Дышать тобой

Вечером, перед отбоем, ты вышла на крыльцо подышать. Лагерь затихал. Где-то вдалеке играла гитара, пахло дымом и хвоей. — Не спится? Ты обернулась. Уэнсдей стояла на дорожке в десяти шагах, в руке — кружка с чем-то горячим. Не чай — пахло травяным настоем, горьким и резким. — Не могу, — ответила ты честно. — Мысли? — Да. Уэнсдей сделала шаг ближе. Потом ещё один. Она остановилась в метре от крыльца, подняла голову, и в свете фонаря ты увидела её лицо — без маски, без привычной непроницаемости. Просто уставшая девушка с тёмными кругами под глазами и губами, которые никогда не знали улыбки. — У тебя хорошая техника, — сказала она. — Но ты слишком много думаешь. На воде мысли — враг. Они сбивают дыхание быстрее, чем холод. — А что тогда не враг? Уэнсдей помолчала. Потом сделала глоток из кружки и ответила тихо, почти шёпотом: — Тело. Оно умнее головы. Доверяй ему. Оно знает, как дышать. Ты просто перестань мешать. Ты хотела сказать что-то едкое — про то, что тело, которое не слушается, вряд ли умнее, что астма — это и есть тело, которое предаёт тебя каждый раз. Но вместо этого сказала: — А вы доверяете своему? Уэнсдей посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. — Моё тело никогда меня не подводило. Потому что я его не просила о невозможном. — Она сделала паузу. — Спокойной ночи, Синклер. — Спокойной ночи, Аддамс. Уэнсдей развернулась и ушла в темноту, не оглядываясь. Ты смотрела ей вслед, пока чёрная фигура не растворилась между соснами. Потом подняла голову к небу. Звёзды здесь были ярче, чем в городе. И холоднее. «Я её не просила о невозможном», — повторила ты про себя и вдруг поняла, что это неправда. Ты просила. Каждый день. Каждое утро, когда вставала с кровати. Каждый вечер, когда ложилась спать, надеясь, что завтра будет легче. Ты просила свои лёгкие быть нормальными, своё сердце — не колотиться от страха, своё тело — не быть предателем. Но, может быть, дело было не в том, чтобы просить. А в том, чтобы перестать мешать. Ты глубоко вздохнула — носом, медленно — и пошла в комнату. Завтра был четвёртый день. Двадцать шесть дней оставалось до конца смены. Слишком много. И слишком мало. День четвёртый. 22:17. Отбой уже прошёл, но ты лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в тяжёлое дыхание Йоко на соседней кровати — она уснула мгновенно, как только голова коснулась подушки. Дивина, кажется, тоже спала, свернувшись клубком и тихо посапывая. Ты же смотрела в потолок и считала. Не овец. Не гребки. Не дни. Ты считала, сколько раз за сегодня ты её видела. На зарядке — раз. Она стояла на пирсе, и утреннее солнце запуталось в её распущенных волосах, потому что сегодня она почему-то не заплела косы. Ты заметила это раньше, чем собственное дыхание. На завтраке — два. Она пила чёрный кофе в углу столовой, листая какой-то журнал с графиками. Никто не сел с ней за стол. Никто даже не попытался. На занятии по гребле — три, четыре, пять. Она ходила вдоль берега, поправляя вёсла и делая замечания. Один раз её рука коснулась твоей спины, когда она поправляла тебе осанку, и ты забыла, как дышать. В прямом смысле. Пришлось доставать ингалятор. После обеда — шесть. Она проверяла твой чек-лист в лодочном сарае и сказала: «Хорошо». Одно слово. Без улыбки. Но ты готова была выучить его наизусть и повторять перед сном. Вечером у костра — семь. Она сидела в стороне от всех, и языки пламени выхватывали из темноты её профиль — острый, почти болезненно красивый. Ты смотрела на неё дольше трёх секунд. И она заметила. Посмотрела в ответ. И ты отвела глаза, чувствуя, как горит лицо. — Энид, — прошептала Агнес с соседней лавки. — Ты вся красная. Температура? — Жарко от костра, — соврала ты. Костер был далеко. И ты врала. Восемь раз. Ты видела её восемь раз сегодня. И запомнила каждую секунду. «Это ненормально», — сказала ты себе. — «Ты здесь на месяц. Всего на месяц. А она — твоя вожатая. И точка». Но точка превращалась в многоточие. --- День пятый. 14:03. Гроза пришла внезапно. Ещё утром небо было чистым, но к обеду с той стороны озера выползла фиолетовая туча, тяжёлая и злая. Ветер рванул так, что заскрипели сосны, и через пять минут ливень обрушился на лагерь, как ушат ледяной воды. Все занятия отменили. Отряд сидел в корпусе — кто-то играл в карты, кто-то листал телефон, пытаясь поймать призрачную связь. Йоко и Дивина устроились на подоконнике с книжками, а ты стояла у окна и смотрела, как вода заливает дорожки. — Синклер. Ты обернулась. В дверях комнаты стояла Уэнсдей. Мокрая — чёрная футболка прилипла к телу, волосы висели сосульками. Она не замечала этого или ей было всё равно. — Пойдём, — сказала она. — Нужна помощь. — Какая? — Лодки. Ветер мог их сорвать. Понадобятся лишние руки. Йоко подняла голову, готовая возразить, но Уэнсдей уже развернулась и пошла к выходу. Ты — за ней, даже не думая. — Энид! — крикнула Йоко. — Дождь же! — Я быстро, — бросила ты через плечо и выскочила за дверь. На улице вода заливала глаза, и ты сразу промокла до нитки. Холодно не было — адреналин согревал. Уэнсдей шла впереди, не оборачиваясь, и ты видела, как её тёмная фигура разрезает серую пелену. У лодочного сарая было плохо. Две лодки сорвало с креплений и унесло к другому берегу — их жёлтые днища мелькали среди волн. Третья наполовину съехала в воду и застряла носом в песке. — Заносим четвёртую внутрь, — скомандовала Уэнсдей, хватая лодку за борт. — Тяни с другой стороны. Ты вцепилась в мокрое дерево, поскользнулась, упала на колени, но не отпустила. Вдвоём они затащили лодку в сарай — тяжёлую, скользкую, непослушную. — Ещё одна, — сказала Уэнсдей, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Их же две осталось, — запыхалась ты. — Значит, две. Они затащили пятую. Потом шестую. Твои руки дрожали от напряжения, лёгкие начинали ныть — влажный воздух, холод, резкие движения. Но ты не остановилась. Потому что Уэнсдей не останавливалась. Она работала молча, методично, как машина. Когда последняя лодка была на месте, ты прислонилась к стене сарая и сползла вниз. Мокрая, грязная, с песком в волосах и в ботинках, которые хлюпали при каждом движении. — Ингалятор? — спросила Уэнсдей, закрывая дверь на засов. — В кармане, — прохрипела ты, нащупывая спасительный баллончик. Один вдох. Второй. Третий. Уэнсдей стояла напротив, скрестив руки, и смотрела. В сарае было темно, только свет из щелей пробивался узкими полосами, и ты видела её лицо — бледное, с прилипшими прядями, с глазами, которые сейчас не сканировали, а просто… смотрели. — Ты молодец, — сказала она. Ты замерла с ингалятором у губ. — Что? — Ты не бросила лодку на середине. Не сказала «я не могу». Не ушла. — Уэнсдей сделала паузу. — Это важно. — Это просто работа, — ответила ты её же словами. Уголок её рта дёрнулся. Почти улыбка. Почти. — Не просто, — сказала она. — Для тебя это опасно. Ты знаешь. Но всё равно не бросила. Ты опустила руку с ингалятором и посмотрела на неё в упор. Три секунды прошли. Четыре. Пять. — А вы бы бросили? — спросила ты. — Нет. — Почему? Уэнсдей наклонила голову, и капля воды скатилась с её подбородка на футболку. — Потому что лодки — это не просто лодки. Это чья-то безопасность. Чей-то отдых. Чьи-то жизни, если что-то пойдёт не так. — Она помолчала. — Я несу ответственность. И ты, пока работаешь со мной, тоже. Ты вдруг поняла, что впервые слышишь от неё больше одного предложения. И что голос её стал чуть тише, чуть человечнее. Или тебе просто казалось под стук дождя по крыше. — Вы поэтому здесь? — спросила ты. — Из-за ответственности? — А ты поэтому? — Нет. — Ты усмехнулась. — Я здесь, потому что родителям нужно в Италию. А меня одну оставлять нельзя. Я обуза. Уэнсдей сделала шаг ближе. Ещё один. Теперь вы стояли так близко, что ты чувствовала запах дождя и озера, смешанный с чем-то ещё — горьким, вроде полыни. — Ты не обуза, Синклер, — сказала она тихо. — Ты — человек, который знает свои пределы и идёт дальше них. Это не слабость. Это упрямство. Упрямство я уважаю. Ты смотрела в её глаза — чёрные, бездонные, но сейчас в них не было холода. Было что-то другое. Что-то, чему ты боялась дать имя. — Аддамс… — начала ты. — Уэнсдей, — перебила она. — Наедине. Без отряда. Просто Уэнсдей. — Уэнсдей, — повторила ты, и имя обожгло язык, как глоток чего-то крепкого. Дождь барабанил по крыше. Где-то далеко громыхнуло — уже далеко, уходящая гроза. В сарае пахло мокрым деревом и водорослями. И тобой. И ею. — Нам нужно вернуться, — сказала Уэнсдей, но не двинулась с места. — Да, — согласилась ты, но тоже не встала. Они стояли в полумраке, и тишина между ними была громче любого разговора. Потом Уэнсдей протянула руку. Ты взялась за неё — пальцы оказались холодными, но сильными. Она помогла тебе подняться, и вы замерли на секунду, слишком близко. — Иди первая, — сказала Уэнсдей, отпуская твою руку. — Я закрою. Ты кивнула и вышла под дождь, который уже превратился в мелкую морось. Обратно шла быстро, не оборачиваясь. Но чувствовала взгляд на своей спине — тяжёлый, чёрный, не отпускающий. --- В комнате Йоко ждала с полотенцем и горячим чаем. — Ты пропала на час, — сказала она, помогая стянуть мокрую толстовку. — Я уже хотела искать. — Помогала с лодками. — Одна? — С Аддамс. Йоко замерла с полотенцем в руке. Посмотрела на тебя долгим, изучающим взглядом, который ты видела уже много раз — только раньше он принадлежал Уэнсдей. — Энид, — тихо сказала Йоко. — Будь осторожна. — С чем? — С ней. И с собой. Ты не ответила. Просто взяла кружку с чаем и села на кровать, глядя в окно. Дождь кончился. Сквозь разорванные тучи пробивался закат — багровый, тревожный, красивый. «Уэнсдей», — повторила ты про себя, пробуя имя на вкус. Оно не обжигало больше. Оно грело. --- День шестой. 06:28. Ты встала за две минуты до гудка — больше не было смысла лежать без сна. Спала ты плохо, ворочалась, и Йоко уже дважды просила прекратить скрипеть кроватью. На зарядку ты вышла с твёрдым намерением не смотреть в сторону Уэнсдей. Не получилось. Она стояла на том же месте, что и всегда, — у края воды, руки за спиной, лицо обращено к озеру. Сегодня волосы были заплетены в привычные косы, и ты почувствовала что-то похожее на разочарование. «Она не твоя, — напомнила ты себе. — Она — твоя вожатая. Ты здесь на три с половиной недели. Не влюбляйся в ледяную статую». Но статуя вдруг обернулась и посмотрела прямо на тебя. Ты отвела взгляд. Слишком поздно. — Три круга, — объявила Уэнсдей. — Темп средний. Синклер, бежишь со мной. Йоко рядом ахнула. Агнес присвистнула. Ты просто кивнула, чувствуя, как сердце — не от астмы, нет — начинает биться где-то в горле. Вы побежали. Уэнсдей держалась рядом, не обгоняя, не отставая. Ты дышала носом, стараясь не сбиваться. Получалось. — Сегодня после обеда, — сказала она на бегу, — у нас поход в лес. Ночёвка в палатках. — Я знаю, — ответила ты. — Ты идёшь? — Конечно. — Даже с астмой? Ты бросила на неё быстрый взгляд. Уэнсдей смотрела прямо перед собой, но уголки губ чуть приподняты — ты готова была поклясться. — Особенно с астмой, — ответила ты. — Чтобы вы не думали, что я слабая. — Я не думаю, что ты слабая, — сказала Уэнсдей и прибавила шаг, уходя вперёд. Ты смотрела ей вслед и улыбалась. Впервые за долгое время — искренне, широко, не боясь, что кто-то увидит. Ветер дул с озера, и ты вдохнула полной грудью — глубоко, свободно. И не закашлялась. Впервые. Или не впервые. Может быть, ты просто перестала мешать. День седьмой. 04:15. Лес. Палатка пахла сыростью, пластиком и Йоко — её мятным шампунем, который смешивался с запахом хвои. Ты лежала в спальнике, глядя в брезентовый потолок, и слушала, как за тонкой стенкой дышит лес. Где-то ухала сова, где-то трещали сучья под невидимыми лапами. Дивина спала. Йоко спала. А ты — нет. Поход объявили ещё вчера. Пять километров вглубь заповедника, ночёвка в палатках, костёр, песни — всё как положено. Ты готовилась: положила ингалятор в нагрудный карман, взяла тёплую кофту, даже тетрадь сунула на всякий случай. Родители звонили вечером, и мама сказала привычное: «Только не переутомляйся, дорогая. Если будет тяжело — попросись обратно». Ты сказала: «Хорошо, мам». И соврала. Потому что обратно ты не попросишься. Даже если будет тяжело. Особенно если будет тяжело. Тишина давила. Ты села, нащупала кроссовки, вылезла из палатки. Ночь оказалась холодной — небо чистое, звёздное, без единого облака. Луна висела низко, заливая поляну молочным светом. Костёр почти догорел, только угли тлели оранжевыми глазницами. И возле них — фигура в чёрном. Уэнсдей сидела на бревне, скрестив ноги, и смотрела в огонь. В руке — знакомая кружка с травяным настоем. Она не обернулась, когда ты вылезла, но ты знала, что она заметила. Уэнсдей замечала всё. — Не спится? — спросила она твоим же голосом, которым ты спрашивала её три дня назад. — А вы? — Я никогда не сплю в первую ночь похода. Кто-то должен следить за костром. Ты подошла ближе, села на соседнее бревно — не слишком близко, но и не на другом конце поляны. Угли грели лицо, и ты вытянула руки вперёд, наслаждаясь теплом. — Ты замёрзла, — заметила Уэнсдей. Не спросила. Констатировала. — Немного. — Почему не взяла вторую кофту? — Взяла. Она в рюкзаке. Лень было искать. Уэнсдей повернула голову, и лунный свет упал на её лицо — острое, бледное, с тенями под глазами. Она смотрела на тебя с выражением, которое ты не могла прочитать. Не осуждение. Не жалость. Что-то среднее между любопытством и… беспокойством? — Ты врёшь, — сказала она. — Насчёт лени. — С чего вы взяли? — Потому что ты не ленивая. Ты упрямая. Ты не пошла за кофтой, потому что не хотела шуметь и будить подруг. — Пауза. — Ты всегда так делаешь? Ставишь чужие интересы выше своих? Ты открыла рот, хотела сказать «нет», но замерла. Потому что да. Всегда. С детства. «Не шуми, Энид, у мамы голова болит». «Не капризничай, Энид, папа устал на работе». «Не привлекай внимания, Энид, ты и так слишком заметная». — Вы психолог? — спросила ты вместо ответа. — Нет. Я просто наблюдаю. — И что вы видите? Уэнсдей сделала глоток из кружки, потом поставила её на землю. Повернулась к тебе всем телом — и впервые ты не отвела взгляд. Ты смотрела в её чёрные глаза, и три секунды прошли, и пять, и десять. — Я вижу девушку, которая привыкла, что о ней заботятся как о больной, — сказала Уэнсдей тихо. — И которая ненавидит эту заботу, потому что она напоминает ей, что она не такая, как все. Но при этом ты сама заботишься о других — так, как никто не заботится о тебе. Ты раздаёшь тепло, которого у тебя самой в обрез. Ты замерла. В груди кольнуло — не от астмы, от слов. — Откуда вы… — начала ты и осеклась. — Я сказала: я наблюдаю. — Уэнсдей чуть наклонила голову. — Ты всегда первой предлагаешь помощь. Всегда уступаешь место. Всегда говоришь «я в порядке», когда это не так. И ты улыбаешься. Постоянно улыбаешься. Даже когда тяжело дышать. — А вы не улыбаетесь никогда, — ответила ты. — Потому что мне нечего скрывать. Тишина повисла между ними, тёплая и колючая одновременно. Угли потрескивали. Где-то в лесу ухнула сова — второй раз. — Можно вопрос? — спросила ты. — Да. — Почему вы здесь? Не в лагере. А вообще. Почему вы стали вожатой ледяного контроля? Вы слишком… — ты запнулась, подбирая слово, — слишком серьёзная для этого. Слишком умная. Вы могли бы быть где угодно. Уэнсдей помолчала. Потом посмотрела на небо — на звёзды, холодные и далёкие. — Потому что в моей семье все помогают другим. Но по-своему. Моя мать — адвокат. Отец — спасатель. Дядя — врач. Они не говорят тёплых слов. Они делают. И я тоже. — Она перевела взгляд на тебя. — Здесь я могу быть полезной. Я не умею утешать. Я умею предотвращать катастрофы. Это моё. — И вы предотвращаете? Катастрофы? — Пытаюсь. — Уэнсдей чуть прищурилась. — Но иногда катастрофы случаются внутри людей. И их нельзя предотвратить. Можно только пережить. Ты смотрела на неё и вдруг поняла, что эта женщина — да, женщина, хотя она всего на два года старше — говорит не о лодках и не о расписании. Она говорит о тебе. О твоих лёгких. О твоём сердце. О твоём страхе быть недостаточно хорошей. — Уэнсдей, — сказала ты, впервые без усилия, без внутреннего заикания. — Ммм? — Спасибо. — За что на этот раз? — За то, что не говорите «не напрягайся». Уэнсдей посмотрела на тебя долго. Потом уголок её рта дрогнул — тот самый почти-улыбка, которую ты уже видела в сарае. — Я никогда не скажу тебе этого, — ответила она. — Потому что ты всегда напрягаешься. Это твоя суть. Я могу только сказать — дыши ровнее. Ты усмехнулась — тихо, чтобы не разбудить спящих. — Это уже что-то. — Это всё, что я могу. Они сидели у догорающего костра, и луна ползла по небу, и звёзды гасли одна за другой. Ты не знала, сколько прошло времени — может, час, может, два. Но когда Уэнсдей наконец сказала: «Иди спать, Синклер. Завтра тяжёлый день», — ты кивнула и встала. — Спокойной ночи, Уэнсдей. — Спокойной ночи, Энид. Ты замерла на полпути к палатке. Она назвала тебя по имени. Впервые. Ты обернулась. Уэнсдей снова смотрела в огонь, но ты готова была поклясться — её губы чуть заметно изогнулись. Не улыбка. Но что-то очень близкое. Ты забралась в палатку, застегнула молнию и долго лежала, глядя в темноту, повторяя про себя: «Энид. Она сказала Энид». Имя, произнесённое её голосом, звучало иначе. Оно не было диагнозом. Не было списком ограничений. Оно было просто — именем. Ты заснула под утро, и тебе снилось озеро. Чёрное, спокойное, без единой волны. И ты плыла по нему, не задыхаясь, и кто-то держал тебя за руку — холодный, сильный, надёжный.