Можно я с тобой?

Обычное утро в «ШПАНЕ» началось с того, что Мафаня вызвал всех на уличную территорию. Его голос, усиленный громкой связью, которую он лично подключал к генератору, разнесся над лагерем, заставляя даже птиц замолкнуть на мгновение: — Всем собраться во дворе через десять минут. Это обязательно всем. Голос был спокойным, но в нем чувствовалась та особая интонация, которая не терпела возражений. Интонация человека, привыкшего, что его слушаются с первого слова. Руслан, который как раз возился с травами, развешивая их под потолком медпункта для просушки, замер с пучком ромашки в руках. Сердце на секунду ухнуло в пятки — привычная реакция на неожиданности. Но он тут же взял себя в руки. За несколько месяца в лагере он уже научился отличать тревожные сборы от обычных. Голос Мафани звучал деловито, без паники. Значит, ничего критичного. Он аккуратно повесил ромашку на веревку, отряхнул руки от сухих листьев и вышел на крыльцо. Солнце только начинало подниматься над верхушками сосен, окрашивая небо в бледные тона. Воздух пах хвоей, сыростью и чуть-чуть — дымком из кухни, где Юг уже колдовал над завтраком. Руслан глубоко вдохнул, наслаждаясь этим запахом, к которому за несколько месяцев успел привыкнуть и который теперь ассоциировался у него с домом. Взгляд его сам собой скользнул к вышке у ворот. И сердце пропустило удар — как всегда, когда он видел знакомый силуэт. Даня уже спускался вниз, ловко перебирая руками по перилам. Он дежурил с утра — Руслан знал это, потому что они всегда сверяли графики, чтобы хотя бы краем глаза видеть друг друга днем. Даня двигался быстро, без лишних движения, только уверенная, спокойная походка. Его рыжие волосы отливали медью в лучах восходящего солнца, делая его похожим на какое-то лесное божество — опасное, но бесконечно прекрасное. На секунду их взгляды встретились. Это был короткий, привычный обмен теплом — то, что не требовало слов, но говорило больше любого разговора. Взгляд Дани скользнул по Руслану, проверяя, все ли с ним в порядке, и, убедившись, смягчился. Руслан почувствовал, как внутри разливается знакомое тепло, и едва заметно улыбнулся — только для него, только на миг. А потом они отвели глаза. На людях — только так. Только осторожно. Только чтобы никто не заметил. У главного здания уже собирались остальные. Лида стоял, прислонившись к стене, и лениво попивал что-то из железной кружки, одновременно перебрасываясь короткими фразами с Бугром. Тот, в отличие от расслабленного Лиды, выглядел сосредоточенным — видимо, уже знал, о чем пойдет речь. Лиза вышла из своей комнаты, на ходу завязывая хвост, и встала рядом с Дисой, который, как всегда, молча маячил у нее за спиной. Юг высунулся из кухонного окна, вытирая руки о заляпанный фартук, и с любопытством уставился на происходящее. Даже Каша, который обычно досыпал до последнего, уже сидел на крыльце, кутаясь в слишком большую для него куртку и сонно моргая. Видимо, спросоня не заметил, как надел чужую. Мафанину. Он сидел, утонув в воротнике по самые уши, и его заспанное лицо выражало абсолютное, почти детское спокойствие. Куртка была ему велика размера на три — рукава свисали ниже кончиков пальцев, плечи болтались где-то на локтях, а подол доставал почти до колен. Каша периодически позевывал, прикрывая рот ладошкой, и его сонные глаза щурились на утреннее солнце, словно он никак не мог решить: проснулся он уже или еще нет. Со стороны это выглядело уморительно — будто куртка живет своей жизнью и вот-вот сожрет своего владельца. Но Каша, кажется, не замечал ничего вокруг. Он просто сидел, закутанный в чужое тепло, и ему было хорошо. Куртка пахла Мафаней — табаком, порохом и тем особенным, терпким запахом, который Каша, наверное, мог узнать с закрытыми глазами среди тысячи других. Лиза, проходя мимо, хихикнула и дернула его за слишком длинный рукав: — Володь, ты бы еще Влада попросил тебя на ручки взять. Теплее было бы. Каша смущенно дернул плечом, пытаясь высвободиться, но куртка сидела на нем мешком, и движения получались неуклюжими. Он бросил быстрый взгляд на Мафаню — проверяя, заметил ли тот — и тут же отвел глаза, заливаясь краской до корней волос. Мафаня стоял у внедорожника, делая вид, что углублен в свои бумаги. Но Руслан, наблюдавший за этой сценой со стороны, заметил, как дрогнули уголки его губ, как чуть заметно покачал он головой — не осуждающе, а скорее с той особенной, молчаливой нежностью, которую командир позволял себе только в отношении одного человека в этом лагере. — Воротник подверни, — бросил Мафаня. — Ветер холодный. Продует. Голос его звучал ровно, буднично, но Каша, услышав эти слова, просиял так, будто ему сделали самый дорогой подарок в мире. Он послушно поднял воротник, спрятал нос еще глубже и замер, довольно жмурясь на солнце. Руслан поймал себя на мысли, что улыбается. В этой маленькой сцене было столько тепла, столько молчаливой заботы, столько родного, домашнего уюта, что сердце сжималось от нежности. Мафаня же уже стоял в центре, опираясь на капот старого армейского внедорожника, который служил им и транспортом, и передвижным складом, и просто символом того, что у них есть техника, есть сила, есть возможность выживать. Рядом с ним, прислонившись к дверце, стоял Бугор. Лицо у старшего брата было серьезным, даже хмурым — не то чтобы он часто улыбался, но сегодня в его глазах читалось что-то особенное. Сосредоточенность. Готовность к действию. Руслан подошел ближе, встав чуть поодаль от остальных — старая привычка держаться на расстоянии, от которой он никак не мог избавиться. Даня, уже спустившийся с вышки, занял место рядом с Лизой и Дисой, и Руслан краем глаза видел его профиль, его руки, спокойно лежащие на поясе, его взгляд, устремленный на Мафаню. — Значит так, — начал Влад без предисловий, когда все подтянулись и воцарилась тишина. Его голос — ровный, властный, привыкший командовать — разнесся по двору, не требуя усиления. — Вчера у меня был сеанс связи с координационным центром. Точнее, с тем, что от него осталось. Он сделал паузу, обводя взглядом своих людей. В этом взгляде читалось все: и гордость за то, что они до сих пор живы, и усталость от постоянного напряжения, и спокойная уверенность командира, который знает, что его люди не подведут. — Начальство требует отчет по готовности наших баз к зимнему периоду. — В голосе Мафани мелькнула легкая ирония, когда он произнес слово «начальство». — Формальность, но нужная. Бумажная работа, которую никто не отменял даже в конце света. Он демонстративно показал всем потрепанную папку с засаленными углами и торчащими из нее листами. Хлопнул ею по капоту автомобиля, привлекая внимание. — В отчете куча пунктов. Наличие запасов, состояние укреплений, численность населения. — Он открыл папку, пробежал глазами по списку. — И пункт «Боевая готовность личного состава». При этих словах Лида хмыкнул в кружку, а Бугор чуть заметно усмехнулся. Даже Диса, обычно невозмутимый, повел бровью. — Это значит, — продолжил Мафаня, поднимая глаза на своих людей, — что каждый, кто находится на базе, должен уметь обращаться с оружием, владеть базовыми навыками самообороны и, в случае необходимости, действовать в условиях автономного выживания в лесу. В общем, все то, чем мы и так занимаемся каждый день. Лида отставил кружку на подоконник Югу и широко улыбнулся: — Ну, это мы завсегда. Я с закрытыми глазами любого зараженного уделаю. И с открытыми — тоже, если надо. — Стрелять умеем, — добавила Лиза, коротко глянув на Дису. Тот кивнул — подтверждение, скупое, но весомое. — А я на кухне окопался, — подал голос Юг из окна. — Но если что, я тоже могу. Вон, тесак у меня знатный. И стреляю я, между прочим, не хуже некоторых. — Ты стреляешь, как повар, — фыркнул Лида. — Но попадаешь, да. Юг показал ему средний палец, но беззлобно, скорее для порядка. Мафаня подождал, пока стихнут смешки, и продолжил: — С этим у нас проблем нет. Но проверку нужно провести официально. Поэтому сейчас я лично посмотрю, как каждый из вас владеет оружием и рукопашкой. Первым вызвался Коля Лида. Когда он вышел в центр двора, разминая шею и поигрывая плечами, по собравшимся пробежал одобрительный гул. Этот парень любил быть в центре внимания — и умел это делать. — Ну что, Мафаня, с чего начнем? — лениво поинтересовался Лида, похрустывая костяшками пальцев. — С рукопашки или сразу стрельбу? — Для начала — рукопашный бой, — ответил Влад, доставая из папки чистый лист и огрызок карандаша. — Бугор, выходи, поможешь. Бугор отклеился от дверцы внедорожника и вышел на середину двора. В сравнении с подтянутым Лидой он выглядел настоящим медведем — широкоплечий, высокий. Но Руслан уже знал: в паре они работают идеально, дополняя друг друга. — Без оружия, — уточнил Мафаня. — До первого касания. Лида усмехнулся и чуть присел, принимая стойку. Бугор сделал резкий выпад, пытаясь захватить Лиду за плечи. Но тот словно растворился в воздухе — ушел в сторону, присел, и в следующее мгновение его нога подсекла опорную ногу Бугра. Парень покачнулся, но устоял — опыт позволял. Однако Лида не дал ему времени опомниться. Он рванул вперед, используя инерцию противника, и через секунду уже сидел на спине у Бугра, прижимая его к земле коленом. — Касание, — констатировал Мафаня, делая пометку в листе. — Лида — отлично. Бугор, ты зеваешь. Бугор, поднимаясь с земли и отряхивая колени, только усмехнулся: — Это я разминался просто. Дай-ка я с ним по-настоящему. — Не надо, — остановил его Влад. — Хватит. Лида, стрельба. Коля подошел к импровизированному стрельбищу — старому щиту, на котором висели самодельные мишени из фанеры с нарисованными кругами. Расстояние было приличным — метров двадцать, не меньше. Ему кинули в руки пистолет — обычный Макаров, с потертой рукояткой. Ромадов ловко поймал оружие, даже не глядя на него. Перебросил из руки в руку, привыкая к весу. А потом — выстрелил. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Выстрелы слились в почти непрерывную очередь — так быстро он работал затвором. Когда дым рассеялся, все увидели результат: все пять пуль легли в «яблочко», образовав почти идеальную окружность диаметром сантиметров пять. — Мать твою, — выдохнул Юг из окна. — Лида, ты терминатор, что ли? Лида картинно поклонился, прижимая руку к груди: — Скромно, скромно. Я старался. Мафаня, скрывая улыбку, сделал пометку: «Лида — стрельба: отлично. Рукопашка: отлично». — Бугор, твоя очередь, — сказал он, поднимая глаза. Бугор вышел в центр, но вместо того чтобы принять стойку, подошел к куче хлама у забора и вытащил оттуда свою любимую биту, забитую длинными ржавыми гвоздями. — Я с оружием, — заявил он. — Руками я тоже могу, но это скучно. А бита — это красиво. Мафаня кивнул, разрешая. Бугор встал в центр, чуть согнув колени, и кивнул Лиде, который должен был изображать нападающего. Тот рванул вперед, пытаясь достать Бугра ножом — тупым, учебным, но выглядело убедительно. Бугор не стал уклоняться. Он шагнул навстречу, и бита в его руках описала широкую дугу. Лида едва успел отпрыгнуть — пропусти удар, и мало бы не показалось. Но Бугор не останавливался. Он двигался, как машина для убийств — мощно, неотвратимо, страшно. Каждый удар биты мог бы сокрушить череп, каждое движение было выверено практикой. — Достаточно, — остановил их Мафаня. — Бугор — отлично. Лида, ты жив, считай, повезло. Лида только фыркнул, но спорить не стал. Стрельба у Бугра тоже не подкачала. Он взял автомат, тот самый, что всегда висел у него за спиной, и выпустил короткую очередь. Пули легли кучно, выбив центр мишени. — Бугор — стрельба: отлично, — записал Мафаня. Следующими вышли Диса и Лиза. Они всегда были вместе, и сегодняшний экзамен не стал исключением. — Мы вдвоем, — сказала Лиза, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Мафаня кивнул. Он знал: эту пару разделять нельзя. Они работали как единый организм. Лиза вышла вперед, Диса встал чуть сзади и справа, прикрывая ее спину. Нападать на них вызвался все тот же Лида — он всегда любил тренировки. Лида рванул к Лизе, целясь захватить ее за горло. Но Лиза не стала убегать. Она шагнула вперед, поднырнула под его руку, и в следующее мгновение в горле Лиды оказалась заточка — тупая, конечно, но ощутимая. — Касание, — констатировал Лида, поднимая руки. — Сдаюсь. Мафаня довольно хмыкнул и сделал пометку. Стрельба у Лизы была не хуже, чем у Лиды. Она взяла пистолет, прицелилась — и выбила четыре из пяти возможных очков. Диса, как всегда, молча, показал результат не хуже. — Лиза — отлично. Диса — отлично, — записал Мафаня. Юг вышел следующим, но сразу замахал руками: — Мужики, я повар, а не Рэмбо. Я в рукопашку не полезу, у меня руки для готовки нужны. Но если что, — он вытащил из-за пояса здоровенный тесак для разделки мяса, который всегда носил с собой, — вот этим я любого зараженного на шашлык пущу. А стрелять... Он подошел к стрельбищу, взял пистолет, прицелился — и выбил четыре из пяти. Не идеально, но очень достойно для человека, который «просто повар». — Юг, ты меня удивляешь, — сказал Мафаня, делая пометку. — Хорошо. — Диса гонял, паразит, — улыбнулся Юг. — Говорил: «Если тебя убьют, кто нас кормить будет?» Пришлось учиться. Когда подошла очередь Дани, по двору пробежал тихий, одобрительный гул. Даже те, кто уже отстрелялся и вроде бы мог расслабиться, подтянулись ближе, чтобы посмотреть. Потому что наблюдать за работой Дани всегда было зрелищем — завораживающим, почти гипнотическим. — Даня, — Мафаня поднял глаза от блокнота, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Ты как хочешь: сначала рукопашка или стрельба? — Рукопашка, — ответил Даня, и его голос — низкий, чуть хрипловатый — прозвучал в утренней тишине неожиданно громко. — Размяться надо. Лида, который уже собирался отойти в сторону, услышав это, хмыкнул и развернулся обратно: — О, я составлю компанию. Давно не мерились. — Только аккуратно, — предупредил Мафаня. — Без травм. Это экзамен, а не гладиаторские бои. Лида только отмахнулся и вышел в центр круга, поигрывая плечами. Даня встал напротив — расслабленно, даже лениво, но Руслан, уже научившийся читать его движения, видел, что это только видимость. Каждая мышца Дани была готова к действию, каждый нерв — на взводе. Он просто не тратил энергию зря. — Начинайте, — скомандовал Мафаня. Лида рванул первым — быстро, агрессивно, используя свою коронную тактику: подавить противника скоростью и напором. Он целился в захват, пытаясь обездвижить Даню, прижать к земле. Даня не стал уклоняться. Он шагнул навстречу, перехватил руку Лиды в воздухе, и в следующее мгновение Лида уже лежал на лопатках, а Даня стоял над ним, даже не запыхавшись. Вокруг раздались восхищенные смешки. Лида, поднимаясь с земли и отряхиваясь, только покачал головой: — Ну ёлки-палки, Дань, ты мог бы хоть для приличия поддаваться, чтобы я хотя бы минуту продержался? — Ты продержался, — спокойно ответил Даня. — Целых три секунды. Лида фыркнул, но без обиды — он умел признавать чужое мастерство. Тем более мастерство Дани. — Ладно, давай стрельбу, — сказал он, отходя в сторону. — Посмотрим, как у тебя с этим. Даня подошел к стрельбищу. Ему протянули автомат — тот самый, с которым он обычно ходил на вылазки. Даня взял оружие, и Руслан снова залюбовался этим движением: как привычно легла рукоять в ладонь, как уверенно пальцы легли на спусковой крючок, как ровно, без единой дрожи, поднялся ствол. Даня стоял неподвижно, как изваяние. Секунда. Две. Три. А потом — выстрел. Один. Второй. Третий. Он стрелял не быстро, как Лида, а методично, расчетливо, экономно. Каждый выстрел ложился точно в цель — не просто в мишень, а в самое яблочко, одна пуля рядом с другой. Когда обойма опустела, в мишени зияла аккуратная дыра размером с кулак — все пять пуль легли в одну точку. Мафаня, скрывая улыбку, сделал пометку в блокноте: «Даня — рукопашка: отлично. Стрельба: отлично. Комментарий: чертов терминатор». — Ладно, свободен, — сказал он вслух. Но Даня не ушел. Он обернулся и посмотрел прямо на Руслана. Это была всего секунда — короткая, быстрая, почти незаметная для посторонних. Но в этой секунде было столько, что у Руслана перехватило дыхание. Тепло. Нежность. Даня чуть заметно кивнул — только для него, только для них двоих — и отвернулся, снова становясь тем самым невозмутимым, спокойным Даней, которого знали остальные. А Руслан остался стоять поодаль, чувствуя, как колотится сердце, как горят щеки, как по телу разливается то самое тепло, которое бывает только рядом с ним. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, и поймал на себе любопытный взгляд Лизы. — Ты чего такой красный? — спросила она, проходя мимо. — Жарко, — выдохнул Руслан, отводя глаза. — Солнце печет. Лиза хмыкнула, но ничего не сказала. Только понимающе покачала головой и пошла дальше. А Руслан снова посмотрел на Даню. «Он мой, — снова подумал Руслан, и эта мысль согревала лучше любого солнца. — Он действительно мой. И я сделаю всё, чтобы быть достойным его. Чтобы он никогда не пожалел о своем выборе». Каша вышел последним. Руслан смотрел на него с особым интересом — самый юный, самый, казалось бы, беззащитный. Но когда Лида, который снова вызвался быть нападающим, рванул к нему, Каша не побежал. Он ушел в сторону, пропустил удар, и в следующее мгновение уже сидел на спине у Лиды, прижимая его к земле. — Володя молодец, — одобрительно кивнул Мафаня, и в его голосе послышались нотки гордости. — Лида, хорошо его натаскал. Лида, поднимаясь с земли и отряхиваясь, только довольно ухмыльнулся: — А то. Я из него человека сделаю. — Ты из него убийцу сделаешь, — фыркнул Бугор. — Это одно и то же в наше время, — философски заметил Лида. Стрельба у Каши тоже оказалась на высоте. Он взял пистолет, прицелился — и выбил четыре из пяти, причем промахнулся только потому, что в последний момент дернулась рука — устал после рукопашки. — Каша — отлично, — записал Мафаня. — И рукопашка, и стрельба. Когда все закончили, Мафаня захлопнул папку и удовлетворенно оглядел своих людей. — В принципе, я так и думал, — сказал он. — Вы все отлично подготовлены. Отчет напишу, что база «ШПАНА» готова к любым неожиданностям. Он сделал паузу и перевел взгляд — медленно, неотвратимо — на Руслана. Тот стоял у крыльца медпункта, стараясь быть незаметным, но под этим взглядом почувствовал себя так, будто его высветили прожектором. Внутри все сжалось. — Кроме одного человека, — на выдохе сказал Мафаня. Руслан почувствовал, как щеки заливает краска, как дергается голова — короткий, нервный тик, который он ненавидел больше всего на свете. «Только не сейчас, — взмолился он про себя. — Только не при всех». Но тик прошел так же быстро, как появился, оставив после себя только противное чувство стыда. — Руслан, — Мафаня говорил спокойно, но твердо, без тени насмешки или осуждения. — Ты с нами уже столько времени. Ты наш врач, и мы ценим это. Я сознательно освобождал тебя от всего этого, потому что твоя задача — лечить, а не воевать. Руслан сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Он уже догадывался, что последует за этим вступлением. — Но ситуация изменилась, — продолжил Влад. — Отчет требует, чтобы ВСЕ, кто находится на базе, имели минимальные навыки выживания и самообороны. Если завтра на нас нападут, а ты окажешься рядом со мной, я должен быть уверен, что ты не растеряешься и сможешь защитить себя или кого-то из нас. Хотя бы на базовом уровне. Руслан молчал, переваривая услышанное. Он понимал логику Мафани. Понимал, что это правильно. Но внутри все равно разрастался знакомый, липкий страх. Оружие? Он в жизни не держал ничего серьезнее кухонного ножа. Стрельба? Он даже в тире никогда не был. Рукопашный бой? Он всегда полагался на то, что убежит или спрячется, а не на то, что сможет дать отпор. — Я понимаю, Влад, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но я... я правда не умею. Ни стрелять, ни драться. — Поэтому я и говорю, — кивнул Мафаня, и в его голосе не было упрека, только констатация факта. — Тебя будут учить. Он снова обвел взглядом собравшихся, словно прикидывая, кто лучше всего справится с этой задачей. Лида — слишком жесткий учитель, будет гнать, не жалея. Бугор — хороший боец, но терпения у него маловато. Диса — молчун, объяснять не любит, показывает на пальцах, что для новичка не очень. Взгляд Мафани остановился на Дане. — Даня, — сказал он, и в его голосе прозвучала та особенная интонация, с которой командиры отдают приказы самым надежным. — Ты лучший в том, что касается леса и выживания. И терпения у тебя побольше, чем у некоторых. — Он коротко глянул на Лиду, который сделал вид, что очень занят изучением своей кружки. — Научи его. Чтобы через... ну, скажем, через две недели он мог отличить автомат от гранатомета и не боялся спустить курок. И базовые приемы самообороны — обязательно. Сердце Руслана пропустило удар. Даня? Даня будет его учить? Он рискнул взглянуть на него. Даня стоял неподвижно, его лицо оставалось абсолютно спокойным, только в уголках губ дрогнула едва заметная усмешка — та самая, которую Руслан видел только в их вечера, только для себя. Но сейчас она мелькнула и исчезла, спрятанная под маской обычной невозмутимости. — Сделаем, — коротко ответил Даня. Ни тени сомнения, ни капли удивления. Просто принятие задачи. Как всегда. Руслан выдохнул — и тут же поймал себя на том, что в груди разливается странное тепло. Это была одновременно лучшая и худшая новость. Лучшая — потому что они смогут проводить еще больше времени вместе, и это время будет наполнено смыслом, а не только вечерними посиделками. Худшая — потому что теперь Руслану предстояло показать Дане, какой он на самом деле неуклюжий, неловкий, беспомощный. Показать свою слабость во всей красе. Руслан так и остался стоять у крыльца, чувствуя на себе быстрый, теплый взгляд Дани — и понимая, что, несмотря на весь страх, несмотря на предстоящие трудности, все будет хорошо. Потому что он не один. Потому что они вместе. И этого было достаточно.

***

Тренировки начались на следующий же день. Руслан думал, что Даня будет строгим, требовательным инструктором. Возможно, даже жестким. Вместо этого он столкнулся с бесконечным терпением и спокойствием. Каждый день, ровно в час дня, когда солнце поднималось в зенит и тени становились короткими, Даня появлялся на пороге медпункта. Он никогда не опаздывал — ни разу за все две недели. Просто возникал в дверном проеме, молча кивал, и они шли на стрельбище. Это стало ритуалом, маленькой константой в зыбком мире, где всё остальное могло измениться в любую минуту. Стрельбище находилось в дальнем углу лагеря, у самого забора. Там стояли самодельные мишени из фанеры, обгоревшие и истрепанные пулями, пара ящиков с патронами и старая покрышка, на которой лежали учебные макеты. Место пахло порохом, ржавчиной и нагретой на солнце древесиной. Руслан успел изучить здесь каждый сантиметр, каждую трещину в земле, каждую царапину на мишенях. Но самое главное — здесь пахло Даней. Этим особенным, терпким запахом, который Руслан научился узнавать с закрытыми глазами. Табак. Лес. Порох. И что-то еще, чему нет названия, но от чего сердце каждый раз пропускало удар. — Смотри, — Даня протянул ему учебный пистолет, тяжелый, без патронов. — Это Макаров. Основное оружие. Главное правило — никогда не направлять ствол туда, куда ты не собираешься стрелять. Даже если он не заряжен. Руслан взял пистолет. Руки дрожали. Пистолет казался тяжелым и чужим, куском мертвого металла, который он не знал, куда деть. Металл холодил ладони, пах машинным маслом и почему-то — старой, забытой войной, которой Руслан никогда не видел, но которую чувствовал кожей. — Расслабься, — Даня встал у него за спиной. Его голос звучал тихо, прямо над ухом. Руслан чувствовал тепло его тела даже сквозь одежду — жаркое, надежное, успокаивающее, — Ты держишь его так, будто он вот-вот взорвется. Это просто инструмент. Как твой скальпель. — Скальпелем я людей лечу, — буркнул Руслан, и голос его прозвучал глухо, почти обиженно. — А этим — убиваю. Даня промолчал. Вместо слов он положил свои ладони поверх ладоней Руслана, помогая ему правильно обхватить рукоятку. От этого прикосновения по телу Руслана пробежала знакомая дрожь — та самая, которая не имела никакого отношения к холоду или страху. Пальцы Дани были теплыми, чуть шершавыми, в мелких шрамах, и Руслан чувствовал каждую мозоль, каждую царапину, каждую линию на этих ладонях. — Хватка должна быть уверенной, но не зажатой, — продолжил Даня, игнорируя смущение Руслана. — Рука не должна трястись. Вот так. Он провел его рукой, целясь в воображаемую мишень. Руслан чувствовал тепло его тела за спиной, его дыхание на своей шее — легкое, ровное, такое близкое, что кружилась голова. Мысли путались, расползались, как ртуть, и сосредоточиться на словах Дани становилось почти невозможно. — Ты меня слушаешь? — с легкой усмешкой спросил Даня. В его голосе звучало тепло — то самое, которое Руслан слышал только в их вечера. — Да... да, — выдохнул Руслан, чувствуя, как горят щеки. — Хватка. Не трястись. Даня отстранился, и Руслан сразу почувствовал холод и пустоту. Воздух там, где только что было его тело, казался ледяным, и захотелось обернуться, прижаться, вернуть это тепло обратно. Но он сдержался. Но тренировка продолжилась.

***

Следующие дни были расписаны по часам. Утром — работа в медпункте, днем — час с Даней на стрельбище, вечером — их время, чай и разговоры. Этот ритм успокаивал, давал ощущение стабильности в мире, где всё остальное было зыбким и ненадежным. Поначалу все шло ужасно. Пули летели куда угодно, только не в мишень. Руслан целился, задерживал дыхание, нажимал на спусковой крючок — и каждый раз промахивался. Пули уходили в землю, в забор, в небо, но только не туда, куда нужно. Отдача пугала — каждый выстрел отдавался в руке острой болью, заставляя вздрагивать и зажмуриваться. Руслан злился на себя, на свою неуклюжесть, на тики, которые в моменты напряжения становились сильнее. Особенно тяжело было с тиками. Стоило Руслану немного перенервничать — и голова начинала дергаться, плечо взлетало вверх, пальцы сводило судорогой. В такие моменты он ненавидел себя. Ненавидел за то, что не может быть нормальным хотя бы здесь, хотя бы с Даней. Ему казалось, что Даня должен разочароваться, устать, отвернуться. Но Даня не отворачивался. Он просто ждал. Стоял рядом, молчал, давая Руслану время пережить спазм, а потом спокойно говорил: «Продолжим». Без жалости. Без раздражения. Без того самого взгляда, которого Руслан боялся больше всего. Просто — принятие. Просто — терпение. Просто — Даня. — Не получается, — выдохнул Руслан однажды, опуская пистолет. Руки дрожали, на лбу выступила испарина. — Я безнадежен. Лучше я буду просто лечить, а стрелять... ну, буду бегать. Я быстро бегаю. Всегда быстро бегал. Даня подошел к нему и развернул к себе лицом. В его голубых глазах не было ни капли разочарования, только твердая уверенность. Солнце светило ему в спину, делая рыжие волосы похожими на расплавленную медь, и Руслан на секунду залюбовался — забыл обо всем, просто смотрел на этого невероятного человека, который стоял перед ним. — Послушай меня, Русь, — сказал Даня, и голос его звучал тихо, но веско, как удар колокола. — Никто не рождается с умением стрелять. Я тоже не сразу научился. Лида рассказывал, как в первый раз чуть себе в ногу не выстрелил. Бугор вообще первую неделю мимо забора лупил. Дело не в том, чтобы попасть с первого раза. Дело в том, чтобы не бояться. — Я не боюсь, — попытался возразить Руслан, но голос дрогнул, и он сам понял, как жалко это прозвучало. — Боишься, — спокойно возразил Даня. — Ты боишься самого оружия. Боишься того, что оно делает. И это нормально. Но страх должен помогать, а не мешать. Запомни: ты стреляешь не для того, чтобы убивать. Ты стреляешь для того, чтобы защищать. Себя. Меня. Наших. Он говорил это так просто, так убежденно, что Руслан почувствовал, как внутри разливается тепло. Слова Дани проникали под кожу, согревали, успокаивали. — Попробуй еще раз, — сказал Даня, протягивая ему заряженную обойму. — И не зажмуривайся. Руслан вставил обойму, передернул затвор — это движение уже начинало получаться автоматически, мышцы запоминали, привыкали, переставали бояться. Поднял пистолет, прицелился в мишень. Рука дрожала, но он вспомнил слова Дани: «Страх должен помогать». Вдохнул. Выдохнул. Он представил, что за его спиной стоят Лида, Каша, Юг... и Даня. Те, кого он не хотел бы потерять. Выстрел. Первый. Глухой, громкий, отдавшийся в руке знакомой болью. Руслан не зажмурился — смотрел, как пуля летит, как врезается в фанеру, как оставляет там темную отметину. Не в яблочко. Ближе к краю. Но — попал. Еще один выстрел. И еще. Когда обойма опустела, Руслан опустил пистолет и посмотрел на мишень. Четыре дырки из пяти — в мишени. Не идеально, не красиво, но — результат. Его результат. — Есть! — выдохнул он, оборачиваясь к Дане с такой сияющей улыбкой, что тот невольно улыбнулся в ответ. Солнце стояло высоко, заливая стрельбище теплым золотистым светом. Руслан чувствовал, как по спине течет пот, как дрожат от напряжения руки, как гулко колотится сердце где-то в горле. Но внутри — внутри разрасталось что-то огромное, светлое, почти забытое. Гордость. Он сделал это. Он попал. — Молодец, — сказал он просто, но в этом слове было столько тепла, что Руслану показалось, будто он выиграл мировое первенство. Он стоял, глядя на Даню, и чувствовал, как губы сами расползаются в глупой, счастливой улыбке. Руслан хотел сказать что-то важное, что-то, что передало бы всю благодарность, все тепло, всю любовь, но слова застряли в горле. Да и не нужны были слова. Даня и так всё понимал.

***

После стрельбы были занятия по рукопашному бою. Здесь было еще сложнее. Они тренировались на небольшой поляне за главным зданием, где земля была утрамбована сотнями шагов до состояния почти бетона. Здесь пахло пылью, прелой листвой и потом — запахом усилий, борьбы, преодоления. Руслан уже ненавидел это место и одновременно любил его, потому что именно здесь он чувствовал, как становится сильнее с каждым днем. Даня учил его ставить блоки, уходить от захватов, бить в уязвимые места. Руслан путался, падал, вставал, снова падал. Колени были сбиты в кровь, ладони стерты до мозолей, мышцы ныли так, что по ночам он не мог найти положения, в котором не болело бы хоть что-то. Но Даня терпеливо поднимал его раз за разом. — Не думай, — говорил он, когда Руслан пытался просчитать каждое движение, замирал на секунду, пытаясь вспомнить инструкции. — Тело должно запомнить само. В бою некогда думать. Там только рефлексы. И Руслан старался. Падал, поднимался, снова падал. Иногда хотелось закричать от бессилия, от того, что ничего не получается, что тело не слушается, что тики в моменты напряжения становятся совсем невыносимыми. Но стоило ему поднять глаза на Даню — и он видел в его взгляде не разочарование, не усталость, а ту самую нежность, с какой Даня смотрел на него вечерами в медпункте. И это придавало сил. Поднимало с колен. Заставляло пробовать снова и снова. Они тренировались на территории лагеря, и остальные, проходя мимо, бросали одобрительные взгляды. Лиза, тащившая мешок с припасами, останавливалась на минуту, смотрела, как Руслан пытается вывернуться из захвата Дани, и одобрительно кивала. Диса, выходивший покурить на крыльцо, свистел и кричал: «Давай, Руслан, покажи ему!» Каша, сидевший на вышке, махал рукой и что-то подбадривающе орал, но ветер уносил слова. Лида однажды даже крикнул: «Давай, Тушенцов! Покажи, на что способен!» — после чего Руслан смутился, отвлекся и пропустил удар от Дани, впечатавшись лицом в пыльную землю. — Отвлекся, — констатировал Даня, протягивая ему руку, чтобы помочь встать. В его голосе не было насмешки, только спокойное замечание. — Лида отвлек, — буркнул Руслан, отплевываясь от пыли. — Лида будет отвлекать всегда, — усмехнулся Даня. — И зараженные будут отвлекать. И шум, и страх, и все, что угодно. Твоя задача — научиться не отвлекаться. Руслан кивнул, вытирая пот со лба, и снова принял стойку.

***

Через десять дней упорных тренировок Руслан чувствовал себя уже гораздо увереннее. Он мог попасть в мишень с десяти метров — не всегда в яблочко, но стабильно. Знал, как разрядить и зарядить автомат, как проверить затвор, как определить, есть ли патрон в патроннике. Его руки перестали дрожать, когда он брал оружие, — теперь это было просто действие, привычка, часть реальности. И даже пару раз он сумел вывернуться из захвата Дани, правда, скорее случайно, чем закономерно, но сам факт того, что это вообще произошло, наполнял его гордостью. — Неплохо, — сказал ему Даня однажды вечером, когда они сидели в медпункте и пили чай. За окном уже стемнело, керосинка отбрасывала на стены теплые, пляшущие тени, и комната казалась маленьким уютным островком в океане ночного леса. — Для начала очень неплохо. Мафаня будет доволен. — Спасибо, учитель, — улыбнулся Руслан, чувствуя прилив гордости. Он откинулся на спинку стула, глядя на Даню поверх кружки. В этом вечернем свете, в этой тишине, наполненной только их дыханием и редкими звуками из лагеря, он чувствовал себя абсолютно счастливым. Уставшим, разбитым, с ноющими мышцами и сбитыми костяшками, но — счастливым. Потому что рядом был Даня. Потому что они были вместе. Потому что всё получалось. — Но теория — это одно, — добавил Даня, и его голос стал серьезнее. Та перемена тона, которую Руслан уже научился распознавать — когда Даня переключался с режима «любимый человек» на режим «инструктор». — А практика — совсем другое. На стрельбище мишень не кусается и не бежит на тебя. Она не воняет, не рычит, не пытается впиться зубами в горло. Руслан напрягся. Тепло внутри сменилось знакомым холодком страха. — Что ты предлагаешь? — Давай завтра выйдем за территорию. Ненадолго, в ближний лес, где мы все облазили вдоль и поперек. Там сейчас тихо. Просто прогуляемся. Я покажу тебе, как вести себя в лесу, как читать следы, как обнаружить зараженного до того, как он тебя учует. Как двигаться бесшумно. Где прятаться, если что-то пойдет не так. А заодно... если вдруг кто попадется, сможешь попробовать в деле. Сердце Руслана пропустило удар, потом еще один, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. В деле? Стрелять в живого? Вернее, в того, кто когда-то был живым? В ту оболочку, что еще недавно была человеком с именем, семьей, мечтами? Мысль об этом вызывала тошноту, холодный пот на спине и желание спрятаться, забиться в угол, сделать вид, что этого разговора не было. Перед глазами встали картинки — те, что он видел в интернете, в новостях, в тех страшных роликах, которые никто не хотел снимать, но снимали. Искореженные тела, мутные глаза, открытые рты. Звуки, от которых волосы вставали дыбом. Запах, который он и так знал слишком хорошо. — Дань... — начал он, и голос его дрогнул. Он не знал, что хочет сказать. Может быть: «Я не готов». А может: «Я боюсь». или «Давай не надо». — Я буду рядом, — перебил Даня, словно прочитав его мысли. Он подался вперед, накрыл своей ладонью руку Руслана, сжал — крепко, надежно, обещающе. — Все время. Каждую секунду. Если не захочешь стрелять — не надо. Даже если они будут в метре от нас. Даже если я скажу «стреляй». Если не захочешь — не будешь. Просто посмотришь, как это делаю я. Почувствуешь, как это — быть в лесу, где есть реальная опасность. Но тебе нужно увидеть это в реальности. Почувствовать запах, услышать звуки. Без этого любой тренировочный полигон — пустое место. Руслан молчал, глядя в свою кружку. Чай давно остыл, но он все равно держал ее в руках, чувствуя сквозь керамику остатки тепла. За окном ухнула сова — низко, протяжно, будто предупреждая о чем-то. Ветер качнул ветку, и та скрипнула по стеклу. Страх сжимал внутренности холодными пальцами. Липкий, выматывающий, знакомый до боли. Он чувствовал его физически — как спазм в животе, как дрожь в коленях, как противный привкус металла во рту. Но где-то глубоко, под слоем страха, теплилось любопытство. И доверие. Невероятное, всепоглощающее доверие к человеку, сидящему напротив. К его голосу, к его руке на своей руке, к его обещанию быть рядом. — Хорошо, — выдохнул Руслан, поднимая глаза на Даню. В его взгляде было страшно, было тревожно, было неуверенно. Но было и другое — решимость. Решимость сделать этот шаг. Ради себя. Ради них. Ради того, чтобы быть сильнее. — Пошли. — Завтра на рассвете, — сказал он. — А сегодня — спать. Тебе нужны силы. Руслан кивнул, допил остывший чай и поднялся, чтобы проводить Даню. Но перед тем как уйти, он притянул Руслана к себе, обнял — крепко, надежно, уткнувшись носом в макушку. — Всё будет хорошо, — прошептал он. — Я обещаю.