Порождение зла

И снова грибы… Мой верный нож, уже привыкший к здешней влаге и солёным брызгам, с лёгким шелестом прорезал упругую ножку диковинного гриба, больше похожего на инопланетный цветок. Он был ядовито-красным, с жёлтыми крапинками, и местные обходили его стороной. Я же видела в нём эстетику и твёрдое намерение добавить его в свою коллекцию засушенных «ужастиков», которую решила собирать. Мысленно уже представляла, как вернусь к нашему дому и буду сортировать свою добычу под приглушённое ворчание Се Ляня по поводу «потенциальной токсичности» и радостные возгласы Бань Юэ, которая непременно захочет потрогать самый необычный экземпляр. Покинув прохладную тень леса, я направилась к пляжу, где уже виднелись две знакомые фигуры, занятые поиском сокровищ среди песка. Се Лянь, как и предполагалось, сидел на корточках у самой кромки воды, его поза была сосредоточенной, в руках держал какой-то поблёскивающий на солнце предмет — то ли обломок старого стекла, обтёсанный водой до состояния матового камня, то ли осколок фарфора с едва угадывающимся синим узором. Его сумка, эта бездонная вместилище всего «никчёмного и ржавого», лежала рядом, и сегодня её пополнение шло полным ходом. Рядом с ним, как верный оруженосец, сидела Бань Юэ. Нашей «дочери» уже исполнилось десять, и за это время она превратилась из замкнутого и испуганного ребёнка в загорелую, весёлую девочку с парой хитрых искорок в глазах. Прямо сейчас она с энтузиазмом помогала Се Ляню в его «археологических изысканиях». — Папа, смотри, — её звонкий голосок перекрывал шум прибоя. — Это похоже на зуб морского чудовища. Она протянула ему длинный, заострённый и абсолютно чёрный обломок кости, вероятно, принадлежавший крупной рыбе. Черновода-то у нас не водилось, вместо него была я, так что остались мы без сильных морских демонов. Кстати, что там с тем, у кого хотели судьбу отнять — я вообще не в курсе, новости небесные не слушаю, в столицу к богам не лезу. Се Лянь принял находку с тем же серьёзным видом, с каким когда-то выслушивал доклады сановников. — Весьма вероятно, — ответил он, поворачивая «зуб» в руках. — Возможно, эта кость очень редкий экземпляр. Нужно обязательно его сохранить. — Мы его в саду посадим? — тут же оживилась Бань Юэ. — Рядом с тем булыжником, что ты сказал, был алтарем забытого бога плодородия? — Мы выделим ему достойное место, — с невозмутимой важностью пообещал Се Лянь. Я наблюдала за этой сценой, притаившись в тени дерева. Моё мёртвое сердце, этот кусок льда в груди, оттаивало и сжималось от странной нежности. Возвращаясь домой с полной корзиной и лёгким сердцем, я не могла не заглянуть в уголок для призрака. Наш дом, хоть и был полон жизни, имел и своего самого молчаливого обитателя, который, по сути, больше всех должен трындеть. За годы жизни с нами, а точнее существования на моём поводке, он претерпел значительные изменения. Его ядовитая сущность усохла, скукожилась под воздействием бытового спокойствия и, не в последнюю очередь, моих регулярных «воспитательных бесед». Теперь он напоминал не столько сгусток тьмы, сколько полупрозрачную тень, которую в шутку прозвали «нашим домашним привидением». Жил он не в доме, для него соорудили нечто вроде будки под большим баньяном на краю участка. Конструкция была причудливой: Се Лянь использовал для её создания часть своих «сокровищ» — старые поржавевшие цепи (для «антуража», как он говорил), несколько резных досок от разбитой лодки и кусок шёлка, выменянный у заезжего торговца на мои грибы. Пустослов сидел в этом своём «жилище», изредка тихо побулькивая или издавая звук, похожий на шелест засохших листьев. Иногда, когда мимо пробегала ящерица или краб, он шипел. Бань Юэ иногда приносила ему в ракушке свежей воды и с серьёзным видом «кормила» его, а он… он, кажется, даже начал это терпеть. А однажды я увидела, как она пытается научить его… гавкать. — Ну же, — уговаривала она его, сидя на корточках перед будкой. — Скажи «гав»! Папа говорит, хорошие домашние питомцы должны уметь гавкать на прохожих. А ты у нас уже почти хороший! Пустослов в ответ лишь испустил тихий, похожий на пар, вздох. Но не было в нём прежнего яда, лишь глубокая усталость и, возможно, смирение. Когда живешь со мной, то странно с чем-то не смириться. Так, изо дня в день, и складывалась наша идиллия, сотканная из мелочей. Вечер опустился на наш берег, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Мы сидели за простым деревянным столом прямо на песке. Ужин, как всегда, был моей заботой: грибная похлёбка с добавлением местных трав, и рыба, которую Се Лянь поймал утром. Я не могла оценить её вкус в полной мере, но мне нравился сам процесс, алхимия превращения сырых продуктов во что-то пахнущее домом. Бань Юэ, уставшая после дня, полного «научных открытий», клевала носом, облокотившись на стол. Се Лянь аккуратно подхватил её на руки, чтобы отнести в дом. Его движения были удивительно нежными для бывшего бога войны. Я смотрела, как он уходит, его силуэт на фоне темнеющего неба, и ловила себя на мысли, что за всю свою долгую жизнь я не чувствовала такого покоя. Когда он вернулся, мы остались вдвоём, слушая, как море нашептывает свои древние истории. Я перебирала в руках высушенные грибы, а он чинил какие-то свои находки. — Знаешь, — нарушила я тишину, глядя на бесконечную россыпь звёзд над головой. — Иногда мне кажется, что мы украли этот момент у всех, и он принадлежит только нам. — Мы его не украли, — тихо ответил он. — Мы его заслужили, ценой всего, что было до. В его словах не было горечи, лишь констатация факта. Да, цена была ужасна: пепел, кровь, тысячи несправедливостей. Но этот вечер, покой, эта тихая радость Бань Юэ — они того стоили. И в тишине этого совершенного вечера, на волне безмятежного счастья, в голове моей возник вопрос, назревший за сотни лет. Позже, когда ночь полностью вступила в свои права и луна проложила по воде серебряную дорожку, мы всё ещё сидели у потухшего костра. Бань Юэ давно спала в доме, а Пустослов исправно тихо шипел в своей будке. — А вот почему ты называешь меня Ли Лин? — спросила я, и мой голос прозвучал непривычно тихо, почти застенчиво. Он повернулся ко мне, в его глазах мелькнуло лёгкое недоумение. — Ты же сама сказала, что это твоё имя, — ответил он, как нечто само собой разумеющееся. — Так то да, но я твоя жена же, — парировала я, чувствуя, как внутри что-то замирает в ожидании. Он помолчал, глядя на меня, и в его взгляде появилось что-то безмерно тёплое и глубокое. — Самая любимая и единственная жена, — произнёс он, и в этих словах не было ни тени сомнения или иронии, лишь правда. Наступила пауза, я переваривала его слова, и по моей коже пробежали мурашки. — …у нас свадьбы не было, — наконец выдохнула я, внезапно осознав этот абсурдный, упущенный из виду факт нашей пятивековой совместной жизни. Се Лянь замер на секунду, а затем на его лице появилась улыбка, и он развёл руками в комичном жесте. — Я как-то упустил этот момент. — Се Лянь!