Епитимья для тех, кто не боится бездны

Первое послание Иоанна 4:18

В любви нет страха, но совершенная

любовь изгоняет страх, потому что в

страхе есть мучение. Боящийся

несовершенен в любви

‎— Простите меня, Отче, ибо я согрешил. ‎ ‎— Господь да будет в сердце твоем, чтобы ты мог искренне исповедать свои грехи, — звучит мелодичный голос по ту сторону деревянной стенки. ‎ ‎После этого наступает молчание. Только эхом по конфессионалу разносится постукивание четок, которые Фэн Синь не перестает перебирать в дрожащих руках. Бусины, нагретые его теплом, скользят между пальцами, и он успевает пройтись по половине круга, пока священник вновь не нарушает тишину. ‎ ‎— Отец наш милосерден, но чтобы отпустил он грехи твои, надобно признать их и перед Ним, и перед самим собой. ‎ ‎Фэн Синь прикусывает губу. Он знает эту фразу наизусть, заучил в ней даже малейшие колебания голоса, но ещё ни разу не смог заставить себя ответить. Ему кажется, что отец Му Цин говорит это только из чувства долга, что он и без того прекрасно знает, в чем Фэн Синь не решается признаться вслух. И также прекрасно знает, почему он никогда не решится. От этой мысли мурашки колют затылок, а вдох застывает где-то в горле. ‎ ‎Признаться в грехах? То, что Фэн Синь здесь, и есть его самый большой грех. ‎ ‎Он закрывает глаза и перебирает в пальцах ещё два круга. Му Цин лучше кого бы то ни было понимает, что смысла в этом нет, но терпеливо ждёт столько, сколько положено. А может, причина всему — время, которое Фэн Синь выбирает для посещений. В эти часы церковь выглядит почти заброшенной, разве что старательно выставленные лампады выдают обратное. ‎ ‎Фэн Синь сосредотачивается на звуках чужого дыхания и пугается, когда слышит шумный выдох. Это побуждает его наконец сказать: ‎ ‎— Вот мои грехи, в которых я раскаиваюсь. — Он никогда не говорит «искренне», как его учили. Искренне раскаиваюсь. ‎ ‎Но ложь — это тоже грех. ‎ ‎— Три раза прочтите «Отче наш» и два раза пятидесятый псалом. Поразмышляйте над Евангелием от Луки. ‎ ‎Взгляд непроизвольно скользит к шторке, разделяющей их лица, и ловит призрачные шевеления от этого царапающего душу голоса. Как только царапины начнут заживать, Фэн Синь придет снова. ‎ ‎Му Цин не закрывает решетку, когда по эту сторону Фэн Синь. Сам же он скорее отрубит себе руку, чем закроет её со своей. ‎ ‎— Бог — Отец милосердия, его служением дарую тебе прощение и мир. И я отпускаю грехи твои во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — говорит тот, хотя Фэн Синь не сделал ничего, чтобы заслужить прощение. Он давно перестал в прощение верить. ‎ ‎Му Цин всегда дарует ему освобождение таким тоном, что хочется сорвать шторку и встретиться взглядами, пусть даже в полумгле этой коробки, до мороза по коже напоминающей гроб. Но Фэн Синь сдерживается — разве может он иначе? — и послушно поднимается. Скамейка для преклонения колен скрипит то ли сочувственно, то ли осуждающе. ‎ ‎Хотя иногда кажется, что даже солнце поднимается у него над головой с осуждением. ‎ ‎— Славьте Господа, ибо Он благ. ‎ ‎— Ибо вовек милость Его, — бесцветным голосом отвечает Фэн Синь и, помедлив лишь секунду, за которую снова не сможет себя простить, выходит под равнодушные своды. ‎

***

‎ ‎В воскресенье они всегда приходят на службу с Цзянь Лань. С Фэн Лянь. Фэн Синь так и не смог заставить себя хоть раз произнести это имя, ему всё казалось, будто на язык вешали неподъемный груз каждый раз, когда он пытался. ‎ ‎Когда она переступает порог и прижимает к груди потертый молитвенник, у нее то самое смиренное выражение лица, которое преследует Фэн Синя в кошмарах. Его тошнит, когда он слушает проповедь, ощущая ее плечо в сантиметрах от своего. Тошнит, когда она складывает руки в молитве, и губы ее беззвучно шепчут слова, которые Фэн Синю больше не хватает совести говорить самому. ‎ ‎Как только прихожане начинают расходиться, она с улыбкой подплывает к святому отцу, ведя Фэн Синя под руку. Он не поднимает на Му Цина глаз, не смеет. Ни тогда, когда прикосновение жены выжигает адским пламенем то, что гореть не должно. ‎ ‎Она что-то говорит, просит совета, но Фэн Синь не слышит, только тонет в густом, почти осязаемом запахе ладана. И лишь голос Му Цина отчётливо пробивается сквозь него, как осуждающие лучи через узорчатые витражи под крышей. ‎ ‎— Подумать только, как быстро летит время. Казалось, только что вас венчал, а уже целых два года с тех пор минуло. ‎ ‎Фэн Синь с трудом сдерживается, чтобы не вырвать у Цзянь Лань руку. ‎ ‎— Верно, отец. Не перестаю благодарить Всевышнего за такой подарок. Душа моя никогда не была одинока благодаря Богу, но теперь же я чувствую свое истинное предназначение в служении женой и, если дарует Господь, матерью. ‎ ‎— Это главное, дочь моя. Да будет благословенной ваша семья. — Голос похож на треск окружающих их свечей, и Фэн Синь, вспоминая его, не может сделать шаг на улицу, когда приходит время. ‎ ‎— Иди пока без меня, — бормочет он, всё ещё не поднимая глаз. — Я скоро вернусь. ‎ ‎И слава Господу, Цзянь Лань достаточно благонравная жена, чтобы без каких-либо возражений кивнуть. Любой был бы счастлив разделить с ней жизнь, как однажды сказал Фэн Синю его отец. ‎ ‎Любой был бы счастлив. ‎ ‎Когда он возвращается к алтарю, Му Цин стоит спиной и не оборачивается, будто нисколько не удивившись разносящимся глухим эхом шагам. Низкий хвост ласкает чужую спину, и Фэн Синю всей своей испорченной душой хочется, чтобы тот заскользил между его пальцев, приласкал их тоже переливающимся в отблесках огня шелком. ‎ ‎— Ну как, обдумал Евангелие, Фэн Синь? — спрашивает он, распрямляя складки на корпорале. Накрахмаленный лен хрустит в тишине, пока его пальцы снова и снова проглаживают одни и те же углы — слишком старательно даже для трудолюбивого священника. ‎ ‎— Я думал, исповедь должна сохранять хотя бы подобие анонимности, — отвечает Фэн Синь, но даже не старается разыграть удивление. Он отчего-то всегда чувствовал, что Му Цин далек от притворств в том, что очевидно для обоих. Было лишь вопросом времени, когда он заговорит об их беседах вслух. ‎ ‎Му Цин ещё несколько раз проводит ладонями по безупречно ровному квадрату и наконец оборачивается. Уголки его губ дергаются в улыбке. ‎ ‎— Она была бы более анонимной, не впечатайся твой голос мне в подсознание. Нет ни единого шанса, что я могу тебя не узнать. Да ты и сам ведь это понимал. ‎ ‎При этих словах черные глаза его сверкают, поглощают в свой мрак, будто бездна преисподней. И Фэн Синь тяжело сглатывает, опуская взгляд, но тут же спотыкается о белоснежный воротничок. Тот, кажется, слился бы с такой же бледной кожей, если бы не золотые всполохи свечей, танцующие на его щеках. ‎ ‎— Понимал. ‎ ‎— Все из нас не без греха, — без тени святости продолжает Му Цин, словно у него грехов здесь больше, чем у каждого из прихожан. — Но будет оправдан тот, кто признается во грехе своем, примет его и скажет: «Будь милостив ко мне, грешнику!» ‎ ‎У Фэн Синя картинка плывет перед глазами от ладана. Или от того, как двигается адамово яблоко под колораткой. ‎ ‎— Что люди чувствуют, когда это слышат? Надежду? Свободу? ‎ ‎— Трудно чувствовать свободу, когда даже Бог готов тебя простить, а ты себя нет. Отец милостив к тебе, поэтому тебе следует быть милостивым к себе тоже. ‎ ‎— А как же «всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится», — цитирует Фэн Синь, наблюдая, как губы напротив растягиваются шире. ‎ ‎— Ты читал. Уже похвально. ‎ ‎Верно, читал. Но ему было не обязательно, он бы и без того повторил эту притчу слово в слово. Поэтому приторная чепуха про прощение самого себя никак не укладывается в голове. ‎ ‎— При всем уважении, отец, но ваши слова звучат… как псевдофилософия со страниц дешевых книг по саморазвитию. ‎ ‎Му Цин прикрывает рот ладонью, будто отчаянно хочет засмеяться, вот только покрытые фресками стены слышать смех не привыкли. И, стало быть, к нему не готовы. Так что тот поспешно возвращает себе серьезность и говорит: ‎ ‎— Фэн Синь. Приходи на исповедь не раньше, чем когда будешь готов к милосердию. Тогда в этом будет ценность. — Он разворачивается и делает несколько шагов к внутренним помещениям, а когда касается ручки двери, будто из ниоткуда и отовсюду разом звучит: — Разве это всё не псевдофилософия из дешевой книжки? ‎ ‎Фэн Синю кажется, что ему послышалось. Что с ним заговорил не кто иной, как демон. Но слишком живо звучат отголоски злой иронии, засквозившей холоднее, чем трещины старой церкви. Иронии в устах того, кто не более получаса назад читал пастве проповеди. ‎ ‎Когда перед глазами есть образ, достойный подражания, под ногами всегда остается опора, а в сердце ориентир. Не Господь, но проводник к Господу, который олицетворяет собой святость на святости, добродетель на добродетели. Который не может быть неверным, как и не может грешить. ‎ ‎Но он неверен. Но он грешит. И пол шатается под ногами Фэн Синя, когда он пытается сделать шаг на выход из церкви. Церкви, где он теперь один. ‎ ‎Следующую неделю он пропускает, а в воскресенье говорит Цзянь Лань, что заболел. Ложь — это грех, но чего он стоит по сравнению с ношей, которую Фэн Синь несет на своих плечах уже не один год. ‎ ‎Однако надолго его не хватает. Присутствие Бога теряется, растворяется в звенящих, словно колокол, мыслях, и даже среди расставленных Цзянь Лань по дому икон не получается поймать ни намека на то, что Бог — нечто больше, чем простая иллюзия. Что Му Цин — не иллюзия тоже. ‎ ‎Фэн Синь приходит в дом Божий с рассветными лучами, и лучи эти впервые молчат, не пытаясь выжечь чувство вины. Му Цин за алтарем молчит тоже. Заканчивает протирать лампаду, наливает свежее масло и с чужеродным лязгом возвращает ее на место. Проходит мимо застывшего Фэн Синя в исповедальню, беззвучно прося следовать за ним. И Фэн Синь следует. ‎ ‎— Простите меня, отче, ибо я согрешил, — выучено слетает с языка. ‎ ‎— Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня, — отзываются с обратной стороны, и Фэн Синь вздрагивает от неожиданности. Видимо, Му Цин уловил перемены, раз решил изменить привычный порядок. ‎ ‎Он знает, что на этот раз Фэн Синь пришел не молчать. ‎ ‎— Я не… не читал эту молитву. Я согрешил и не выполнил назначенную мне епитимью. ‎ ‎— Это уже честное признание, начало положено. Не читал, потому что не веришь, что сердце твое может очиститься? ‎ ‎Фэн Синь сжимает губы и не отвечает. ‎ ‎— Чистое сердце не без греха, но без смятения. В нем сила покаяния и смирения перед словом Его. В нем любовь Божья к тебе и Его милосердие. ‎ ‎— Заслуживаю ли я милосердия, если слаб в противостоянии грехам своим? ‎ ‎— Силу ты найдешь в признании. Ведь силу для признания уже нашел, не так ли? За этим ты здесь сегодня. ‎ ‎Старые деревянные стены будто начинают сужаться, потолок опускается, давит на макушку неподъемным грузом, и голова взрывается болью ему в такт. В любви нет страха, — вспоминаются слова, которые бросил как-то Му Цин, будто и не ему вовсе, — но совершенная любовь изгоняет страх. ‎ ‎Нет страха. ‎ ‎Он распахивает пересохшие губы. ‎ ‎— Я каюсь в помыслах, противных целомудрию. В мыслях я согрешил против брака своего, и… В сердце моем зародились чувства, неугодные Господу. ‎ ‎Несколько секунд Фэн Синь оглушен барабанящим по вискам пульсом, но сквозь него доносится судорожный вдох и так смутно, что скорее угадывается, чем слышится на самом деле. А может, он и вовсе привиделся натянутым донельзя нервам, ведь, когда Му Цин начинает говорить, голос его выдержанный и привычно спокойный. ‎ ‎— Искушение — это ещё не грех, но испытание. Тьма начинается там, где кончается борьба, и пока ты не соглашаешься с чувствами, не взращиваешь их в себе, ты всё ещё на свету. ‎ ‎— Знаете, отче, — почти шепчет Фэн Синь, — вы были правы. Я чувствую силу для борьбы, но… ‎ ‎— Но? ‎ ‎И он задерживает дыхание перед тем, как нырнуть в эту разверзнувшуюся бездну. ‎ ‎— Во мне не осталось ни капли желания борьбы. ‎ ‎Волна смеха затапливает эту бездну так резко, что Фэн Синь пугается ее сильнее, чем слетевших с собственных губ слов. Он не успевает отреагировать на скрип двери или гулкий звук шагов, только замечает, как высокие своды искажают эхо во что-то, до ужаса напоминающее дьявольский хохот. ‎ ‎Вот только ужаса в сердце Фэн Синя нет. ‎ ‎Когда распахивается дверь, он подскакивает навстречу, будто только этого и ждал. Его тянет непреодолимо, выворачивает душу наизнанку, и впору бы разорваться на части от желания, когда он видит почти безумную улыбку. ‎ ‎— Во мне тоже. — Глаза Му Цина сверкают отчаянной решительностью, как у человека, что дошел до своего предела и теперь готов на всё. ‎ ‎И Фэн Синь тянет к нему руки прежде, чем понимает, что творит. А когда все-таки понимает, Му Цин уже оказывается прижатым к стене, и он такой теплый, такой живой под губами Фэн Синя. Такой настоящий, словно праведная маска, которая, казалось, срослась с кожей, наконец разбилась в труху, как и маска Фэн Синя. Как и его сердце. ‎ ‎Ему всё чудилось, что поцелуй будет подобен поцелую Иуды, что он предаст тем самым Господа и не иначе, как крыша упадет, чтобы наказать его. Но преданным чувствуется не Бог, а Фэн Синь. Преданным самому себе. Он будто впервые осознает, кто он есть на самом деле, и заново учится дышать. ‎ ‎И учиться дышать с Му Цином одним воздухом на двоих в промежутке между их губами — самое лучшее, что Фэн Синю доводилось пробовать. ‎ ‎— Прости меня, Боже, ибо я согрешил, — шепчет Му Цин в поцелуй. — Согрешил против своих же чувств тем, что не сделал этого раньше. ‎ ‎И даже если он был послан Фэн Синю в испытание самим Сатаной, если он и есть Сатана во плоти, что искушает его душу и уводит от Бога во тьму, Фэн Синь не отстранится ни на секунду. ‎ ‎Потому что ужаса в сердце Фэн Синя нет. Ни перед дьяволом, ни перед Богом. Ни перед самим собой.