Дышать тобой

День восьмой. 10:23. Лесная тропа. Переход обратно давался тяжелее, чем ожидалось. Дорога шла в гору, корни деревьев норовили подставить подножку, а рюкзак — казалось, в него положили кирпичей. Ты шла в середине колонны, стараясь не отставать, но с каждым шагом дышать становилось труднее. — Энид, ты как? — спросила Агнес, идущая следом. — Нормально, — ответила ты, хотя это уже не было правдой. Грудь сдавило — не резко, а постепенно, как будто кто-то медленно затягивал верёвку вокруг рёбер. Ты сунула руку в карман, нащупала ингалятор, но не стала доставать. Ещё не время. Ещё терпимо. — Синклер, — раздалось слева. Уэнсдей шла рядом, как тогда на зарядке — бесшумно, неожиданно. Она смотрела на твои губы — бледные, наверное, — и на лоб, где выступила испарина. — Остановись. — Я могу, — выдавила ты. — Я не спрашиваю. Остановись. Ты замерла. Колонна ушла вперёд, Агнес оглянулась, но Уэнсдей махнула ей — иди. Они остались вдвоём на лесной тропе, среди сосен и папоротников. — Садись, — сказала Уэнсдей, указывая на поваленное дерево. Ты села. Достала ингалятор. Сделала вдох. Второй. — Ты слишком рано начала задыхаться, — сказала Уэнсдей, присаживаясь рядом. — Ты не спала прошлой ночью. Это снижает твой порог. — Я спала, — соврала ты. — Ты спала два часа. Я видела, как ты ворочалась. Ты посмотрела на неё с вызовом. Уэнсдей не отвела взгляда. — Ты следила за мной? — спросила ты. — Я слежу за всеми. Это моя работа. — Только за мной вы следите особенно. Уэнсдей молчала так долго, что ты уже пожалела о своих словах. Но потом она сказала: — Может быть. И это «может быть» прозвучало громче любого «да». Ты сидела на поваленном дереве, сжимая ингалятор в руке, и смотрела на неё. На профиль, который уже выучила наизусть. На косы, которые хотела расплести — просто чтобы увидеть, как чёрные волосы упадут на плечи. На губы, которые никогда не улыбались, но которые почему-то казались тебе самыми честными в этом лагере. — Уэнсдей, — сказала ты. — Ммм? — Можно я назову тебя по имени? Не когда мы одни. А просто. Всегда. Уэнсдей повернула голову. Взгляд — тёмный, глубокий, без дна. — Зачем? — спросила она. — Потому что «Аддамс» — это слишком далеко. А ты не далеко. Ты… рядом. Тишина. Птицы. Ветер в соснах. — Хорошо, — сказала Уэнсдей. — Зови. Ты улыбнулась — не дежурной улыбкой, не «всё в порядке» улыбкой, а настоящей. Широкой. Светлой. Улыбкой, которая говорила: «Я здесь. Я дышу. Я живу». — Уэнсдей, — сказала ты, пробуя имя вслух, на людях, без шёпота. Имя упало в лесную тишину, как камень в воду — и пошло круги. Уэнсдей смотрела на эти круги. На твои губы. На твои глаза. И на её лице — впервые, впервые за всё время — появилось что-то, что можно было назвать улыбкой. Не полной. Не яркой. Тонкой, как лезвие. Но настоящей. — Пойдём, Энид, — сказала она, вставая и протягивая руку. — Догоним остальных. Ты взяла её руку. Пальцы снова были холодными. Но ты знала, как их согреть. Вставало солнце, и лес наполнился светом. Ты шла по тропе, держась чуть ближе, чем нужно. И не отставала. И дышала. Свободно. День девятый. 06:15. Лагерь. Ты проснулась за пятнадцать минут до гудка — и поняла, что выспалась. Впервые за много дней. Глаза не слипались, грудь не ныла, и в голове было удивительно пусто и ясно. Ты лежала на спине, смотрела в потолок и слушала, как за окном поют птицы. Где-то на кухне гремели кастрюлями — готовили завтрак. Йоко ещё спала, свернувшись клубком и уткнувшись носом в подушку. Дивина, кажется, уже ушла в душ — её кровать была пуста, покрывало аккуратно сложено. Ты села, потянулась и только тогда заметила. Ингалятор лежал на тумбочке. Ты не брала его со вчерашнего вечера. — Ну, — прошептала ты сама себе, — это уже прогресс. Гудок раздался ровно в 6:30, и ты вышла на зарядку без привычной утренней дозы сальбутамола. Просто так. На пробу. Уэнсдей уже стояла на пирсе — в этот раз в длинных чёрных лосинах и ветровке. Косы заплетены привычным узлом, лицо непроницаемое. Но когда ты подошла ближе, она бросила на тебя быстрый взгляд — и ты заметила, как её глаза на секунду задержались на твоих руках. Пустых. Без ингалятора. Она ничего не сказала. Только чуть прищурилась. — Три круга, — объявила она. — Темп свободный. Кто выдохся — шагом. Не геройствуйте. Ты улыбнулась про себя. «Не геройствуйте» — это было для всех. «Сбавь темп» — только для тебя. И ты до сих пор помнила вкус этих слов. Вы побежали. Ты держалась в середине группы, дышала носом, старалась не думать о лёгких. Агнес бежала рядом, иногда бросая на тебя обеспокоенные взгляды. — Ты сегодня без ингалятора? — спросила она на втором круге. — В кармане, — соврала ты. На самом деле он остался в комнате. Ты хотела проверить — сможешь ли. — Ты идиотка, — с уважением сказала Агнес. — Знаю. На третьем круге грудь начала сжиматься — но не так, как раньше. Слабее. Терпимее. Ты сбавила шаг, перешла на быструю ходьбу и закончила дистанцию вместе с отстающими. Уэнсдей стояла у финиша, скрестив руки, и смотрела на тебя. Ты подошла, тяжело дыша, но без хрипов. — Неплохо, — сказала Уэнсдей. — Но в следующий раз бери ингалятор. Даже если кажется, что справишься. — Откуда вы знаете, что я его не брала? Уэнсдей чуть наклонила голову. — Потому что ты дышишь чаще обычного. И потому что я видела твой карман. Он плоский. Ты усмехнулась. — Вы всё замечаете. — Это моя работа. — Вы это говорите каждый раз. — Потому что это правда каждый раз. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Уэнсдей развернулась и пошла к столовой, но на полпути обернулась: — Энид. Ты замерла. Она снова назвала тебя по имени. При всех. — Завтрак через двадцать минут. Не опаздывай. — Не опоздаю, — ответила ты, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. Йоко подошла сзади и тронула тебя за плечо. — Что это было? — спросила она тихо. — Что именно? — Она назвала тебя по имени. Она никого не называет по имени. — Может, я особенная, — ответила ты, цитируя Агнес. Йоко посмотрела на тебя долгим, серьёзным взглядом. — Энид, ты влюблена в неё. Ты открыла рот, чтобы возразить — но слова застряли в горле. Потому что это была правда. Правда, которую ты носила в себе несколько дней, прятала за шутками, за «она просто вожатая», за «это пройдёт». Но не проходило. — Да, — сказала ты наконец. — Кажется, да. Йоко вздохнула и обняла тебя за плечи. — Ну, тогда тебе точно нужен ингалятор. Потому что эта женщина тебя убьёт. Не астма. Она. --- День десятый. 21:45. Пляж. После ужина был объявлен «свободный вечер» — можно было сидеть в комнатах, гулять по территории или купаться в озере (под присмотром вожатых, разумеется). Ты выбрала пляж. Вода оказалась тёплой — август давал о себе знать. Ты зашла по пояс, потом по грудь, потом поплыла, не считая гребков, не думая о ритме. Просто двигалась, чувствуя, как вода обнимает тело, как звёзды отражаются в чёрной глади. — Энид. Ты обернулась. Уэнсдей стояла на пирсе, в руке — спасательный жилет. — Ты далеко заплыла, — сказала она. — Возвращайся. — Я в порядке, — крикнула ты. — Это не вопрос. Ты вздохнула и поплыла обратно. Когда твои ноги коснулись дна, Уэнсдей протянула руку и помогла тебе подняться на пирс. Пальцы — снова холодные, снова сильные. — Ты плаваешь лучше, чем в первый день, — заметила она. — Спасибо учителю. — Я только сказала «сбавь темп». Остальное сделала ты сама. Ты села на край пирса, свесив ноги в воду. Уэнсдей — рядом. Не слишком близко, но и не на другом конце. В темноте, при свете луны, её лицо казалось вырезанным из слоновой кости — белое, острое, прекрасное. — Уэнсдей, — сказала ты. — Ммм? — Можно спросить? — Ты уже спрашиваешь. — Ты когда-нибудь влюблялась? Тишина. Вода плескалась о сваи. Где-то на берегу смеялись девчонки. — Это личное, — ответила Уэнсдей после паузы. — Я знаю. Поэтому и спрашиваю. Уэнсдей повернула голову и посмотрела на тебя — долго, внимательно, так, что ты почувствовала, как горит лицо даже в темноте. — Нет, — сказала она наконец. — Я никогда не влюблялась. Я не видела в этом смысла. — А сейчас? — Сейчас я вижу много вещей, в которых раньше не видела смысла. Твоё сердце пропустило удар. Потом ещё один. Ты сидела, боясь пошевелиться, боясь спугнуть момент. — Например? — спросила ты шёпотом. Уэнсдей молчала так долго, что ты уже решила — она не ответит. Но потом она сказала: — Например, в том, чтобы сидеть на пирсе в одиннадцать вечера и смотреть на звёзды с человеком, который забыл ингалятор в кармане куртки, потому что хотел доказать, что он сильнее своей болезни. — Откуда ты… — начала ты и осеклась. — Ты обыскала мою куртку? — Я проверила твои вещи на наличие ингалятора перед заплывом. Это техника безопасности. — И что нашла? — Ингалятор. В левом кармане куртки, которая висела на спинке стула в твоей комнате. Ты усмехнулась. — Ты входила в мою комнату без спроса? — Дверь была открыта. — Уэнсдей чуть приподняла уголок губ. — Это тоже техника безопасности. — Ты невыносима, — сказала ты без злости. — Знаю. Они сидели в тишине, и луна поднималась всё выше, и звёзды становились ярче. Ты чувствовала тепло её плеча — совсем рядом, почти касаясь. И не отодвигалась. — Энид, — сказала Уэнсдей. — Да? — Ты спросила, влюблялась ли я когда-нибудь. Я ответила — нет. — Она сделала паузу. — Но это не значит, что я не могу. Это значит, что я не встретила человека, ради которого стоило бы рискнуть. — А сейчас встретила? Уэнсдей посмотрела на неё. В лунном свете её глаза казались почти серебряными — глубокими, как озеро, в котором они только что плавали. — Я не знаю, — сказала она честно. — Но я думаю об этом. Твоё сердце замерло. Потом забилось с такой силой, что ты испугалась — не начнётся ли приступ. Но нет. Дышать было легко. Свободно. Как будто кто-то открыл окно в грудной клетке и впустил туда ветер. — Я тоже думаю, — сказала ты. — О тебе. Уэнсдей моргнула. Один раз. Два. Это было единственное движение, которое выдавало её — лёгкое, почти незаметное. Но ты заметила. Ты замечала всё. — Нам пора в комнаты, — сказала она, вставая. — Отбой через пятнадцать минут. — Уэнсдей. — Ммм? — Спасибо. — За что на этот раз? — За то, что думаешь. Уэнсдей протянула руку и помогла тебе подняться. Её пальцы задержались на твоих на секунду дольше, чем нужно. — Спокойной ночи, Энид. — Спокойной ночи, Уэнсдей. Ты пошла к корпусу, чувствуя её взгляд на своей спине. Не тяжёлый, как раньше. Тёплый. Как вода в озере, когда привыкаешь к холоду. --- В комнате Йоко уже спала, зарывшись в одеяло с головой. Дивина листала книгу при свете налобного фонарика. — Ты чего такая красная? — спросила она, не поднимая головы. — Жарко, — ответила ты, падая на кровать. — Опять врёшь. — Ага. Ты улыбнулась в потолок и прижала руки к груди. Под ладонями — сердце, которое билось ровно, спокойно, счастливо. «Я думаю об этом», — повторила ты про себя. И заснула с улыбкой, которая не сходила с лица даже во сне. День одиннадцатый. 05:48. Комната Энид. Ты проснулась от того, что кто-то тихо постучал в дверь. Три коротких удара. Пауза. Ещё два. Это был не гудок — до подъёма оставалось ещё больше сорока минут. Йоко и Дивина спали, и ты на цыпочках прошла к двери, стараясь не скрипеть половицами. На пороге стояла Уэнсдей. В спортивном костюме, с рюкзаком за плечами и термосом в руке. Косы сегодня были распущены и собраны в низкий хвост — непривычно, почти нежно. Ты замерла, глядя на неё. — Одевайся, — сказала она шёпотом. — Теплее. И возьми ингалятор. — Куда мы? — Увидишь. Ты хотела спросить «зачем», но передумала. Просто кивнула, натянула джинсы, свитер, кроссовки, сунула ингалятор в карман и выскользнула за дверь. Лагерь спал. Фонари ещё горели, но небо на востоке уже серело, обещая рассвет. Уэнсдей шла быстро, но ты не отставала — за десять дней ты научилась держать её темп. Они прошли мимо столовой, мимо лодочного сарая, свернули на тропинку, ведущую к скалам. — Ты знаешь это место? — спросила Уэнсдей, когда они начали подниматься. — Нет. Я думала, здесь запрещено. — Запрещено. Поэтому мы идём до рассвета. Ты усмехнулась. Уэнсдей Аддамс нарушает правила. Кто бы мог подумать. Подъём оказался недолгим, но крутым. Ты дважды останавливалась перевести дыхание, но ингалятор не доставала — справлялась. Уэнсдей ждала, не торопила, иногда протягивала руку, помогая перелезть через особо скользкие камни. Верхушка скалы представляла собой плоскую площадку, поросшую мхом. Отсюда озеро было видно как на ладони — чёрное, спокойное, зеркальное. Небо над ним переливалось от фиолетового к оранжевому, и первые лучи солнца только начинали золотить верхушки сосен на том берегу. — Красиво, — выдохнула ты. — Да, — сказала Уэнсдей, но смотрела она не на озеро. Ты обернулась и встретилась с ней взглядом. Её глаза — тёмные, глубокие — сейчас были цвета неба перед рассветом: фиолетово-синие, с проблесками золота. — Зачем ты привела меня сюда? — спросила ты. Уэнсдей помолчала. Потом села на плоский камень, жестом приглашая тебя сесть рядом. — Я прихожу сюда, когда мне нужно подумать, — сказала она. — Здесь никто не мешает. Никто не смотрит. Можно быть собой. — И что ты думала здесь? — спросила ты, садясь рядом. — О многом. О лагере. О своей семье. О том, правильно ли я выбрала путь. — А теперь? — Теперь я думаю о тебе. Твоё сердце пропустило удар. — Уэнсдей… — Дай закончить, — перебила она мягко. — Я не умею говорить красиво. Я умею говорить прямо. Я думаю о тебе каждую свободную минуту. Я замечаю, как ты дышишь, когда спишь, потому что я проверяю коридоры по ночам и твоя дверь всегда приоткрыта. Я знаю, что ты любишь какао с корицей и ненавидишь, когда тебя жалеют. Я знаю, что ты улыбаешься, когда говоришь неправду, и хмуришься, когда правда слишком больно. — Ты следила за мной, — прошептала ты. — Да. — Уэнсдей не отвела взгляда. — Следила. И мне не стыдно. Потому что впервые в жизни мне стало интересно. Не просто наблюдать. Быть рядом. Ты смотрела на неё, и мир вокруг растворялся — озеро, сосны, рассвет. Оставались только её глаза и её голос, тихий, почти испуганный. — Я не знаю, что это, — продолжала Уэнсдей. — Может быть, влюблённость. Может быть, что-то другое. Но я хочу это проверить. С тобой. Если ты согласна. Ты открыла рот, но слова застряли в горле. Не от астмы — от счастья. Оно заполнило грудную клетку, растеклось по венам, ударило в голову, как глоток шампанского. — Ты серьёзно? — спросила ты наконец. — Я никогда не шучу, — ответила Уэнсдей. — Ты это знаешь. — Да, знаю. Ты взяла её руку — холодную, как всегда — и сжала. — Уэнсдей Аддамс, ты самая странная, самая пугающая и самая прекрасная женщина, которую я встречала. И да. Я согласна. Всё, что угодно. Лишь бы быть рядом. Уэнсдей смотрела на неё долго. Потом уголок её рта дрогнул — тот самый почти-улыбка, который ты уже полюбила. — Энид, — сказала она. — Да? — Ты не могла бы… улыбнуться? Прямо сейчас? Мне нужно запомнить это лицо. Ты улыбнулась — широко, ярко, на весь рассвет. И Уэнсдей улыбнулась в ответ. Настоящей улыбкой. Немного неловкой, немного неумелой — как будто её губы забыли, как это делается. Но от этого она стала ещё прекраснее. Солнце взошло, заливая скалы золотом. Озеро внизу засверкало тысячей искр. Где-то в лагере запели птицы. — Нам пора возвращаться, — сказала Уэнсдей, но не двинулась с места. — Знаю, — ответила ты и тоже не встала. Они сидели на скале, держась за руки, и смотрели, как просыпается мир. И тишина между ними была уже не пустой — она была полной. Полной обещаний, надежд и чего-то такого, чему ещё предстояло родиться.