Порождение зла

Тишина во дворце после бури оказалась обманчивой. Она не была мирной — она была плотной, выжидающей, словно припудренная тонким слоем праха сожженных надежд и невысказанных подозрений. Воздух больше не дрожал от демонической энергии, но теперь в нем висела тяжесть тысяч неозвученных вопросов и взглядов, быстро отводимых в сторону. Прошло несколько недель. Внешне жизнь в Юнъане вернулась в свое привычное, размеренное русло. Придворные вновь сновали по коридорам, погруженные в бумажные дела и мелкие интриги, но теперь их шепоток стал тише, а глаза — беспокойнее. Император, хоть и не выказывал явного гнева, стал холоднее и недоступнее, а его приказы отдавались с новой, отточенной как лезвие, точностью. Дворец зализывал раны, стараясь не смотреть на то, что произошло в его стенах. Для нас с Се Лянем эти недели стали временем странного, хрупкого перемирия с самими собой и друг с другом. Та ночь, закончившаяся сгоревшими подушками, паникой перед служанкой и нашими истерическими смехом, словно проложила между нами невидимый мост. Он был шатким, местами обгоревшим, но он был. Мы больше не ходили по краю пропасти с завязанными глазами — мы признали ее существование и теперь учились через нее переступать. Иногда его рука, по утрам, лежала у меня на талии, и он не спешил ее убирать, делая вид, что изучает узор на балках потолка. Иногда я лежала, прижавшись лбом к его плечу, и не отодвигалась сразу, притворяясь, что мне так удобнее размышлять о предстоящем дне. Это было странно… Ново… И до чертиков пугающе… Но так приятно… Но самым большим изменением стало то, что мы… заговорили. По-настоящему. Не только колкости и шифрованные послания в присутствии других, не только ночные перешептывания о заговорах, а настоящие, бессмысленные и важные разговоры. Как сегодня утром. — Если ты снова попытаешься подсунуть мне это зеленое месиво, которое ты называешь «полезной овсянкой с душистыми травами с востока», — заявила я, ковыряя вилкой в изысканно сервированной порции. — Я использую его для того, чтобы вырастить грибы. Прямо в твоих рабочих свитках. Се Лянь, облаченный в фиолетовые одежды советника Фан Синя, с невозмутимым видом отхлебнул чай, но уголок его рта дрогнул. — Это не месиво. Это традиционное блюдо для очищения разума и тела. Особенно рекомендовано тем, чья природа склонна к… импульсивности и вспышкам, — он бросил на меня многозначительный взгляд. — Моя природа склонна к тому, чтобы сжечь нафиг всю эту траву вместе с поваром, который осмелился это подать советнику и его супруге, — парировала я, отодвигая тарелку. — Я демон, мое тело очищается пламенем и хаосом, а не вареной зеленью. — Ты также моя супруга, — заметил он, и в его голосе прозвучала та самая нота, которая заставляла мое мертвое сердце делать неуклюжую попытку перевернуться. — И твой рацион волнует придворных. Они уже шепчутся, что ты слишком бледна и, возможно, чахнешь от какой-то странной болезни. — Ага, от болезни под названием «тоска по приличной еде», — фыркнула я, но рука сама потянулась к хлебу. Он наблюдал за этим со странным удовлетворением. — Придворные, похоже, всерьёз решили, что ты беременна, — тихо сообщил Се Лянь, наклонившись ближе и опуская голос, словно раскрывал государственную тайну. — Вот почему они так беспокоятся о твоём здоровье. Я приподняла бровь, глядя на него с неподдельным удивлением и долей иронии: — Ты серьёзно? Они что, совсем офигели? Или думают, что я собираюсь родить в тронном зале? Се Лянь не удержался от улыбки: — Похоже, у них богатое воображение. Но, знаешь, это лучше, чем слухи о том, что ты собираешься сбежать с демонами в лес и основать там новую империю. Я усмехнулась и, поднимая чашку с чаем, сказала: — Надо только у них спросить «зачем мне это нужно?» А то все спрашивают: «Куда делся ещё один непревзойденный демон?» А я не знаю, что отвечать. Ну что ж, если уж я и буду беременна, то только от тебя, чему почему-то ты крайне несогласен, и пусть придворные готовятся к самому эпичному событию в истории Юнъани. А пока я предпочитаю сохранять статус «загадочной и слегка глупой», чем «беременной и слегка сумасшедшей». Он покачал головой, но в его глазах плескалась та самая смесь ужаса и нежности, которая появлялась всякий раз, когда я заводила разговор о детях. За четыреста лет я, кажется, довела его этой темой до состояния условного рефлекса. — Пожалуйста, не поощряй их, — взмолился он, но было уже поздно. Дверь в покои тихо скрипнула, и в проеме возникла фигура одной из самых рьяных сплетниц двора, госпожи Линь, жены министра ритуалов. Ее глаза, словно два подозрительных буравчика, мгновенно сфокусировались на мне, на моей тарелке с нетронутой овсянкой, на моей руке, лежавшей на еще плоском животе. — Советник, госпожа Фан, — она совершил почтительный поклон, но ее взгляд при этом высказал больше, чем тысяча поэм. — Я надеюсь, я не помешала? Просто я хотела лично поинтересоваться… не нуждается ли госпожа Фан в особом питании? Мой личный повар специализируется на целебных бульонах для… хм… укрепления жизненных сил. Я поймала на себе умоляющий взгляд Се Ляня, в котором ясно читалось: «Ради всех богов, не начинай». Что ж… Он сам виноват. Я томно вздохнула, положив ладонь себе на лоб в классическом жесте немощной дамы. — Ах, госпожа Линь, вы так добры… — проговорила я слабым, дрожащим голосом. — Мой бедный, слабый организм… он действительно требует особой заботы в такие… деликатные времена. Возможно, чуть позже я воспользуюсь вашим любезным предложением. Се Лянь закашлялся в салфетку, изображая, что поперхнулся чаем. Его уши стали малиновыми. Госпожа Линь вспыхнула от восторга. Она получила то, за чем пришла — неподтвержденное, но такое желанное подтверждение самых смелых придворных догадок. — Конечно, конечно, дорогая! Я все организую! Никакой овсянки! Только лучшие, самые наваристые бульоны! — Она бросила на Се Ляня взгляд, полный внезапного сочувствия. — Бедный советник, вам, наверное, так тяжело… такое бремя ответственности… — И, намылившись еще больше, она выпорхнула из комнаты, оставив за собой шлейф тяжелых духов и еще более тяжелых намеков. В комнате повисла тишина. Я убрала руку ото лба и подняла на Се Ляня невинный взгляд. — Что? Я же не сказала ничего конкретного. Она сама все додумала. Он опустил лицо в ладони, его плечи слегка тряслись. Сначала я подумала, что это рыдания отчаяния, но через мгновение до меня донесся приглушенный, сдавленный смех. — Боги всемогущие… — прошептал он сквозь пальцы. — Они теперь будут присылать тебе бульоны, вязаные пинетки и советы, как выбирать имя по древним трактатам. — А ты будешь их все пробовать на яд, — весело заключила я. — В качестве тренировки. Смотри, какая полезная для тебя сложилась ситуация. И навыки повысятся, и жена при деле. Он поднял на меня взгляд. Смех исчез, сменившись чем-то более мягким, более глубоким. — Ты совершенно невыносима, — сказал он, но в его голосе не было ни капли гнева. Была лишь усталая, почти что нежная покорность судьбе. Кажется, что ему с Пустословом было бы легче жить, чем рядом со мной, но я, к большому его сожалению, нашла его первой. — Это ты меня такой сделал, — парировала я. — Своими четырьмя веками праведности, это заразительно. Я теперь тоже хочу творить добро… пусть и несколько своеобразными методами. Например, дарить придворным пищу для сплетен — это же своего рода благотворительность. Он покачал головой и, к моему удивлению, протянул руку через стол. Его пальцы коснулись моей руки, лежавшей рядом с чашкой. Прикосновение было легким, быстрым, почти невесомым, но от него по моей коже пробежали мурашки. — Спасибо, — тихо сказал он. Я насторожилась. — За что? За то, что обрекла тебя на вязаные пинетки и целебные бульоны? — За то, что ты здесь, — он отвел взгляд, словно смутившись собственной искренности. — И за то, что… это не скучно. Никогда. Я перевернула ладонь и на мгновение сжала его пальцы. Наш взгляд встретился, и в нем промелькнуло все то невысказанное, что висело между нами с того самого момента, как он нашел меня века назад. — Ну, знаешь ли, — сказала я, отводя глаза и делая вид, что снова интересуюсь своей овсянкой. — Кто-то же должен вносить в твою жизнь немного хаоса, а то ты совсем закостенеешь в своей святости.