. Она училась быстро. С каждым движением, с каждым касанием — увереннее, смелее. Её пальцы блуждали по твоему телу, как будто она запоминала его наизусть, страницу за страницей. Ты отвечала — гладила её спину, её плечи, её бёдра через тонкую ткань домашних штанов. — Хочешь… — начала ты. — Да, — перебила она, не дослушав. — Всё. Что угодно. — Раздевайся. Уэнсдей отстранилась, села на кровати и стянула футболку через голову. В свете лампы её тело оказалось бледным, почти прозрачным — ни загара, ни одного лишнего изгиба. Тонкая талия, острые ключицы, маленькая грудь с тёмными сосками, которые уже затвердели от холода или от возбуждения — ты не знала. — Красивая, — выдохнула ты. — Не ври. — Я никогда не вру. В отличие от тебя, — ответила ты, садясь и проводя пальцами от её шеи до пупка. — Ты говоришь, что не умеешь чувствовать. Но это неправда. Уэнсдей вздохнула — прерывисто, неслышно для постороннего уха, но ты услышала. — Докажи, — сказала она. — Что я чувствую. Ты опрокинула её на подушки и нависла сверху, целуя туда, где шея переходит в плечо. Уэнсдей выгнулась, её руки вцепились в твои волосы. — Энид… — Ммм? — Не останавливайся. Ты не остановилась. Ты целовала её грудь, живот, бёдра — медленно, мучительно медленно, наслаждаясь каждым её вздохом, каждой дрожью. Когда твои губы коснулись того места, о котором ты стеснялась даже думать, Уэнсдей замерла. — Ты уверена? — спросила она. — Я никогда не была так уверена, — ответила ты и продолжила. Уэнсдей не кричала. Уэнсдей вообще почти не издавала звуков — только редкие, сдавленные вздохи и один раз — «чёрт», когда твой язык нашёл нужное место. Но её тело говорило громче любых слов. Оно дрожало, выгибалось, тянулось к тебе, как растение к свету. Когда она кончила — тихо, почти беззвучно, только пальцы впились в простыни, а губы закусили край подушки, — ты подняла голову и посмотрела на неё. Уэнсдей лежала с закрытыми глазами, тяжело дыша, и на её лице не было ни тени привычной маски. Только покой. Только усталое, счастливое опустошение. — Ты как? — спросила ты, ложась рядом. — Не знаю, — ответила она, не открывая глаз. — Я никогда… никто… — Она замолчала, потом повернулась и уткнулась лицом в твоё плечо. — Это странно. — Что? — Чувствовать себя уязвимой. Я ненавижу это чувство. — Но тебе понравилось. — Да. — Голос был глухим, приглушённым. — Чёрт возьми, да. Ты обняла её, прижала к себе. Её кожа была прохладной, но постепенно нагревалась от твоего тепла. — Теперь моя очередь, — сказала Уэнсдей, поднимая голову. — Не сегодня, — ответила ты, поглаживая её по спине. — Ты устала. Впервые в жизни ты устала не от работы. — Я не устала. — Ты дрожишь. — Это от тебя. Ты поцеловала её в лоб. — Завтра. Я никуда не денусь. Уэнсдей помолчала, потом кивнула и снова уткнулась в плечо. — Энид. — Ммм? — Оставайся до утра. — А если кто-нибудь увидит? — Никто не увидит. Я закрою дверь. Ты усмехнулась. — Ты уже закрыла. — Тогда тем более. Вы лежали в темноте — узкая кровать скрипела при каждом движении, за окном шумели сосны, и где-то далеко ухал филин. Уэнсдей заснула первой — ты поняла это по тому, как её дыхание стало ровным и глубоким. Во сне она прижималась к тебе, как ребёнок к игрушке, и это было так непохоже на ледяную вожатую Аддамс, что ты чуть не рассмеялась. Но не рассмеялась. Только поцеловала её в макушку и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И в нём будет она. --- День двадцатый. 06:00. Комната Уэнсдей. Ты проснулась от того, что кто-то дышал тебе в шею. Уэнсдей. Она не спала — просто лежала, положив голову тебе на плечо, и смотрела на тебя своими чёрными глазами. — Ты наблюдаешь, — прошептала ты. — Это моя работа. — Я не твоя работа. — Нет. — Она провела пальцем по твоей губе. — Ты не работа. Ты — награда. Ты покраснела. — Уэнсдей Аддамс, ты становишься романтичной. — Это пройдёт. — Надеюсь, нет. Она улыбнулась — той самой тонкой, неумелой улыбкой, от которой у тебя замирало сердце. — Нам пора вставать, — сказала она. — Через полчаса зарядка. — Я знаю. — Ты должна уйти первой. Чтобы никто не увидел. — Знаю. — Тогда почему ты не встаёшь? — Потому что не хочу. — Ты притянула её ближе и поцеловала — долго, лениво, со вкусом утра. — Ещё пять минут. — Энид… — Четыре. Уэнсдей вздохнула и сдалась. Через четыре минуты ты всё-таки встала, натянула рубашку, сунула ноги в кроссовки. Уэнсдей сидела на кровати, подтянув колени к груди, и смотрела на тебя. Волосы растрёпаны, губы припухшие, на шее — маленькое красное пятно, которое ты оставила прошлой ночью. — Ты выглядишь… иначе, — сказала ты. — Как? — Как будто тебя кто-то разбудил. Не будильник. Уэнсдей коснулась пальцами пятна на шее. — Это ты виновата. — Знаю. И не жалею. Ты подошла к двери, уже взялась за ручку, но обернулась. — Уэнсдей. — Ммм? — Увидимся на зарядке. — Увидимся. Ты выскользнула в коридор — пустой, тихий, пахнущий деревом и утром. Сердце колотилось, но дышать было легко. Свободно. Как будто ты вынырнула из глубокой воды и поняла — воздух есть. Всегда есть. Просто надо было кому-то научить тебя им пользоваться. День двадцать первый. 14:30. Пляж. Ты лежала на полотенце, подставив лицо солнцу, и чувствовала, как кожа нагревается, а мысли текут медленно и лениво. Рядом возились Йоко и Агнес — они строили замок из песка, который разваливался быстрее, чем они его лепили. Дивина читала книгу в тени зонтика. Лагерная жизнь шла своим чередом. До конца смены оставалось чуть больше недели, и ты старалась не думать об этом. Не думать о том, что скоро сядешь в такси и уедешь. Что Уэнсдей останется здесь — с новыми отрядами, новыми лицами, новыми "Сбавь темп". — Энид, — позвала Агнес. — Ты слышала? К нам сегодня приезжают стажёры из соседнего лагеря. На один день. Обмен опытом, или как это называется. — Не слышала, — ответила ты равнодушно. — Говорят, среди них есть один парень. Очень настойчивый. Уже спрашивал у Аякса, кто у нас самые симпатичные девчонки. — И что Аякс ответил? — Сказал, что все заняты. Но он не поверил. Ты пожала плечами. Какая разница? Стажёры приехали после обеда — трое парней и две девушки, все в одинаковых синих футболках с логотипом лагеря "Буревестник". Они ходили по территории, что-то записывали в блокноты, задавали вопросы вожатым. Ты заметила их, но не придала значения. До тех пор, пока один из них — высокий, с тёмными волосами и наглой улыбкой — не подошёл к Уэнсдей. Ты стояла у лодочного сарая, перебирала вёсла и краем глаза наблюдала за разговором. Парень что-то говорил — жестикулировал, улыбался, наклонялся ближе, чем следовало. Уэнсдей слушала с обычным каменным лицом, но не уходила. Не прерывала. Ты почувствовала, как внутри закипает что-то тёмное и липкое. — Энид, ты чего? — спросила Агнес, появившаяся с твоей стороны. — Сжимаешь весло так, будто хочешь его сломать. — Всё нормально, — процедила ты. — Врёшь. Ты смотришь на неё. — Не смотрю. — Смотришь. И сверлишь взглядом того парня. Это ревность, да? — Нет. — Да. И это мило. — Агнес усмехнулась. — Она тебе не изменит. Ты видела, как она на тебя смотрит? Как будто ты — единственный человек в радиусе ста километров. — Она на всех так смотрит. — Нет. На других она смотрит как на объекты. На тебя — как на… — Агнес задумалась. — Как на что-то, что она хочет защитить. И съесть. Одновременно. Ты фыркнула, но весло разжала. Парень наконец ушёл. Уэнсдей осталась стоять на пирсе, глядя на озеро. Ты видела её профиль — спокойный, непроницаемый. Но когда она повернулась и встретилась с тобой взглядом, ты заметила, как её плечи чуть расслабились. Она сделала знак рукой — "подойди". Ты подошла, стараясь выглядеть безразличной. — Кто это был? — спросила ты, когда поравнялась с ней. — Стажёр. Его зовут Дмитрий. Он задавал вопросы о методике ледяного контроля. — Очень настойчиво задавал. Уэнсдей посмотрела на тебя с лёгким прищуром. — Ты ревнуешь, — сказала она. Не спросила. Констатировала. — Нет. — Ты краснеешь. — Это от солнца. — На тебе толстовка с длинным рукавом. — Я быстро сгораю. Уэнсдей сделала шаг ближе. Ещё один. Теперь вы стояли вплотную, и ты чувствовала запах её шампуня — мята и полынь. — Энид, — сказала она тихо. — Мне не нужен никто другой. Я даже не замечаю других. Ты единственная, кто нарушил мой контроль. Не потому, что ты слабая. А потому что ты — это ты. Твоё сердце пропустило удар. — Откуда ты знаешь, что я ревную? — спросила ты. — Ты сжимала весло так, что побелели костяшки. Ты не отрывала от нас взгляда. И ты дважды глубоко вздохнула — это ты делаешь, когда злишься, а не когда задыхаешься. — Ты запомнила все мои привычки? — Я запоминаю всё, что касается тебя. Ты стояла на пирсе, и ветер трепал волосы, и солнце светило прямо в глаза, но ты не могла отвести взгляд от Уэнсдей. От её губ, которые чуть заметно улыбались. От её глаз, в которых не было льда — только тёмная, глубокая вода. — Уэнсдей, — сказала ты. — Ммм? — Поцелуй меня. — Здесь? При всех? — Да. — Это неразумно. — Знаю. Уэнсдей огляделась. На пляже было полно народу — кто-то купался, кто-то играл в волейбол, кто-то просто сидел на полотенцах. Но никто не смотрел в их сторону. Никто, кроме Агнес и Йоко, которые замерли с открытыми ртами. — Один раз, — сказала Уэнсдей. — И только потому, что ты попросила. Она наклонилась и поцеловала тебя. Коротко. Быстро. Почти целомудренно — для постороннего взгляда. Но ты чувствовала, как дрожат её губы, как она сдерживается, чтобы не углубить поцелуй. — Довольна? — спросила она, отстраняясь. — Почти, — ответила ты. — Но мы это повторим. Вечером. В твоей комнате. Уэнсдей прищурилась, но ничего не сказала. Только уголок её рта дёрнулся в той самой почти-улыбке, которую ты так любила. --- Вечером, когда лагерь затих, ты снова постучалась в её дверь. Два коротких — пауза — два длинных. Уэнсдей открыла сразу — как будто ждала за дверью. — Ты пришла, — сказала она. — Я обещала. Она впустила тебя, закрыла дверь на задвижку. В комнате горела только настольная лампа — мягкий полумрак, в котором её лицо казалось ещё более острым и прекрасным. — Тот парень, — сказала ты, садясь на кровать. — Дмитрий. Он ещё раз подходил к тебе после обеда. — Ты следила? — Нет. Я просто… заметила. Уэнсдей села рядом. — Он спросил, не хочу ли я выпить с ним вечером. Кофе, чай, что-то покрепче — он не уточнил. — И что ты ответила? — Что я пью только травяной чай и только в одиночестве. — А если бы он предложил травяной чай? — Тогда я сказала бы, что у меня есть аллергия на навязчивость. Ты усмехнулась. — Жестоко. — Честно. Уэнсдей взяла твою руку и переплела пальцы. Её ладонь была холодной, но ты уже привыкла. Ты знала, как её согреть. — Энид, — сказала она. — Ты действительно ревнуешь. Мне это… непривычно. Но не неприятно. — Правда? — Правда. Никто никогда не ревновал меня. Обычно люди меня боятся. Или ненавидят. Или и то, и другое одновременно. — А я не боюсь. — Я заметила. — Уэнсдей помолчала. — Это странно. Но мне нравится. Она легла на подушку, потянув тебя за собой. Вы лежали лицом к лицу, и ты могла разглядеть каждую её ресницу, каждую веснушку (у неё были веснушки — крошечные, почти незаметные на бледной коже, но они были). — Ты красивая, — сказала ты. — Я уже говорила. Но повторю. Ты красивая. — Ты говоришь это слишком часто. Это снижает ценность комплимента. — Нет. Это делает его правдой. Уэнсдей провела пальцем по твоей щеке, по губам, по подбородку. — Энид. — Ммм? — Я хочу… — Она запнулась, что было на неё совсем не похоже. — Я хочу попробовать то, что ты делала прошлой ночью. Но с тобой. Если ты не против. — Я не против, — ответила ты, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Но ты уверена? Ты никогда… — Я уверена. С тобой — уверена. Она поцеловала тебя — медленно, глубоко, изучающе. Её руки скользнули под твою футболку, холодные пальцы коснулись живота, и ты выдохнула в её губы. — Ты дрожишь, — прошептала она. — Это не от холода. — Я помню. Она стянула с тебя футболку, потом шорты, потом всё остальное — медленно, почти благоговейно. Ты лежала перед ней обнажённой, и впервые не стеснялась своего тела. Не прятала шрамы, не прикрывала грудь руками. — Ты прекрасна, — сказала Уэнсдей. И в её голосе не было лести. Только правда. Она целовала тебя везде — плечи, ключицы, живот, бёдра. Её губы были холодными, но оставляли горячие следы. Когда она коснулась языком твоего соска, ты застонала — громче, чем планировала. — Тише, — прошептала Уэнсдей. — Стены тонкие. — Тогда не делай так, — выдохнула ты. — Не могу обещать. Она продолжила. Её руки и губы двигались по твоему телу, как будто она писала карту — каждый сантиметр, каждую родинку, каждый шрам. Ты вцепилась в простыни, закусила губу, чтобы не кричать. — Уэнсдей… — простонала ты. — Ммм? — Пожалуйста… — Что "пожалуйста"? — спросила она, поднимая голову. В её глазах горел тёмный, опасный огонь. — Не дразни. — А если я хочу? — Тогда я сделаю тебе больно. — Обещаешь? Ты не выдержала. Перевернула её на спину, нависла сверху, вжимая в матрас. Уэнсдей смотрела на неё с удивлением и… восхищением? — Ты сильная, — сказала она. — Ты меня такой сделала. Ты поцеловала её — жёстко, требовательно, вкладывая в поцелуй всю ревность, все страхи, всю нежность, которые копились в тебе эти дни. Уэнсдей отвечала — неумело, но страстно, как будто хотела наверстать упущенные годы. Потом твои губы скользнули ниже. По шее, по ключицам, по груди. Ты помнила, что ей понравилось прошлой ночью, и повторила — но с большей уверенностью, с большей лаской. Уэнсдей кончила быстро — и снова тихо, только пальцы впились в твои плечи, а дыхание сбилось на несколько секунд. — Ты… — начала она, но не закончила. — Что? — Ты невыносима. — Знаю. Она притянула тебя к себе, уткнулась лицом в твои волосы. — Теперь моя очередь, — сказала она. — Я же сказала — не сегодня. — А я говорю — сегодня. Уэнсдей опустилась ниже, и через мгновение ты забыла, как дышать. В прямом смысле — лёгкие сжались, но не от астмы, а от того, что её язык делал с твоим телом. — Ингалятор, — прохрипела ты. Уэнсдей мгновенно остановилась. — Где он? — В кармане шорт. На полу. Она нашла шорты, достала ингалятор, протянула тебе. Ты сделала два вдоха — и мир перестал плыть. — Продолжай, — сказала ты. — Ты уверена? — Более чем. Она продолжила. На этот раз — осторожнее, внимательнее, следя за твоим дыханием. Когда ты кончила — громко, с полустоном-полувсхлипом, — Уэнсдей подняла голову и посмотрела на тебя с чем-то похожим на гордость. — Ты в порядке? — спросила она. — В полном, — ответила ты, тяжело дыша. — Впервые в жизни — в полном порядке. Она легла рядом, и ты прижалась к ней, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с твоим. — Уэнсдей, — сказала ты. — Ммм? — Тот парень, Дмитрий. Если он ещё раз подойдёт к тебе… — Что ты сделаешь? — Ничего. Я просто буду смотреть. И он поймёт. — Что поймёт? — Что ты занята. Что ты моя. Уэнсдей помолчала. Потом поцеловала тебя в макушку. — Твоя, — сказала она тихо. — Только твоя. Ты закрыла глаза и улыбнулась. За окном шумели сосны, и где-то вдалеке смеялись стажёры, но тебе было всё равно. Потому что здесь, в этой маленькой комнате, был твой мир. И ты не хотела его покидать.