Порождение зла

Солнечный свет падал из высоких окон, ложась на старинные свитки и полированные столешницы. Воздух пах старой бумагой, тушью и тишиной, которая была здесь не выжидающей, а почти священной. Се Лянь сидел напротив принца. Его осанка была безупречна, лицо — маска спокойной, почти отрешенной учености. Он был советником Фан Синем — мудрым и бесконечно терпеливым. Таким, каким его знал весь дворец, кроме меня. Я видела, как его палец почти незаметно постукивал по краю стола, когда Цаньцю слишком долго молчал; как взгляд его, устремленный на юношу, был не просто внимательным, а… оценивающим. Он не просто его сейчас учил, а словно изучал. И после истории с Аньлэ это изучение приобрело новый, более горестный оттенок. — Ваше Высочество, — голос Се Ляня был ровным, как поверхность невозмутимого озера. — Мы вчера остановились на стратегиях ведения переговоров с горными кланами запада. Вы составили тезисы? Цаньцю медленно поднял на него глаза. Его взгляд был чистым, но абсолютно пустым, словно чистейшее стекло, за которым ничего, кроме доброты. — Тезисы… — произнес он так, будто это слово было ему совершенно незнакомо. Он повертел в пальцах кисть. — Да, я думал. — И к каким выводам вы пришли? — терпение в голосе Се Ляня было бездонным, как небо. — Горы высоки, — задумчиво произнес Цаньцю. — Облака плывут медленно. Птицы, которые там живут… их песни очень грустные. Наверное, потому, что им трудно дышать. Я, притаившаяся в тени дальней колонны и делающая вид, что изучаю древний свиток с картами звездного неба, едва сдержала смех. Он вырвался тихим, похожим на чириканье, звуком. Взгляд Се Ляня метнулся в мою сторону. В нем на секунду мелькнуло предупреждение, смешанное с долей такого же искреннего веселья, но он тут же вернулся к принцу. — Ваше Высочество, хотя поэтическое восприятие мира, несомненно, украшает правителя, на переговорах несколько более ценятся конкретные предложения по квотам на добычу меди и условиям прохода караванов через перевалы. — А… — Цаньцю наклонил голову, словно советник только что открыл ему великую тайну мироздания. — Они хотят нашу медь? — В некотором роде, да, — Се Лянь не изменился в лице. — Они хотят нашу медь в обмен на их нефрит и безопасность на торговых путях. Как мы можем предложить им такую сделку, чтобы она была выгодна Юнъаню и при этом не унизила их гордость? Цаньцю уставился на чистый лист бумаги перед собой, как будто ожидая, что ответ сам проявится на нем. — Можно… подарить им птиц? — наконец, предложил он. — Чтобы их песни стали веселее. Тогда и дышать им станет легче. На этот раз я закусила губу до крови, ведь боль-то не чувствовалась. Се Лянь закрыл глаза на долгую секунду, на его лице отразилась усталость. Он снова открыл глаза. Они были ясными и спокойными. — Птицы — не валюта, Ваше Высочество. Гордость — тоже. Давайте вернемся к основам, — он подвинул к принцу свиток с цифрами. — Давайте посмотрим на цифры. Я наблюдала за этой сценой, и мое веселье потихоньку угасло, сменившись пониманием. В этом мальчике не было злого умысла Цзихао, его фанатичного блеска в глазах и жажды разрушения. Здесь был… просто другой человек — слишком мягкий, оторванный от реальности, чтобы нести бремя власти. И Се Лянь видел это. Он не пытался его сломать или переделать. Он пытался его… обтесать. Аккуратно, терпеливо, вкладывая в его голову самые базовые понятия, как в каменистую, неплодородную почву. Он делал это, потому что должен был, потому что после провала Аньлэ это было его долгом, его искуплением перед императором, хоть прямого какого-то обвинения нам и не было выдвинуто. Урок подошел к концу. Цаньцю удалился с тем же рассеянным видом, с каким и пришел, оставив после себя легкий запах ладана и нерешенные проблемы с горными кланами. Се Лянь остался сидеть, его пальцы медленно перебирали четки, которые он всегда носил с собой. Его маска советника на мгновение сползла, и на его лице осталась только усталость. Я вышла из тени и подошла к его столу. Не говоря ни слова, поставила перед ним чашку с чаем — не с той травяной бурдой, что он пытался влить в меня утром, а с крепким, черным чаем, который он на самом деле любил. Он взглянул на чашку, потом на меня. В его глазах было вопрос. — Не смей говорить, что это для очищения разума, — предупредила я его. — Иначе вылью тебе на голову. Уголки его губ дрогнули. Он взял чашку, обхватив ее ладонями, словно греясь о ее тепло. — И? — спросила я, облокачиваясь о стол. — Каковы успехи нашего будущего повелителя в искусстве торговли птицами за медь? Он вздохнул и впервые за весь день его плечи немного опустились. — Он… видит мир иначе. — Мир иначе видит тебя, советник, — парировала я. — И, кажется, ты ему нравишься. Он предложил подарить тебя горным кланам? Чтобы твои песни стали веселее? На этот раз он рассмеялся. Тихим, сдавленным смехом, который больше походил на выдох. — Нет. Сегодня, к счастью, нет, — он отхлебнул чаю. — Спасибо. — За чай? Пожалуйста. — Не только, — он посмотрел на меня поверх края чашки. Его взгляд был усталым, но теплым. В нем не было той настороженности, что была раньше. Была… благодарность. За то, что я здесь; что я вижу его не только советником; что я принесла ему этот чай и позволила на секунду перестать быть тем, кем он должен быть. В этой тишине библиотеки, среди запаха старой бумаги и чая, не нужно было притворяться, не нужно было шутить или дразнить друг друга. Можно было просто молчать и в этом молчании было больше понимания, чем в тысячах слов, произнесенных при дворе. Он допил чай и поставил чашку с тихим стуком. На его лице задержалась тень той самой усталой нежности, что появилась после моего «беременного» спектакля. — Император вызывает меня перед обедом, — сказал он, и маска советника медленно возвращалась на свое место, но трещина в виде едва заметной улыбки так и не исчезла. — По поводу расследования. И, как я подозреваю, для деликатных расспросов о… нашем возможном пополнении. Слухи, кажется, достигли самых высоких ушей. — Удачи, — сказала я. — Главное, не подрисуй в официальных отчетах ничего о моем «интересном положении». А то мне придется тебя спасать от последствий твоей же лжи, советник, быстро зачав ребенка. — Я буду предельно осторожен в формулировках, — он поднялся, поправил рукава с той самой привычной, безупречной точностью. — И… Ли Лин? — Да? — я уже ждала какого-нибудь замечания о необходимости вести себя прилично. — На ужин… — он сделал небольшую паузу, и его взгляд стал нарочито серьезным. — Можно что-нибудь острое, без зеленой травы и целебных бульонов для «укрепления жизненных сил». Если я увижу еще один наваристый суп у нашего порога, я могу не выдержать и совершить что-то непоправимое. Я рассмеялась, представляя, как этот величественный советник в ярости выливает бульон в дворцовый пруд. — Обещаю. Только самое острое, что смогу найти. Возможно, даже что-то, от чего у будущего… э-э… наследника… — я поймала его предупредительный взгляд и тут же сменила тактику. — У будущего настроения нашего ужина появятся крылья. Он покачал головой, но уже не мог скрыть улыбку. — Иногда мне кажется, что ты наслаждаешься этим хаосом больше, чем должна бы. — А кто-то же должен, — парировала я. — Иначе твоя жизнь стала бы слишком предсказуемой и скучной, так что благодари своего спасите… Ой. Тут же Се Лянь поцеловал меня в щеку, а затем пошел по своим делам быстро. — Вот же лис… — пробормотала я под нос себе.