Порождение зла

Тишина, что установилась после того злополучного дня с его эхом чужой агонии, была совершенно иного сорта: не умиротворяющая, а натянутая, как струна готовая лопнуть от первого же неверного движения. Мы с Се Лянем танцевали вокруг неё, словно два опытных актёра на сцене собственного дома. Я перестала ощущать те приступы; то ли брат взял себя в руки, то ли я сама выстроила внутри какую-то дамбу, но их отсутствие тревожило почти так же сильно, как и их присутствие. Идиллия стала напоминать тонкий фарфор, на который капнули ядом: красивый, но пить из такой чашки уже не рискнёшь. От этого внутреннего напряжения меня всегда спасал вандализм. Идея вызрела в моей голове, как один из тех ядовитых грибов, что я обожала коллекционировать: поджечь красиво один из храмов братца. Я следила за ним несколько недель, пользуясь тем, что Се Лянь был поглощён обучением Бань Юэ каллиграфии (упражнения дочери всё больше напоминали стратегические карты к грядущему вторжению, но он упорно называл это «иероглифом «спокойствие»). Людей там не было совсем, и я его сожгла. Основательно, с любовью к деталям, не просто подпалила, а превратила в чистый пепел, который развеяла по ветру с чувством глубокого, почти философского удовлетворения. Я вернулась домой на рассвете, пахнущая дымом и победой. На душе было непривычно светло и пусто, словно я наконец-то выскребла до блеска какую-то гноящуюся рану, мучившую меня последние года. Я почти порхала, подходя к нашему дому у моря, с наслаждением представляя себе лицо Се Ляня, когда он почует запах гари и всё поймёт. Я ждала его праведного гнева, его усталых упрёков, нашей очередной словесной дуэли — этого привычного, почти ритуального танца, который всегда следовал за моими выходками. Дом встретил меня неестественной тишиной. Се Лянь сидел не двигаясь за нашим простым деревянным столом, и его поза была настолько безупречной и неподвижной, что стало страшно. Он не повернулся, когда я вошла, хотя не мог не слышать моих шагов. — Ну что, — начала я, скидывая плащ с преувеличенной небрежностью и стараясь, чтобы в голосе звучала привычная бравада. — Ты не поверишь, как я сегодня развлеклась. Один очень скучный архитектурный объект решительно самоустранился с карты местности. Думаю, соседям понравится вид на освободившееся пространство, теперь они увидят море. Он не ответил и не пошевелился, а был абсолютно глух и нем. — Се Лянь? — в моём голосе впервые за много лет прозвучала тревога. Я обошла его, чтобы посмотреть в лицо. И увидела… пустоту. Он смотрел сквозь меня, сквозь стены, в какое-то иное, ледяное измерение, где, казалось, не было ничего, кроме бесконечной тишины. — Что случилось? — прошептала я, и моё сердце, вернее, его демонический суррогат, ёкнул с такой острой силой, что я едва не потеряла равновесие, оперевшись о спинку стула. Он медленно поднял на меня взгляд. Его губы дрогнули, но не для того, чтобы сложиться в слова, в приветствие, в упрёк. Он будто забыл, как говорить. — Где дочь? — выпалила я, лихорадочно озираясь по сторонам, ища её везде. Этот вопрос выдернул его из полного ступора, вернув в нашу реальность. Он очень медленно, мучительно выдохнул, и в этом выдохе был слышен физический звук ломающегося мира. — Вознеслась, — произнёс он. Мозг отказался обрабатывать эту информацию. Слова отскакивали от моего сознания, не задерживаясь ни на мгновение. Я моргнула, пытаясь сбросить наваждение. — Как вознеслась? — переспросила я, и мой собственный голос прозвучал до отвращения беспомощно. — Недавно, — отвечал он с той же бездушной механической точностью. — Очень спокойно. Пока собирала урожай. Я смотрела на него, и по моей коже начал медленно, неотвратимо расползаться ледяной, парализующий ужас. Я кожей ощущала, что в доме нет её присутствия, той тёплой, живой, солнечной энергии, что наполняла каждый уголок, каждый атом воздуха. Здесь теперь была только непроглядная, омерзительная пустота. — Пока… собирала урожай… — я повторила его слова, и они наконец-то долетели до сознания, обжигая их раскалённым железом. — Ты что, издеваешься?! — мой крик прорвал гнетущую тишину, оскорбительно разнесясь по дому. — Как это «вознеслась»?! Люди так не возносятся! Это не так происходит! Он не отреагировал на мой вопль, на мой обжигающий ужас. Его взгляд снова стал отрешенным, пустым, как высохший колодец. — Она просто… подняла голову. Улыбнулась. Это… процесс божественный. Его не остановить. Он просто произошёл. — Божественный?! — я отпрянула от него, как от прокажённого, как от призрака. — Ты, который столько раз говорил, что боги — это просто люди с переоценёнными возможностями, с раздутым самомнением? Ты сейчас называешь это «божественным процессом»?! Это похищение! Это похищение моей дочери! В глазах потемнело от прилива ярости и отчаяния. Воздух в комнате загудел, как сжатая пружина. Стёкла в окнах задрожали, вторя дрожи моей души. Моя ярость, моё отчаяние, моё всепоглощающее чувство бессильной, дикой потери — всё это вырвалось наружу, искажая реальность вокруг меня. — У меня… У меня дочку мою… забрали… — слова сорвались с губ шёпотом, полным такой животной боли, что даже Пустослов в своей будке под баньяном, кажется, съёжился и затих, боясь привлечь к себе внимание этой катастрофы. Се Лянь наконец поднялся. — Ли Лин, успокойся. — Не говори мне успокойся! — взревела я, и пламя вырвалось из моих ладоней. Оно ударило в потолок, опалив балки, оставив на дереве чёрную метку. — Они забрали её! Забрали моего ребёнка! Как они посмели?! — Её не забрали. Она вознеслась, стала божеством, Ли Лин. — Она была божеством здесь! Со мной! — я метнулась к нему, вцепившись ему в грудки, тряся его, как тряпичную куклу. — Мне не нужна какая-то небесная принцесса! Мне нужна моя дочь, которая учила Пустослова гавкать и коллекционировала с тобой ржавое железо! Верни её! Ей всего пятнадцать, — прошептала я, и голос мой срывался, словно ржавая пила по дереву. Я всё ещё вцепилась в его одежду, и мои пальцы дрожали. — Пятнадцать, Се Лянь! Она ещё ребёнок! Она дорисовывала рожки на твоих каллиграфических иероглифах! Какое нафиг вознесение?! Он не отстранился, позволив мне висеть на нём, но его взгляд оставался пустым и отстранённым, будто смотрел на меня из-за толстого слоя льда. — Ей скоро должно исполниться шестнадцать, — поправил он меня тем же монотонным, лишённым всяких интонаций голосом, который сводил меня с ума сильнее любого крика. — В её возрасте многие… — Заткнись о её возрасте! — взревела я, отталкивая его с такой силой, что он отшатнулся и спиной ударился о край стола. Зазвенела посуда. — Я не спрашиваю, во сколько лет обычно отправляются на небеса по твоему проклятому расписанию! Я говорю, что она не должна была уйти! Вообще! Никогда! Нужно в Небесную столицу, — выдохнула я, и это была уже не истерика, а стальное решение. Я выпрямилась, сметая с лица мокрые от слёз пряди волос. — Сейчас же. Мы идём туда и забираем её назад. Се Лянь покачал головой. — Она перемещается и неизвестно, где она сейчас находится. Найти её… это может занять годы. — Годы? У нас есть вечность. — Ли Лин… — Нет! — я прервала его, подойдя вплотную и впившись в него взглядом. — Ты меня не остановишь. Я пойду туда одна, если придётся. Я устрою им такой ад, по сравнению с которым сожжённое Баньюэ покажется утренней зарядкой! Я видела, как в его пустых глазах что-то дрогнуло. Сквозь толщу его собственного горя и шока пробилась тень знакомой тревоги за тот хаос, что я готова была обрушить. — Иди возносись, — прошипела я, тыча пальцем ему в грудь. — Прямо сейчас.