Преданность

— Я убила человека.       Голос больше не дрожал, но три звука вырвались со свистом из грудной клетки. Девушка с силой прижимала чужой мобильный телефон к уху, будто бы пытаясь просочиться сквозь динамик и оказаться по ту сторону, дальше от этого места. Чужое ровное дыхание в трубку обжигало слух, действовало на нервы и выкручивало кости. Он не говорил, но присутствие было почти что осязаемым. Взвешивал слова? Или выверял лживость сказанного?       Грудная клетка Хизер хаотично дрожала, порой казалось асинхронно с дыханием и сердцебиением. Взгляд снова упал на дорогу, на её выпотрошенную сумочку, на нож, с которого дождь слизывал багровые разводы, на труп мужчины, неестественно обмявшего по земле и смотрящий незримо в пустоту навеки. Болезненный приступ освободил разум, стягивая шоры с девичьих глаз и теперь перед ней была тяжелая реальность. Картина, от которой хотелось быстрее избавиться. А ещё это молчание в трубку.       Хизер закричала, надрывая голосовые связки: — Да пошёл ты! Ненавижу тебя! Ненавижу тебя! Чтобы ты сдох!       Кажется лишь в последнюю секунду она услышала голос брата, но рука уже в инерции отбросила телефон прямиком на асфальт. Мобильный телефон с глухим ударом треснул и его экран замертво потух. Впрочем, как и его хозяин. Хизер вцепилась ногтями в кожу своего лица, оставляя полулунные отметины, а зацепим процарапала путь до шеи. — Чёрт! Чёрт! Чёрт! — ногти нещадно сдирали кожу на шее, расковыривая заживший ссадины, открывая миру уродливую синеву некогда наброшенной петли.       Всё катилось к бездну. Она рухнула на колени, недалеко от трупа мужчины, и опустила на бедра окровавленные руки. Жар приступа, от которого пульсировал висок и гудело в ушах, медленно уходил. Как будто мощный, оглушающий двигатель где-то в центре её черепа наконец заглох, оставив после себя хрупкую, звонкую тишину.       Она моргнула снова и снова. Влажный асфальт под ногами – не иллюзия. Он шершавый, холодный, настоящий и капли дождя, которые минуту назад были свинцовыми пулями, посланными небесной артиллерией, теперь просто капли. Они стекали по её щекам, смешиваясь со слезами, кровью или просто с дождём, девушка уже не могла отличить. Каждая капля – крошечный укол реальности.       Тьма вокруг перестала шевелиться, расползаться краями. Хизер застыла. Стены леса по обе стороны узкой дороги – просто деревья. Стволы, мокрые от дождя, тёмная хвоя. Никто за ними не подглядывал. Тишина, которую она слышит теперь — это просто отсутствие звуков ни шепота, ни нашептываний, ни далёких шагов за спиной. Только монотонный, успокаивающий шорох дождя по листве и тихое шипение на асфальте.       Хизер медленно сжимала пальцы, чувствовала, как мелкие камушки вдавливаются в кожу. Боль острая, чистая и ясная, потому что это была её рука, боль и тело, промокшее насквозь, дрожащее от холода, сидящее на асфальте посреди нигде. И тогда приходит осознание, которое накатывало не волной, а тихим, леденящим приливом, поднимаясь от промозглых ступней к горлу. Хизер была одна. Абсолютно и безоговорочно одна. Но было здесь ни ангелов-хранителей, что минуту назад вели с ней тихий спор или демонов, гнавшихся по пятам. Нет даже тени прохожего, как и не было ни единого фонаря с огоньками вдалеке. Только Курокава, тонкая полоска мокрого асфальта, убегающая в темноту в обе стороны, и бесконечный, равнодушный лес. Мир, который был переполнен до краёв сущностями и знаками и Голосом вдруг опустел. Вымер, оставив в нём только одинокое, хрупкое человеческое существо. Девушка подняла голову и дождь падал с небес ей прямо на лицо, смывая последние плёнки бреда. Каждая капля – это подтверждение: ты здесь и это всё, что есть только это.       И в этой ледяной, шокирующей ясности было странное и горькое облегчение. Кошмар закончился и осталась только ночь, лес, дождь и она. Реальность, жестокая в своей простоте и пустоте, но – реальность, потому что её можно потрогать и можно чувствовать, даже если чувствовать нечего, кроме холода и одиночества.       Девушка медленно, с трудом, подтянула к себе колени и обхватила их руками. Не для того, чтобы собрать рассыпающиеся части себя воедино, потому что они уже собрались, болезненно и чётко, а просто чтобы почувствовать границу своего тела. Хоть край себя в этом бескрайнем, мокром мире и Хизер сидела так, слушая, как дождь постепенно стихал, оставляя после себя лишь тиканье воды с листьев и тишину, которая теперь принадлежала только ей. Курокава замерла, уткнувшись подбородком в подтянутые колени. Не было никаких идей, что делать дальше, потому что последняя надежда на брата исчезла и растворилась, как и её приступ. Может Изана и вовсе был выдумкой её расколотой личности, но вот только убитый мужик не был частью иллюзорного мира. Она аккуратно коснулась кончиками пальцев своего лба. Риторический вопрос, брошенный в чертоги разума, отозвался в реальности. «Может и правда брата не существует?»       За спиной раздались шаги: ни один, ни два. Людей было много и Хизер немного выпрямилась, но не успела обернуться, как получила тяжелый удар ботинком в бок. С губ сорвался сдавленный вскрик и девушка повалилась на бок, хватаясь всеми пальцами за место удара. Белоснежные волосы оказались разбросанными по плечам, куртке и луже, а сиреневая радужка глаз задрожала. А напавший тем времен обошел её и присел на корточки прямо перед ней, чтобы ей стоило лишь покосить взгляд выше. — Ну привет, маленькая мышка, — длинные косы из такого положения своими кончиками почти касались мокрого асфальта. Тонкие, изящные пальцы скрыты в белых перчатках. Лиловые глаза сверкали огоньком даже в полной тьме бездонной ночи. — Кто ж знал, что у Генерала такая милая сестренка.       Долговязый парень кончиками пальцев левой руки подтащил за край лезвия нож и играючи и дразня поводил им перед лицом девушки. — Кто… ты? — после криков и истерики говорить стало больно, потому что связки кровоточили и во рту разливался едкий привкус металла.       Но незнакомец не ответил. Хизер подняли на ноги одним рывком за правую руку, но это оказалась не любезная помощь подняться с грязного асфальта. Ее скрутили за руки в позе подчинения, выкручивав плечевые суставы с такой силой, что слезы против воли хлынули из глаз. Долговязый парень поднялся следом и, схватив Хизер за волосы, поднял её голову и сквозь пелену слез, сквозь боль и мрак ночи, перед ней возвышался Изана. Его выцветшие белоснежные волосы прилипали к щекам. Дождь барабанил по плотной ткани красного плаща. А в глазах… Хизер в истерике дернулась всем телом, стоило ей взглянуть брату в глаза. — Давно не виделись, — Курокава говорил спокойно и размеренно, но это спокойствие выкручивало все нутро наружу. Он подался корпусом немного вперед, заглядывая насильно в её глаза, пока Ран Хайтани крепко держал ту за волосы. — Решила вспомнить кровные узы после того, как натворила дел?       Сиреневая радужка глаз брата-близнеца отражала в себе ту самую петлю гниющего плюща на шее Хизер. В них в агонии умирала вся её Вселенная и вся её жизнь и пока Изана терпеливо ждал хоть какого ответа, за его спиной тенью прошел ещё один человек. Он подобрал несколько вещей из вывернутой наизнанку сумки и он тоже был в перчатках. «Не оставляют следов?» Хизер начинала все яснее соображать и это стало её собственной ошибкой. — Я не… — ее перебили, будто бы здесь и не существовало. — Галоперидол? — Хаджиме поднес небольшой фонарик к упаковке, внимательно сканируя написанное своим лисьим взором. — Дата выдачи сегодня и уже пустой, — он повернулся к Изане и демонстративно потряс пустым пузырьком. — На какое дно ты рухнула без меня, — Изана приглушенно рассмеялся, отходя от сестры и вместе с его шагом назад, Ран рывком отпускает волосы девушки.       Он повернулся к ней спиной, приподнял левую руку и раскрыл ладонь, в которую лег нож — то самое орудие убийства. «Он убьет меня?» Хизер отчаянно дернулась, так что вскрикнула от боли в суставах, но стоящий сзади был непреклонен и не терял бдительности. Держал очень крепко, как Стаффорд не разжимал челюсть на плоти человека. — Ну же, милая Хизер, — Изана поднял лезвие ножа к небу, будто бы стремясь во тьме разглядеть его по лучше, но даже собственные яркие глаза не отражались в том лезвии. Голос был приглушенный и почти что убаюкивающим. — Ты должна быть мне благодарна. Я ведь прямо сейчас помогаю тебе.       Курокава резко развернулся и замахнулся ножом. Все произошло слишком молниеносно: стоявший сзади отпустил руки и Хизер, зажмурившись, выставила ладони перед собой, закрывая лицо, вжимая голову в плечи, но из легких вырвался крик, обрывающий голосовые связки снова. Лезвие ножа прошло насквозь ладонь левой руки, которая теперь невыносимо пульсировала. Перед дрожащими зрачками было лишь лезвие, с которого капала её собственная кровь. Такая темная, будто бы сама скверна извергалась наружу. Слёзы заволокли глаза, крик превратился с захлебывающий скулеж. — Ну же, — голос Изаны дрогнул в неком азарте и кривая усмешка исказила его лицо с тонкими и аккуратными линиями. — Молись, как ты это делала всегда! — Прошу… Не убивай… — девушка тряслась, как осиновый лист в ожесточенных порывах ветра, а слёзы непрерывными, кривыми линиями текли по лицу. Голос дрожал вместе со всем телом, а зубы бились друг о друга.       Изаеа рассмеялся и резко дернул нож на себя. Плоть омерзительно чавкнула и Хизер обернула руку к собственной груди, прижимая ладонь к себе. Собственное сердце будто бы уже не билось или же билось очень быстро, но сейчас понять было невозможно, потому что реальность раскачивалась в разные стороны. Курокава боялась сейчас снова отключиться и оказаться в одном из многочисленных сценариев своего кошмара. — М-м, — Хаджиме прислонил указательный палец к уголку губ, рассматривая девушку немного издалека, практически из-за спины Изаны. — Она сейчас отключится. — Думаешь? — Курокава лишь на долю секунды одарил своего казначея задумчивым взглядом, но под удушающее дыхание своей сестры, решил ему довериться в очередной раз. — Тогда последний штрих и потом надо заняться этим, — Изана бесцеремонно указал в сторону трупа безымянного мужика.       Влажный воздух ночи, пропахший озоном и прелой листвой, стоял неподвижной стеной между близнецами Курокава. Глава Поднебесья задумчиво склонил голову, изучая лицо сестры, и в этом движении не было ни любопытства, ни тревоги, лишь тягучая и горькая меланхолия человека, разглядывающего сквозь прожектор собственные воспоминания. Сиреневая глубина ее глаз стала тусклой и невзрачной, а под ними растянулась сеточка усталости, делая взгляд тяжелее самой ночи. Изана стоял так близко и поэтому мог разглядеть каждую деталь этого чужого, искажённого, но до боли знакомого лица. Белоснежные волосы сестры очень длинные, спутанные в колтуны, впитавшие грязь придорожной лужи, тяжёлыми прядями рассыпались по острым плечам, прилипали к влажной ткани на груди, закрывали половину лица и паутиной ложились на спину. Её губы, искусанные до крови с запёкшейся тёмной коркой, были слегка приоткрытыми и сквозь них скользил приглушенный хрип вибрирующих связок. Взгляд Курокавы скользнул ниже и цепкая внимательность Изаны, привыкшего замечать всё до мелочей, выхватила деталь, от которой внутри что-то глухо и болезненно оборвалось. Из-под рукавов промокшей куртки на запястьях виднелись чёрные полосы множественных порезов. Старых, затянувшихся и совсем свежих, ещё не успевших зарубцеваться. Они не были суицидальными, потому что в этом аккуратном, почти каллиграфическом узоре чувствовалась иная, более тёмная природа, но сути это не меняло.       От Хизер — той, кого он когда-то называл сестрой, кем был одержим той особенной, кровной, выжженной на генетическом уровне привязанностью, остался лишь размытый, почти стёртый дождями и временем след. Но эту связь вязкую, как смола, и одержимость невозможно было вырезать из груди ни одним лезвием или выжечь калёным железом. Эта привязанность жила глубоко внутри Изаны, врастала корнями в каждую артерию и пульсировала в унисон с сердцем. И от этого бессилия, от этой невозможности вернуть всё назад, внутри закипала глухая, тяжёлая ярость. Курокава глубоко и со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, словно пытаясь затушить этим вдохом пожар в груди. Мышцы его лица напряглись, желваки заходили под тонкой кожей. Медленно, почти лениво, словно во сне, его правая рука та, что всё это время сжимала рукоять ножа с побелевшими костяшками, пришла в движение. Это не было стремительным выпадом, было нечто более страшное — движение, полное тяжелой, похоронной обречённости. Он ударил сестру наотмашь. Лезвие, блеснувшее в скудном свете темной ночи, вонзилось в человеческую плоть не в попытке убить, а скорее в попытке отсечь этот призрак прошлого, полоснуть по самому дорогому, что ещё связывало его с этим миром, чтобы заглушить физической болью ту, невыносимую пустоту, что разъедала душу. Хизер не издала ни звука, будто бы всю жизнь готовая в такому печальному, но освобождающему исходу. Её тело грузно осело сначала на колени, а потом и весь корпус завалился набок прямиком к ногам родного брата.

***

      Когда я лягу в могилу, Господь, вспомнишь ли ты обо мне? Как ты собираешься помнить меня?       Но монотонные предания в разуме не желали умолкать, лишь сменялись хаотично и липко, словно кадры старой киноплёнки, залитой кислотой. Обрывки прошлого всплывали один за другим, такого далекого, что оно уже казалось безжизненной, выжженной пустошью, где не осталось ни ориентиров, ни теней, ни надежды на дождь. Расколотый разум и расколотая душа — Хизер Курокава слишком долго носила эту душу нараспашку, беззащитно, обнажённо, словно предлагая миру растерзать её в клочья. Но души касался лишь один брат-близнец — Изана Курокава, чьи пальцы без тени сомнения, без капли колебания медленно, но верно стирали эту душу в пыль, в ничто, в ту субстанцию, о которой даже Дьявол не вспомнит на Страшном суде. Где-то на периферии, на самых задворках сознания громко и отчётливо, невыносимо раздался щелчок.       Два вправо. Три влево. Вверх. Вверх. Вправо. Вниз.       И омерзительные, чужие, вязкие слова зациклились в разуме дурной бесконечностью, выкручивая всё нутро агональной судорогой — так выкручивают мокрую ткань, выжимая последнюю влагу. Где-то там, в реальности, которую она уже не различала, Хизер с нечеловеческой силой сжала простыни, впиваясь пальцами в непривычную прохладу шёлка или это внутренняя сторона ладоней горела огнём. Она пыталась вырваться из собственного кошмара, рвалась наружу, задыхалась, но всё повторялось по кругу, закольцовывалось петлёй: молитвы, комбинация, молитвы, комбинация. И ни просвета, ни передышки, ни вдоха.       Чья-то невидимая рука медленно и цепко обвила её горло, смыкая ледяные пальцы на горячей, пульсирующей жилами коже. Мне не нужно твоё сочувствие, — раздалось над ухом и одновременно нигде, из ниоткуда, из самой темноты. Мне не нужно твоё сочувствие.       Кислорода оставалось всё меньше и меньше, а лёгкие начинали гореть адским пламенем, вынуждая тело усилить невыносимую судорогу, биться, рваться, лишь бы вынырнуть из этого кошмара на поверхность, глотнуть воздуха, увидеть свет. Тело Курокавы выгнулось в спине так сильно, что хрустнули позвонки, и она резко завалилась на бок, падая с кровати точно с обрыва в пропасть и пустоту.       Из горла вырвался сдавленный вскрик — или хрип, или вой раненого зверя, а пелена перед глазами не намеревалась сходить, размывая мрачную картинку пространства в какие-то первозданные, бесформенные пятна. Желудок скрутило резким спазмом, и Хизер успела лишь немного приподняться на локтях, как её вырвало сгустками крови — тёмной, почти чёрной в скудном свете, пробивающемся из коридора. В нос ударил отвратительный запах кислоты и металла, смешанный с горечью желчи. Этот рвотный спазм отозвался болью в каждой клеточке её тела, в каждом нервном окончании, в каждом миллиметре измученной плоти. — Оу, бля, какая хуёвая картина! — раздался голос за спиной, но сиреневые зрачки девушки всё ещё бегали по сгусткам крови на полу, разгоняя дыхание до какой-то неимоверной, сумасшедшей частоты. Она не слышала, не понимала и не воспринимала ничего. — Бра-а-ат! Ты там всё уповаешь на Изану, так что она твоя забота!       Ран медленно, вразвалочку, с какой-то неведанной грацией сонного человека, зашёл в комнату, поправляя спутанные, распущенные волосы, кое-како разлепляя лиловый омут глаз. Долговязый, расслабленный, но с той скрытой пружиной в каждом движении, что выдавала готовность к любому повороту событий, он скользнул по лицу Риндо, на котором читалась лишь крайняя степень брезгливости. Хайтани старший цокнул языком, мимолётно закатив глаза к потолку, где плясали тени от уличных фонарей: — У тебя только неделю назад была ночью перебуханная тёлка, неужто не блевала? — в его голосе сквозила ленивая и ядовитая насмешка, но где-то в глубине зрачков, в самой их сердцевине, мелькнуло что-то похожее на изучение и расчётливую оценку состояния сестры Изаны. — Не до такого состояния, — фыркнул Риндо и сделал шаг назад, пропуская старшего брата к девушке, что задыхалась на полу от собственных спазмов по всему телу. — Я наберу ещё транков, чтобы успокоилась.       Ран лишь кивнул, медленно склоняя голову вбок и его пряди волос немного съехали на лицо. Это был ответ «да» в его немом проявлении. Сам парень смотрел на девушку у его ног в одном нижнем белье, перемотанная эластичными бинтами грудная клетка, чтобы сокрыть ту прореху Генерала в виде глубокого пореза на груди. Сейчас лиловый омут глаз вычленял новые и новые детали на теле Хизер, ибо в ночи её притащил в квартиру братьев Хайтани Изана. Бедра, плечи, предплечья, узкая талия — всё было исполосовано шрамами старыми и новыми, которые едва покрылись корочкой заживления. Значит не то что наблевала вызвало отвращение у брата, хмыкнул про себя Ран. Он нагнулся и завел левую руку под живот Курркавы и одним мощным рывком закинул себе на плечо. Жест был очень грубым и болезненным без толики заботы, а с целью переместить её из комнаты в ванную. Когда Хизер буквально сложилась пополам на чужом плече с уст сорвался новый хрип. — Отпусти… — голос лишенный всяких красок и эмоций лег куда-то на обнаженную поясницу Хайтани старшего. — Прошу…       Долговязый ничего не ответил ей, будто бы вообще не услышал чужого голоса за своей спиной. Он зашел с девушкой в ванну, где не менее бесцеремонно, чем брал сестру Генерала с пола, так же поставил её перед раковиной. Хизер кое-как смогла устоять, вцепившись мертвой хваткой за края белоснежной раковины. Перед глазами расплывались собственные руки в шрамах, на тонкой, почти прозрачной коже, под которой сквозь шрамы чернели сосуды, как вспышка молнии прорезающая ночное небо. Хайтани старший тем временем легко запрыгнул на стиральную машину, задумчиво упёршись локтями в свои бёдра. Если брату было омерзительно смотреть на женское тело в шрамах, то у Рана просыпалась иная реакция — толика любопытства, холодного, почти клинического интереса к этому проявлению садизма человека по отношению к самому себе. Или к тому, что кто-то другой делал с ней это систематически, методично, с жестокой последовательностью.       Хизер тем временем подняла взгляд на себя в зеркало. Точка фокуса наконец нашла за что зацепиться — её собственное лицо. Таким бледным Курокава не видела себя никогда: разбитая губа запеклась тёмной коркой, глубокая залежь чёрных кругов залегла под глазами, делая взгляд провальным, бездонным, почти неживым. Сиреневые глаза — блеклые, выцветшие, но всё ещё того же оттенка, что и у него.       Хизер всегда и намеренно избегала зрительной встречи с собственным отражением именно в глазах, потому что прекрасно знала: в этой сиреневой бездне нет ничего от неё. Ни капли, ни искры, ни отголоска той Хизер, что была когда-то, но было так много от брата-близнеца. От Изаны, который стёр её собственную душу, методично, день за днём, прикосновение за прикосновением, слово за словом, который выжег её личность дотла, оставив только эту оболочку — бьющуюся, режущую себя, молящуюся и сходящую с ума оболочку.       Два вправо. Три влево. Вверх. Вверх. Вправо. Вниз.       Комбинация вспыхнула в сознании, даже не спросив разрешения и не постучавшись — ворвалась, проломила хрупкие стены только что обретённой реальности. Зеркало перед ней начало медленно затягиваться рябью, словно поверхность воды, в которую бросили камень. Отражение поплыло, искажаясь, распадаясь на фрагменты.       Господь, вспомнишь ли ты обо мне?       Губы Хизер зашевелились беззвучно, повторяя молитву, которой её научили — или которую она выдумала сама в одном из помутнений. Сиреневые глаза в зеркале смотрели на неё, но это были уже не её глаза, а были глаза Изаны. Пустые, холодные, бесконечно жестокие в своём равнодушии. — Нет, — выдохнула девушка, но голос прозвучал чужим, не принадлежащим ей. — Нет, нет, нет…       Пальцы сильнее вцепились в край раковины, но поверхность под ладонями начала меняться — становилась то горячей, то ледяной, пульсировала, дышала, жила своей жизнью. Кафель на стенах поплыл, складываясь в лица, в гримасы, в знакомые и незнакомые черты. Где-то на грани слышимости, в шуме воды из крана, ей послышался шёпот — множественный, многоголосый, зовущий по имени. Это имя билось о чертоги разума, рассыпаясь с грохотом и поднимая эхо. — Замолчите! —закричала Хизер, зажимая уши руками, но шёпот в голове не умолкал, усиливался, нарастал, превращался в гул, в котором тонули все остальные звуки реальности. — Я вас ненавижу!       Ран настороженно спрыгнул со своей стиральной машины и Курокава через отражение в зеркале видела движение его губ, но слова растворялись в этом нарастающем шуме, не долетая до сознания. Реальность снова трещала по швам, расползалась, обнажая под собой ту самую чёрную, пульсирующую бездну, из которой она только что выбралась. В зеркале, за спиной своего отражения, она увидела их. Множество теней, тянущих к ней руки, раскрывающих рты в беззвучном крике.       Когда я лягу в могилу, Господь, вспомнишь ли ты обо мне? — Я не хочу обратно, — выдохнула Хизер, обращаясь то ли к себе, то ли к теням, то ли к Рану, обхвативший её со спины и насильно вытянув её левую руку, пережав вену. — Пожалуйста, только не обратно…       Но мир уже ускользал и таял, как утренний туман под солнцем и сквозь эту тающую реальность на неё смотрели глаза Изаны — из зеркала, из глубины её собственных зрачков, из самой темноты внутри неё.       Два вправо. Три влево. Вверх. Вверх. Вправо. Вниз.       Комбинация запустилась снова, зациклилась, вгрызаясь в сознание. И Хизер проваливалась в собственный, захлебывающиеся крик, сквозь который проскальзывал и смех. Этот смех сочился из трещин реальности, заполняя ванную комнату ледяной, потусторонней вибрацией. Хайтани младший влетел в небольшое пространство так быстро, как это было возможно — почти спринтерским рывком, от которого дверь с грохотом впечаталась в стену. В его правой руке поблёскивал шприц с прозрачной жидкостью, и он, поправив быстрым, отработанным движением круглые очки на переносице, скользнул двумя пальцами левой руки по сгибу локтя Хизер, нащупывая вену, считая пульс, оценивая состояние с холодной клиничностью человека, для которого такие сцены стали частью рутины. — Ну спасибо, что не как у Санзу, — Риндо кинул куда-то в воздух своё недовольство от сложившейся ситуацией и в этой фразе уместилось всё: и усталость, раздражение, и та особенная, циничная привычка к чужому безумию, что вырабатывалась годами жизни в их мире.       Игла вошла в плоть и пробила вену с тем омерзительным, почти хрустальным звуком, от которого даже у бывалых по коже пробегают мурашки. Риндо для начала потянул поршень на себя и алая, тёмная, вязкая кровь хлынула в шприц, перемешиваясь в диком, стремительном танце с прозрачной жидкостью, чтобы через мгновение под напором ворваться обратно в кровоток Хизер Курокавы. Она обмякла практически сразу. Без перехода и без борьбы — просто стекла, как марионетка, у которой разом обрезали все нити, в руках Рана, который даже не удосужился удержать девушку и сестра Генерала просто рухнула к ногам братьев Хайтани, ударившись коленями и плечом о холодный кафель, даже не почувствовав боли. — Знаешь, — начал Риндо, бросая пустой шприц в раковину, где тот звякнул о фаянс и замер. — За глаза хватает долбаного Харучиё, который взял моду с передозами оказываться тут. Но это, — парень указал лёгким движением руки на тело сестры Главы Поднебесья, распластанное у их ног. — Что за херня?       Хайтани старший лишь медленно повёл плечами лениво, расслабленно, словно речь шла о погоде на завтра. Убрал прядь распущенных волос за ухо, открывая утонченной профиль с сетками линиями скул и хорошо очерченными линиями нижней челюсти. Его лиловый омут глаз был на удивление спокойным, застывшим в мёртвой глади, которая бывала у глубоких озёр перед рассветом. Обычно такие ситуации бесили его до беспредела, до скрежета зубовного, до желания крушить всё вокруг и Риндо никак не находил рационального объяснения этому аномальному, почти пугающему спокойствию. Хайтани младший прищурил взгляд, сканируя лицо брата, и слегка подался корпусом вперёд, сокращая расстояние между ними. — Я чего-то не знаю?       Ран молчал так долго, что тишина в ванной стала почти осязаемой плотной, тягучей, как патока. Где-то капала вода из не до конца закрытого крана, отсчитывая секунды. На полу, у их ног, лежало тело, которое только что вырвали из объятий шизофренического кошмара и это тело дышало неровно, прерывисто, но дышало. — Она не просто сестра Генерала, — наконец выдохнул Ран, и голос его звучал странно глухо и отстранённо, словно он говорил не с братом, а с самим собой. — Она — его отражение, его незавершённость и слабость, вывернутая наружу.       Хайтани старший провёл пальцами по спутанным волосам, убирая их с лица, и в этом жесте сквозила непривычная для него задумчивость. — Ты знаешь, как Изана относится к ней. Эта одержимость не просто так. Он не может её уничтожить полностью, потому что тогда придётся уничтожить и часть себя, а Генерал не готов или не способен. Я пока не знаю, — Ран на мгновение замолчал, глядя куда-то в пустоту, складывая пазл находу. — Но я видел таких, Риндо. Видел таких в дурке, у кого внутри поселился кто-то другой. И этот другой сильнее и громче. Он говорит их голосом, смотрит их глазами, а самого человека уже нет. Есть только оболочка, в которой живёт чужое.       Долговязый парень перевёл взгляд на брата и в этом взгляде не было ни жалости, ни сострадания, ни даже обычного цинизма. — Сейчас она очнётся и не вспомнит, что здесь произошло. Или вспомнит, но это будет как сон — размытый, нереальный, чужой. А через час, через день, через неделю — снова провалится. И так будет всегда. Потому что ту дверь, которую походу открыл в ней Изана, уже не закрыть. Тем более ты сам слышал, как Хаджиме сказал, что она галоперидол весь использовала.       Хайтани старший усмехнулся одними уголками губ. Он слегка опустил взгляд, потому что Риндо был ниже и тогда младший брат тоже понял к чему тот вел своим завуалированным разговором, походивший на монолог. — Поэтому я спокоен, потому что это не лечится, не проходит и не заканчивается. Это просто есть, как факт того, что сегодня дождь или то, что завтра взойдёт солнце. И эта мышка хотя бы стремится убить себя, а не как Санзу, что швыряется на других.       Риндо молчал, переваривая услышанное. Вода всё капала, а Хизер на полу дышала более ровно, глубже и спокойнее. Препарат делал своё дело, возвращая её в ту реальность, где она была просто девушкой с разбитой губой и шрамами на руках, а не вместилищем чужого безумия. — И что будем делать? — наконец спросил Хайтани младший, и в его голосе впервые за вечер проскользнуло что-то, похожее на растерянность.       Ран пожал плечами, так же лениво, как и в первый раз. — То же, что и всегда делает все Поднебесье. Ждать, когда Изана наиграется или когда его сестра сломается окончательно, — долговязый помолчал. — Хотя, глядя на неё, мне кажется, что ломаться уже нечему. Она уже сломана и просто продолжает двигаться по инерции.       В ванной снова повисла тишина. Братья Хайтани стояли над телом сестры своего Генерала, и каждый думал о своём. Риндо — о том, какого чёрта их жизнь превратилась в филиал психиатрической лечебницы. Ран — о том, что в сиреневых глазах Хизер, даже закрытых, даже в беспамятстве, всё равно слишком много Изаны. Слишком много того, от чего порой хочется бежать без оглядки. Но бежать было некуда, потому что все Поднебесье часть чего-то большего, чем группировка, а Ран Хайтани слишком предан Изане Курокаве.