чужие среди своих

Она стойкая внутри. Никогда не прикрывается улыбкой и не прячет свои настоящие чувства. Вика ровная - ей даже не нужно отстаивать своё мнение среди этих уёбков, потому что она знает: никого не послушает и сделает всё по-своему. Адель считает её интересной личностью. Есть в ней привлекательная черта, которая так и притягивает Шайбакову. В какой-то степени она ей даже завидует. Всё-таки Адель всегда подстраивается под общение девочек и пытается им всем угодить, понимая, что является здесь, как-никак, «чужой». Но чтобы не оказаться изгоем коллектива, нужно каждый раз идти за стаей. Поэтому теперь Шайбакова должна пойти против Вики. К тому же Адель уверена, что детство у Николаевой было тяжелее, поэтому она должна с этим справиться. Она сильная, столько всего пережила - значит, переживёт и это. Адель же всё сама прекрасно понимает. Но где-то глубоко внутри себя за это же и проклинает. *** — Шайбакова, определись уже… ты со мной или против меня? Адель мотает головой, не желая отвечать на её вопрос. Ответ уже давно был ясен: в глубине души - с ней, но снаружи - против. Взгляд отводит и плечами пожимает, мол, «бред не неси». Нельзя же палиться, нельзя же при девочках вслух это спрашивать. Николаева только и умеет людям намёки кидать. Елена Новосёлова пронзает Адель взглядом. Под таким взглядом каждый может признаться в содеянном. Давит сильно. — Против, — коротко и сухо, давая понять, что не намерена при всех позориться. Вика только кивает, глядя вниз. Ответ был простой, но сколько же он значил для самой Николаевой? Сколько же боли причинил ей? Но в ответах она и не нуждалась - потому что прекрасно сама их знала. Причиняя другим боль, она могла утихомирить свою. — Ну к нашей Адельке плохих высказываний не найдётся, — подаёт голос Лидия. Другие соглашаются, на что получают одобрительный кивок от Адель. — Виктория, может, у вас есть что-нибудь ещё добавить? — произносит Елена со своей нежной улыбкой. Адель и Вика встречаются взглядами. Шайбакова смотрит на её руки - на те, что она сжимает так сильно. Ощущение, будто Николаева хочет Адель до крови избить. Приятно, что ещё сказать. — Нет, нету. Адель с облегчением выдыхает. *** Она направляется в привычную гостиную, где обычно никого нет. Место идеально подходит для одиноких людей, чтобы остаться наедине со своими мыслями. В случае Шайбаковой - это единственное место, где можно спокойно покурить. Камер нет, уголок удобный, да и глаза не так жмурятся из-за интерьера. Адель пиздец как уже заебалась с этой тёмной комнатой. Но у розового факультета хуже, так что чёрный ещё можно пережить. И, блять, было ожидаемо, что та самая из «сумерек» займёт идеальный угол Шайбаковой. Потому-что оба знали об этом месте. — Съёбываешь либо отодвигаешься. Николаева даже бровью не ведёт, продолжая сидеть на своём месте с безразличием, лишь раздвигая шире свой белый низ. Штаны, впрочем, принадлежат Адель. Но то ли из-за доброты, то ли из-за её похуизма, Адель не решается поднимать эту тему. Шайбакова всё-таки садится в ближайший угол - ебать какой тесный. Вздохнув, хрипло проговаривает: — Если есть вопросы - обращайся. Могу дать совет либо уебать. Та наконец поднимает свой холодный взгляд, сглатывает и с едва заметной дрожью в голосе произносит: — Шайбакова, с какого хуя ты на их сторону попёрла? Адель не составило бы труда послать нахуй того, кто зовёт её только по фамилии. И доебаться до Виктории с этим же. Но нет - можно подумать, ей не похуй. Пусть зовёт как хочет, лишь бы отзывалась. — Сделала, как должна была, — отвечает сухо. Тут и говорить нечего. Шайбакова - пешка, которая подстроится под девочек, лишь бы не оказаться в числе изгоев. На своей шкуре повидала немало. Единственным адекватным человеком здесь, по её мнению, является только Николаева. С остальными она так и не нашла общий язык. С ними ей до жути некомфортно. — Если тебе с ними хорошо, то оставь меня в покое, — облизывает губы и смотрит наверх Виктория. — Я сама пришла сюда за покоем. Просто кто-то решил моё место занять. — Сдалось мне оно. Виктория подпрыгивает с места и плетётся к двери. Шайбакова только вздыхает и ухмыляется, забавляясь её видом. Лишь бы видеть её уныние каждый день. Слёзы Вики - это нечто страстное. Она показывает их немногим, только своим, поэтому Адель приписывает себя в её список «особенных». Незамедлительно встаёт и рефлекторно тянется рукой, чтобы схватить Вику за локоть, но та сразу отдёргивается. В глазах - чистая ненависть, смешанная с отчаянием. Шайбакова и этот взгляд любит - острый, готовый въебать каждому за мелочь. Руки тянутся к талии, скользя под ветровку Николаевой. Сама прижимается сзади, кладёт голову на её плечо, выдыхая родной запах. Вика, чувствуя кудрявые волосы на шее, запрокидывает голову назад. — Шайбакова, я хотела у тебя спросить ещё одну вещь на психологии. — Валяй. Адель уверена - хуже того вопроса уже быть не может. — Ты случайно не соврала о своей истории? А нет. Оказалось, что может. — Не соврала. «Тебя это ебать не должно», - мысленно проговаривает Шайбакова, посылая её на все три буквы. В жизни она бы на это не решилась. Ей, конечно, было похуй, что думают другие девочки о её прошлом. Но это Николаева. Это же Вика - родная душа в этой суматохе. Разве она не доверяла Адель? Хотя, если честно, она и сама сомневается в доверии к себе. Шайбакова отличается от своих сверстников. От тех, чьи родители ушли ещё с рождения. От тех, чьи пальцы дрожат, хватая пачку сигарет и бутылку алкоголя. Она отличается своей внутренней тоской и усталостью от внешнего мира. Она послушная и всегда стремится к лучшему. У неё была специфичная цель - оправдать ожидания родителей. Но как бы сильно она ни старалась, как бы ни училась, ни усердствовала - всегда оставалась ноша второго места. Поэтому она забила на это хуй и жила как захочет.  Надеясь на теплоту своих родных, в ответ ловила на себе только жестокие взгляды. Если отец ночью приходил домой бухим - нужно было убегать. Не успеешь - придётся терпеть и порезы, и побои. В чём-то вместе с Викой они похожи. Раз за разом, засыпая на грязном полу, она мечтала умереть во сне. Безболезненно и красиво. Потому что не сомневалась: на похороны родители не придут и оплакивать её не будут. Единственное, что они будут делать - проклинать свою дочь всю оставшуюся жизнь и винить всех, кроме себя.